8

Халва [CPS] RU
Халва [CPS] RU

Лето кончалось. Августовская жара все еще заставляла туристов и местных жителей держаться в тени и проводить большую часть дня на пляже, но календарь не лгал. В воздухе уже появилось ощущение приближающейся осени, и перелетные птицы начали сбиваться в стаи. Близился к концу перерыв в соревнованиях по гольфу — не за горами было окончание летнего тура.

Казалось, что жизнь Патриции вот-вот должна снова войти в свои берега. Два с лишним месяца утомительных упражнений для ног, рук и пресса не прошли даром — ее тело приобрело свою прежнюю спортивную форму, которую до аварии она воспринимала как что-то, данное ей раз и навсегда.

Ей уже не приходилось целыми днями сидеть дома — с тех пор, как они с Роном первый раз вместе сыграли в гольф, это стало у них традицией. Они ездили в клуб каждый раз, когда Рон был свободен, а когда он был занят, Патриция играла одна или с Барбарой. Постепенно она отказалась от использования электрокара — теперь она уже могла, не уставая, добраться пешком до каждой из восемнадцати лунок.

Недавно она побывала в Нью-Орлеане у доктора Майера. Тот признал Патрицию практически здоровой, хотя продолжал утверждать, что ее спортивная карьера закончена.

Только одна Патриция знала, что сейчас способна играть не хуже, чем до аварии. Она выяснила, что может с успехом компенсировать остаточную слабость в левом колене с помощью тугой повязки, которая предохраняла связки от дополнительного растяжения. Она также научилась выполнять свой знаменитый свинг с меньшей амплитудой движения. Но она прекрасно понимала, что всерьез проверить свои возможности ей удастся только на следующем чемпионате. До этого ей предстояли месяцы упорных тренировок и моральной подготовки. Конечно, Патриции хотелось как можно скорее попробовать себя в настоящей игре, но она убедила себя в том, что восемь месяцев ожидания — ничто по сравнению с угрозой закончить спортивную карьеру раз и навсегда. Она понимала, что если она осмелится еще раз появиться на профессиональном турнире, то должна будет показать все, на что она способна, иначе ей уже не удастся найти в себе смелости заявить свое участие в серьезных соревнованиях.

Проект поля на Сосновом берегу был закончен. Каждая из восемнадцати лунок была тщательно продумана, зарисована и вписана в ландшафт на общем чертеже. Отдавая Рону выполненную работу, Патриция задала давно назревший у нее вопрос:

— Ну, и что с ним будет дальше?

— Теперь нам осталось только получить официальное одобрение, — ответил тот. — Будет назначено заседание комиссии, на котором мне придется долго объяснять этим консерваторам, что это поле для гольфа, а не детская шалость.

Он улыбнулся и продолжил:

— Но не волнуйся, это — мои проблемы. Ты свою часть работы сделала блестяще, как я и предполагал. Уверен, что одобрение твоего проекта — просто дело времени. Как только мне удастся их убедить, ты подпишешь контракт и получишь свои деньги. Я думаю, они компенсируют то, что тебе пришлось пропустить почти весь летний тур. Так что ты сможешь отдыхать и тренироваться до следующей весны.

В его глазах была сосредоточенность, которая всегда появлялась у него, когда речь шла о Сосновом береге. Патриция понимала, что ему нужно будет немало потрудиться и, видимо, пустить в ход все свое обаяние, чтобы убедить комиссию принять ее проект. Но она верила, что Рон сделает все возможное и невозможное для того, чтобы ее идеи были официально признаны.

Патриция уже давно поняла, что работа над проектом сыграла не последнюю роль в ее выздоровлении. И за это она тоже была благодарна Рону. Размышления над чертежами дали ей почувствовать себя творцом и забыть о комплексе неполноценности, который начал развиваться у нее после травмы. Теперь, благодаря физическим и умственным усилиям, она была почти здорова, а это означало, что пришла пора возвращаться в Пенсаколу, тем более что у Дженнифер скоро начинался учебный год. Да и у самой Патриции было достаточно дел дома — надо было встретиться со страховым агентом, связаться с гольф-клубом и сделать еще массу всего.

