***

Сборник

В небе фронтовом. Сборник воспоминаний советских летчиц 

участниц Великой Отечественной войны

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Из предисловия: Жили-были девчонки… Смешливые и серьезные, бойкие и застенчивые, московские и калужские, сибирские и уральские. Почти взрослые, почти самостоятельные, они мечтали о большой, яркой, интересной жизни, готовились стать инженерами и артистками, учить детей и строить заводы, путешествовать и выводить новые сорта пшеницы. Но пришел час испытаний — на родную землю ступил кованый сапог врага. В лихую годину мать Родина позвала их — и они надели солдатские шинели, стали санитарками, строителями укреплений, зенитчицами, связистами, летчиками.

Содержание

А. Маресьев. Память сердца

М. А. Казаринова. Родина зовет!

А. М. Березницкая. Первые дни

На пикирующих бомбардировщиках

Боевой путь 125-го гвардейского бомбардировочного авиационного Борисовского орденов Суворова и Кутузова полка имени Героя Советского Союза Марины Расковой

В. В. Марков. Горжусь боевыми друзьями!

Г. Ф. Ольховская. Отважная эскадрилья

Г. Д. Ломанова. Боевые эпизоды

А. Д. Еременко. Жизнь за товарища

А. М. Березницкая. Снайперский экипаж

Г. М. Волова. Наши вооруженны

Д. А. Чалая. На посту!

Е. А. Мигунова. Беспримерный бой девятки

В. Ф. Кравченко. Бомбы ложатся в цель!

Г. И. Джунковская. Выдержка и хладнокровие

М. И. Долина Прыжок из пламени

Л. Ерусалимчик. История одного вымпела (очерк)

Е. И. Запольнова. Невзирая на трудности

Е. Федотова. Нас было трое

А. Кулаков. Почетная грамота (очерк)

А. А. Скобликова. Неравный бой

Г. П. Брок. Воспитанные на боевых традициях

Л. Я. Елисеева. Сила советского патриотизма

Г. П. Турабелидзе. Встреча боевых друзей

Приветствия французских летчиков полка «Нормандия — Неман» советским летчицам, участницам Великой Отечественной войны

Ночные бомбардировщики

Боевой путь 46-го гвардейского бомбардировочного Таманского Краснознаменного ордена Суворова авиационного полка

М. П. Чечнева. Первые бои

Г. А. Беспалова. Наперекор стихиям

Н. Ф. Меклин. Однажды ночью…

Л. Н. Розанова. На Кубани

А. С. Попова. Одна ночь

Т. Н. Сумарокова. Воля к жизни

Пока стучит сердце (Из дневника Жени Рудневой)

Истребители

Боевой путь 586-го истребительного полка

А. А. Макунина. Первый командир полка

Н А. Словохотова. Боевой счет открыт!

А. А. Полянцева. Два против сорока двух!

О. А. Яковлева. На истребителе

Подружки

Н. А. Словохотова. От моториста до летчика-испытателя

Это было под Воронежем

Командир звена Клава Нечаева

Л. Иванова. «Свободный охотник» (очерк)

Летчик-министр

С. В. Осипова. «Технари»

З. А. Малькова. Из Московского авиационного

Ю. Штейн. Белая лилия (очерк)

Машенька

К. Л. Панкратова. Разведчик уничтожен

К. М. Блинова. Когда друзья рядом

Фронтовое письмо

О. Н. Ямщикова. Дружба

Герой Социалистического Труда

Н. К. Потапова. Пилот Галина Бурдина

В. И. Тихомирова. Они стали коммунистами

Примечания

Память сердца

Эту книгу нельзя читать без глубокого волнения. В ней рассказывается о событиях, которые хотя и ушли в историю, но живут и всегда будут жить в наших сердцах. Это книга о самом драматическом времени нашей жизни — о войне с фашизмом. С тех пор прошло много лег; в судьбах мира, в судьбе каждого из нас произошло много перемен. Наша Родина уверенно строит коммунизм. Все более дряхлеет капиталистический мир и в предчувствии своей неизбежной гибели, пытаясь отсрочить ее, предпринимает одну за одной попытки ввергнуть народы в новые бедствия. Но всюду, где капитализм пытается раздуть пламя войны, навстречу стеной поднимаются люди труда и мира. И в первых рядах борцов за мир идет Советский Союз.

Наш народ вынес на своих плечах основную тяжесть борьбы с коричневой чумой, понес в ней неслыханные жертвы. Мы помним все: разрывы бомб и огонь пожарищ, уничтожавший наши жилища, села и города, пепел и руины, которые оставались там, где проходили гитлеровские орды. Мы помним немое горе, застывшее в глазах детей, женщин и стариков, и скупые слезы ненависти у отступавших бойцов. Мы ничего не забыли. Святая память о павших героях, замученных жертвах фашизма стучит в наши сердца: «Помните!» И мы помчим Мы должники тех, кто отдал свою жизнь, защищая свободу Родины и завоевания Великого Октября. Мы ответственны и перед ними и перед будущими поколениями за судьбы мира. Это чувство неистребимо живет в наших сердцах и зовет — нет, не к возмездию, а к постоянной бдительности, к борьбе за мир.

История Великой Отечественной войны — это история всенародного подвига. Она состоит из тысяч и тысяч беспримерных фактов героизма и самопожертвования. Это было единое напряжение народной воли и характера. Это было испытание на прочность советского строя. Святая ненависть к врагу и святая преданность социализму дали нам силы выстоять в этом поединке двух миров, двух систем, двух идеологий. Победа над врагом ковалась и на фронтах и в тылу. Вся наша страна была единым монолитным фронтом, преградившим путь фашизму На место погибшего в строй вставали несколько новых бойцов. Взамен ушедших на фронт братьев, мужей и отцов к станкам становились женщины, подростки. Все поступки, помыслы, дела определяла лаконичная мобилизующая фраза: «Все для фронта, все для победы!» И мы победили!

Трудно переоценить вклад женщин в победу над фашизмом. Здесь особо хочется сказать о тех, кто сражался с оружием в руках. Многие из них остались на поле брани, честно выполнив свои воинский долг. Они любили жизнь, хотели учиться, растить детей, работать, но когда потребовалось, не дрогнув, шли навстречу опасности и умирали. Они знали, что отдают свои молодые жизни во имя великой цели.

Советский народ бережно хранит память о своих лучших сынах и дочерях.

Листаешь страницу за страницей этой волнующей книги — и, кажется, воочию видишь прошлое, явственно ощущаешь огненное, испепеляющее дыхание войны и в то же время чувствуешь, всем сердцем понимаешь, насколько неразрывно связано это прошлое с настоящим и будущим. Это рассказы самих участниц Великой Отечественной войны, бывших летчиц. Прост и безыскусен стиль их повествования. Отсюда его огромная впечатляющая сила.

Жили-были девчонки… Смешливые и серьезные, бойкие и застенчивые, московские и калужские, сибирские и уральские. Почти взрослые, почти самостоятельные, они мечтали о большой, яркой, интересной жизни, готовились стать инженерами и артистками, учить детей и строить заводы, путешествовать и выводить новые сорта пшеницы. Но пришел час испытаний — на родную землю ступил кованый сапог врага. В лихую годину мать Родина позвала их — и они надели солдатские шинели, стали санитарками, строителями укреплений, зенитчицами, связистами, летчиками.

Вот так и авторы этой книги стали воздушными бойцами. На истребителях и бомбардировщиках они, ни в чем не уступая мужчинам, громили врага. И оказалось, что у советских девушек железный характер, твердая рука, меткий глаз.

Эта книга — еще одна скромная дань памяти погибших героев: Лили Литвяк, Кати Будановой, Раи Беляевой, Любы Губиной, Ани Язовской, Лены Пономаревой, Лели Санфировой, Жени Рудневой, Дуси Носаль и многих других. Эта книга как эстафета, передаваемая старшими поколениями младшим, учит любить Родину.