Казалось, Патриция должна была радоваться тому, что скоро вернется к своей привычной жизни. И так было бы еще каких-нибудь полтора месяца назад, но теперь ее разрывали противоречивые эмоции, и это было самым мучительным из всего, что ей пришлось пережить с момента аварии.

Не успели они с дочерью привыкнуть к счастливой и беззаботной жизни в этом доме, как пришла пора покинуть его навсегда.

Дженни привязалась к этим местам, к Рону, к миссис Стейн, к Барбаре. Девочки целыми днями были вместе, гуляя, играя на берегу и купаясь под присмотром экономки. Они очень сдружились, хотя между ними было несколько лет разницы. Но, во-первых, Дженнифер была развита не по годам, а во-вторых, Барбара явно воспринимала ее как младшую сестренку.

Лето прошло счастливо и спокойно, хотя за все это время только несколько событий нарушили привычный распорядок дня. Все они бережно хранились в памяти Патриции. Например, однажды Рон повез всех пятерых в город смотреть «Унесенные ветром» — любимый фильм Дженни. А как-то раз Патриция, Рон и Дженнифер поехали на велосипедах на пикник. Они провели на природе несколько часов, а потом к восторгу девочки даже покатались на лошадях.

Но лучше всяких развлечений была просто тихая и счастливая совместная жизнь. Патриция прекрасно видела, что ее дочь воспринимает Рона как отца. Они читали вместе каждый вечер, так что теперь Рон знал всех ее любимых писателей, а также был посвящен в то, что девочка сама собирается писать детские книги, когда вырастет. Он помнил имена ее одноклассников и был в курсе всех ее школьных и домашних дел. Всякий раз, когда Патриция видела их вместе, она поражалась их удивительному взаимопониманию. Такое не часто встретишь и между настоящим отцом и дочерью. В каждом жесте и слове Дженнифер проглядывало ее доверие к этому еще совсем недавно чужому ей человеку. Она выглядела такой счастливой, когда гордо восседала у него на коленях, играя пуговицами его рубашки, или просто шла с ним за руку, что у Патриции щемило сердце.

Конечно, Патриция не могла наблюдать за этим равнодушно. То чувство семьи, которое в первые дни ее пребывания здесь казалось ей горячечной фантазией, теперь было реальностью, хотя и напоминавшей сказку, ведь никому в целом мире нельзя было об этом рассказать. Действительно, если Дженни ощущала себя дочерью Рона, то Патриции ничего не оставалось, как чувствовать себя его женой. Но при этом в отличие от Дженни она не могла свободно выражать свои эмоции.

Им даже редко удавалось побыть наедине. Это было всего пару раз: один — когда они вместе поехали в Нью-Орлеан, а второй — когда Рон возил ее в Монтгомери к известному кинезиологу. Но и в эти моменты они все время были на виду, и единственное, что могли себе позволить, это обмен взглядами и соприкосновение рук.

И все же Патриция знала, что внутренняя связь между ними настолько крепка, что никогда даже в самых смелых мечтах о браке она не могла себе такого представить. Возможно, думала она, что именно негласный запрет на выражение чувств и делает эту связь такой прочной. Когда с ними были Дженнифер, миссис Стейн или Барбара, они выражали свою взаимную нежность тайным языком, понятным только им двоим.

Она уже узнала сокровенную красоту его тела, его запах, соленый привкус его поцелуя на своих губах. Теперь она понимала, о чем он иногда молчит, и что означают его фразы, раньше казавшиеся ей загадками.