Но в ней рассказывается не только о боевых эпизодах славных летчиц, техников, вооруженцев. Может быть, в этом есть большой смысл, что она повествует о дальнейшей судьбе авторов. Ради чего они сражались, чем живут сейчас? Герои войны стали героями мирной жизни. Среди них немало инженеров, ученых, учителей. Вся их жизнь — пример верного служения Родине, партии, коммунизму.

Прошли годы… Теперь другие девчонки, вступая в жизнь, мечтают о своем будущем… Ради их счастья отдавали свои молодые жизни их ровесницы двадцать лет назад. Ради того, чтобы никогда больше не повторились ужасы войны. Советский народ никому не позволит посягнуть на его великие завоевания, вырвать из его рук красное знамя, на котором партия начертала программные слова: «Мир, Труд, Свобода, Равенство, Братство и Счастье всех народов». Ныне мы сильны, как никогда. У нас есть что защищать, есть чем защищать.

А. МАРЕСЬЕВ. Герой Советского Союза

Светлой памяти боевых подруг, павших в боях за Родину, посвящается.

М. А.Казаринова, начальник штаба полка пикирующих бомбардировщиков.

Родина зовет!

Что может быть прекраснее раннего летнего утра в подмосковном лесу! Только недавно догорела вечерняя заря, ненадолго стало темно, и вот снова сереет все кругом. Отчетливее становятся силуэты деревьев и зданий. Все больше редеет тьма на востоке, по земле стелется легкий туман. Лес еще дремлет, но вот уже начинает светать. Воздух чист и спокоен. Как легко дышать! Все спит еще вокруг. Тишина…

И вдруг — резкий вой сирены. То замирая, то с новой силой прорезая воздух, он неумолимо зовет, неистовствует. Несколько минут этот звук один властвует над всем.

Но вот захлопали двери, послышался топот.

— Тревога! Боевая тревога!..

Бегут солдаты-связные. Опережая их, мчатся автомашины. Проснулся городок. Кое-где в окнах на мгновение вспыхивает и тут же гаснет свет. Появляются все новые и новые группы людей, бегущих через лес напрямик, туда, на аэродром, к самолетам. На ходу надевают летные шлемы, затягивают ремни; слышатся негромкие голоса:

— Спать не дали в воскресенье!

— Давай догоняй быстрее!

Топот ног заглушает говор. Уже совсем светает. Через несколько минут рокочущий шум наполняет лес. Это техники прогревают моторы.

Летчики толпятся у штаба, ждут задания. Время идет, задания нет, но не распускают. И вдруг короткое сообщение:

«Были налеты на Минск и Киев. Отбоя не будет. Это — война!»

Война?!.

Как тревожно сжалось сердце!..

* * *

В том памятном году исполнилось десять лет моей службы в Военно-Воздушных Силах. Много было за это время интересных и радостных событий. Летная школа, служба военным летчиком-штурмовиком, летно-тактические учения, воздушные парады над Москвой, учеба в академии, а после ее окончания адъюнктура… И всегда одна мысль: «Тебя учат для защиты Родины, будь готов в любую минуту отразить врага!»

Но что делать сейчас, когда началась война?

Начальнику академии посыпались рапорты: «Пошлите на фронт!» Рапорты принимали, но ответ был один: «Будете делать то, что прикажут!» Такой же ответ получила и я.

Все сложнее становилась обстановка на фронте. Все больше уезжало туда командиров из академии. Меня послали работать в штаб противовоздушной обороны гарнизона.

Все чаше и чаще воздушные тревоги. Убежищ в домах нет. В лесу роют щели. Затем их покрывают настилом и засыпают землей. Это убежище для женщин с детьми. Тревожными ночами дремлют они в этих укрытиях, прижавшись друг к другу и держа на руках малышей.

В эти трудные для Родины дни, когда враг подходил к Москве и страна напрягала все силы, чтобы отстоять столицу, в октябре 1941 года было начато формирование трех авиационных полков из летчиц-добровольцев, ранее работавших инструкторами в аэроклубах, школах и на линиях Гражданского Воздушного Флота.

Надо было подготовить истребительный полк, вооруженный новейшими по тому времени самолетами «Як-1», полк ночных бомбардировщиков, оснащенный легкими самолетами «По-2», и полк дневных бомбардировщиков, вооруженный тоже новейшими для тех лет самолетами-пикировщиками «Пе-2».

Надо было организовать обучение сотен людей, научить их владеть этой сложной боевой техникой; организовать, спаять воедино коллективы, сделать их настоящими боевыми единицами, способными выдержать все испытания войны.

Формирование этих полков было поручено прославленному авиационному штурману Герою Советского Союза Марине Михайловне Расковой.

В начале октября 1941 года меня вызывают в штаб Военно-Воздушных Сил и направляют в распоряжение майора Расковой. Еду на пункт сбора, где работала отборочная комиссия. В коридоре я встретила много девушек.

А вот и Раскова. Это была моя вторая встреча с Мариной Михайловной. Наше первое и короткое знакомство состоялось еще в 1939 году, на похоронах летчицы Полины Осипенко. Мне казалось, что Марина Михайловна не запомнила меня тогда. Но, выслушав рапорт о явке в ее распоряжение, она с радостной улыбкой жмет мне руку:

— Вот и встретились снова! Наконец-то вы приехали! Рада, очень рада, что прибыли!

И прямо переходит к делу:

— Правительство поручило нам очень большое дело — формирование женских авиационных полков. Обстоятельства складываются так. что вы будете у нас начальником штаба. Конечно, вы хотите летать… Мы с Валей{1} тоже думали летать в одном экипаже и просились на фронт, — продолжает Раскова, — но командование решило иначе. Не только у нас такое желание. Тысячи советских девушек рвутся на фронт, с оружием в руках хотят защищать Родину. И вот наша задача — помочь им в этом. Для этого и формируются женские авиационные полки. У нас уже есть такие замечательные летчицы, как Катя Буданова, Тамара Памятных, Валя Гвоздикова. Приедут еще девушки из Гражданского Воздушного Флота. Многих авиаспециалистов будем готовить сами. А вот штабных работников нет. Подбирайте. Вся организация усложняется еще тем, что через несколько дней нам предстоит покинуть Москву.

Из беседы с Расковой мне стало известно, что в этой большой и сложной работе принимают участие Е. Я. Рачкевич, В. Ф. Ломако и моя старшая сестра Т. А. Казаринова.

Рачкевич Евдокия Яковлевна окончила Военно-политическую академию имени Ленина. Ее назначили комиссаром сбора. Казаринова Тамара Александровна одна из старейших летчиц. Последнее время она командовала эскадрильей скоростных бомбардировщиков, затем была помощником командира авиационного полка. Сейчас особенно пригодились ее знания и опыт. Ломако Вера Федоровна участница рекордного перелета на гидросамолете от Черного до Белого моря.

Это были первые кадровые офицеры-женщины, которые принимали участие в создании авиационных полков. Ожидалось, что в ближайшее время прибудут женщины-инженеры, штурманы и политработники. Большинство же личного состава наших полков формировалось из девушек-добровольцев, которые первый раз в жизни надели военную форму.

Вскоре мне пришлось познакомиться с «военной подготовкой» нашего пополнения. Дана была команда подготовиться к погрузке в эшелон. Имущество уже было вывезено к железной дороге. И вот ночью, в двадцатиградусный мороз, редкий для октября, иду проверять караулы. С трудом нахожу разводящего Катю Буданову, которая спокойно дремала с очередной сменой девушек. С ней и идем на поверку караулов. Кругом темно, только разрывы зениток освещают путь к железнодорожной ветке. А вот и имущество — большие штабеля ящиков, матрацев.

Но где же часовые? Их нет.

Обходим посты — и ни одного часового. Вот уже стихает грохот артиллерийских выстрелов. Становятся слышны наши голоса. И вдруг где-то в отдалении, в зоне соседних постов раздается свист. Из груды матрацев начинают появляться головы. Это… наши часовые. Оказывается, они спрятались от холода и по очереди с часовыми соседних постов караулили не только имущество, но и… приход поверяющих караулы.