В его прикосновениях к ее колену она чувствовала ту же нежность, что ощущала той памятной ночью всем своим телом. Те же эмоции она испытывала, когда он подавал ей руку, помогая выти из машины, или поправлял выбившуюся прядь волос. Поэтому каждый день она с тихим восторгом ощущала, что ее окутывает тепло его чувств, как будто они действительно были женаты. Поэтому каждую ночь, когда она лежала в своей постели, ей казалось, что она все еще находится в его нежных объятиях.

Да, Патриция познала восторг тайной страсти, но, узнав ни с чем не сравнимое наслаждение, она узнала и ни с чем не сравнимую боль. Ведь ни она, ни Рон ни разу не говорили о будущем и ни разу не говорили о любви. Их чувства были нежны, романтичны и возвышенны, но они изначально были обречены.

Она прекрасно помнила, что Рон никогда не давал ей понять, что она нужна ему. Это она сделала первый шаг, потому что больше не могла сдерживать свои желания. Теперь она расплачивалась за это. Она понимала, что не имеет никакого права претендовать на него, ведь он уже заплатил за свою свободу одному ему известную цену, порвав когда-то со своей семьей. Она знала, что только он вправе распоряжаться этой с трудом завоеванной свободой и своей жизнью.

Рон был не из тех мужчин, которые мечтают о женитьбе. Прекрасно это зная, Патриция испытывала одновременно спокойствие и отчаяние. Она позволяла себе принимать все, что исходило от него: его мягкий юмор, его нежность, его дружескую привязанность, но заставляла себя чувствовать в его молчании только очевидность того, что у их отношений нет будущего, и что она не имеет права на него претендовать. И, возможно, говорила она себе, нежность в его глазах означает в основном благодарность за ее самоотречение.

Он, словно мощное дерево, вокруг которого она, больная и беспомощная, обвилась плющем, напоил ее своей силой. И теперь, когда Патриция была здорова и опять стала самой собой, она должна была напрячь все свои душевные силы, всю свою волю, чтобы отпустить его.

И вот наконец с отчаянием в сердце она решила, что настало время сделать то, что представлялось ей неизбежностью.

Занятия в школе начинались в последнюю неделю августа. Однажды Патриция и Дженни, пряча друг от друга глаза и стараясь казаться беззаботными, выбрали день отъезда. С этого момента жизнь перестала быть такой как раньше. На всем отныне лежала печаль расставания, и ничто уже не могло радовать так, как еще несколько дней назад. Обе понимали, что теперь навсегда должны покинуть этот красивый дом, который дал им приют в трудную минуту. Особенно грустно становилось Патриции при мысли, что придет день, когда дом Рону надоест и он продаст его. Но часть ее души навсегда останется здесь, похороненная и забытая где-нибудь на чердаке как старая и никому не нужная вещь.

В эти последние дни перед отъездом Рон был необычайно весел и шутил, не переставая, и Патриция не могла понять, делал ли он это из солидарности с ними и чувства такта, или пытался таким образом скрыть собственную печаль.

— Только представь себе, — сказал он как-то Дженни, — ты уже будешь в средней школе, и все младшеклассники просто поумирают от зависти. Чувствуешь ли ты себя достаточно взрослой, чтобы быть ученицей четвертого класса?

— Конечно, чувствую, — ответила Дженнифер. — Потому что Эбби Хогарт тоже будет в четвертом классе, а уж если она это может, то все остальные — тем более.

Сердце Патриции разрывалось всякий раз, когда она видела их вместе. У ее дочери никогда не было отца. Единственным близким знакомым ей мужчиной был Джерри Малком, всегда посылавший девочке подарки на день рождения и поздравлявший по телефону с Рождеством, но Джерри годился ей не в отцы, а в дедушки. И Дженнифер безропотно терпела свое положение ребенка матери-одиночки. Казалось, что Патриция страдала больше, чем ее дочь, когда Дженни была в компании детей, у которых были и мать и отец. Сознавая свою вину перед девочкой, она надеялась только на то, что, будучи ребенком от распавшегося брака и зная, как дорого он обошелся ее матери, Дженнифер сама будет осмотрительнее в своей будущей взрослой жизни.

У Дженни всегда была только мама, и она была для нее всем. Но теперь девочка так естественно и доверчиво привязалась к Рону, так привыкла за это лето быть с ним, что потерять эту дружбу будет для нее тяжелым ударом.

Последнее утро было теплым и ясным. Во время прощального завтрака Рон все время шутил, пытаясь поднять всем настроение, но Дженнифер сидела притихшая и не реагировала на его шутки, а у Патриции просто слезы наворачивались на глаза.

— Я хочу, чтобы у вас было от меня что-нибудь на память, — сказал Рон после того, как они выпили кофе. Он ушел, а через пару минут вернулся и вручил каждой из них красивый сверток.

Дженни развернула свой подарок и обнаружила в коробке игрушечного медвежонка с золотистой шерсткой.

— Я назову ее Салли, — не думая ни минуты, сказала девочка, одновременно давая зверю имя и определяя его пол.

— А теперь ты, — сказал Рон, поворачиваясь к Патриции.

Она нехотя развернула свой сверток и увидела маленький футляр, в котором лежала изящная золотая цепочка с кулоном в виде значка «№ 1».

— Спасибо, Рон, — тихо сказала Патриция.

— Помни, — произнес он, — это часть нашего соглашения. Я как-то говорил, что намерен позаботиться о том, чтобы после этой передряги ты смогла играть еще лучше, а я отвечаю за свои слова. Так что ты мой должник и рассчитаешься только тогда, когда в честной борьбе завоюешь первое место на чемпионате.

И с самой доброй и ласковой улыбкой, какую ей приходилось видеть на его лице, Рон застегнул цепочку у нее на шее. Патриция, борясь со слезами, смогла только кивнуть головой. Она бы никогда не решилась сказать ему, что с радостью проиграла бы тысячу турниров, если бы это могло его вернуть.

Но он уже не мог вернуться. По его глазам она ясно видела, что он прощается с ней, и не было смысла делать вид, что она этого не понимает.

Поэтому Патриция судорожно сжала в руке кулон, последний знак его внимания к ней, пытаясь заставить себя не думать и не надеяться, что он значит больше, чем сказал Рон.

Через несколько минут они стояли около дома рядом с новой машиной, которую Анжела пригнала несколько дней назад. На заднем сиденье лежали новые клюшки и связка детских книг, частично привезенных Дженни с собой, а частично подаренных Роном.

— Обещай мне заботиться о маме, — сказал он, последний раз поднимая ребенка на руки и прижимая к своей груди. Девочка молча кивнула и поцеловала его в щеку.

Потом наступила очередь Патриции. Он притянул ее к себе, и она ощутила волну исходящего от него тепла. Она обняла его, боясь не справиться с собой и обнаружить свои чувства при дочери. Ее дрожащая рука украдкой погладила его затылок под волосами, как будто в последнюю секунду она пыталась сообщить ему что-то такое, что могло бы все изменить. Потом посмотрела ему прямо в глаза, печально улыбнулась и, не сказав ни слова, повернулась, чтобы сесть в машину, где ее уже ждала Дженнифер.

Они молча выехали на дорогу, по которой так часто ездили и ходили этим летом. Берег был пуст в этот ранний час, и Патриции показалось, что ему тоже грустно расставаться с ними. Внезапный импульс заставил ее посмотреть в зеркало заднего обзора. Рон стоял возле дома, скрестив руки на груди, и глядел им вслед. Она подумала, что, возможно, видит его в последний раз.

Не в силах больше смотреть на него, она повернула голову и с тоской уставилась на дорогу впереди. Но краем глаза Патриция заметила, что Дженни беззвучно плачет, уткнувшись в золотистую шерстку своего нового медвежонка.

Почувствовав взгляд Патриции, девочка гордо отвернулась и украдкой вытерла слезы. Потом она с равнодушным видом повернулась обратно и всю дорогу до дома избегала смотреть на мать.

Оглавление