«И это наши бойцы! — подумала я со вздохом. — Что же им, читать здесь лекцию о караульной службе!» Ограничиваюсь замечанием разводящему, который понимает свою оплошность и заверяет, что этого больше не повторится.

Докладываю Расковой о пропавших часовых. Она смеется:

— Вы, капитан, хотите, чтобы они сразу стали военными? Это не так просто. — И уже серьезно говорит: — Надо изучать с ними уставы. Приступим к этому немедленно.

Прошло несколько дней. Наш эшелон медленно продвигался на восток. Часто и подолгу стояли у семафоров и в тупиках. И вот на одной станции мы с Расковой стоим на платформе. Видим, из теплушки выпрыгивают две девушки в военной форме, в руках держат пачки писем. Вот они бросились бежать вдоль платформы, но, увидев нас, остановились и просят разрешения идти к станции. Раскова разрешает, и, взявшись за руки, они бегом мчатся к заветному ящику, только кудри развеваются по ветру. Раскова, довольная, улыбается:

— Видите, учеба идет впрок, уже замечают начальство. Но, я вижу, вы чем-то недовольны?

— Не попались бы на глаза военному коменданту станции, — отвечаю я. За нарушение формы придется отвечать. Военнослужащему положено выходить из вагона в головном уборе. Да и с кудрями надо что-то делать. Вместо перманента на многих головах уже пакля.

— Наверное, девушкам придется изменить прическу, — говорит Раскова. Подумайте об этом и составьте проект приказа. — И, улыбаясь, добавляет: Вас в академии, конечно, не учили писать подобные приказы. Но вы не огорчайтесь. Придется еще решать и не такие вопросы.

Много интересного услышали мы в пути от Марины Михайловны. С юных лет Раскову увлекала смелая и романтическая профессия авиационного штурмана. Работая чертежницей, затем лаборанткой кафедры аэронавигации Военно-воздушной академии имени Жуковского, Марина Михайловна вдумчиво и творчески выполняла порученное ей дело и вскоре научилась самостоятельно производить расчеты штурманских задач на приборах и тренажерах, одновременно глубоко изучая теорию навигации.

Первые ознакомительные полеты в 1933 году определили дальнейшую судьбу Расковой. Она решила посвятить себя штурманскому делу. Заочно заканчивает аэронавигационный факультет Института Гражданского Флота и экстерном сдает экзамены на звание летчика-наблюдателя.

Без отрыва от основной работы инструктора-штурмана, она заканчивает курс летчика-спортсмена и участвует в групповых перелетах женщин на спортивных самолетах. Все это было своеобразной подготовкой к выполнению заветной мечты — полета на дальность. В качестве штурмана она неоднократно принимает участие в дальних беспосадочных перелетах, в полетах с научной целью, в экспедициях по прокладке новых воздушных трасс, в составлении сложных навигационных расчетов воздушных парадов над Москвой и в самих парадах.

В 1935 году Раскова вместе с Гризодубовой совершают перелет Москва Актюбинск на расстоянии 1 443 километра, устанавливая этим новый мировой рекорд для женщин.

В 1938 году Марина Раскова, Полина Осипенко и Вера Ломако устанавливают новый рекорд дальности полета на гидросамолете от Черного до Белого моря.

Наконец, изумительный перелет Москва — Дальний Восток в сентябре 1938 года. На самолете «Родина» Полина Осипенко, Валентина Гризодубова и Марина Раскова в неблагоприятных условиях облачности, гроз пролетели 6450 километров над тайгой и болотами.

Этот необычный в то время подвиг был высоко оценен Советским правительством — летчицам было присвоено звание Героев Советского Союза.

Рассказы Расковой об этом героическом перелете вызывали большой интерес у наших девушек. Марина Михайловна рассказывала и как был организован этот перелет, и как бродила она десять дней одна по тайге после прыжка с парашютом, разыскивая свой самолет.

Раскова была не только интересным рассказчиком, но умела и внимательно слушать. Девушки делились с ней своими мыслями, мечтами, рассказывали о своих семьях, о том, как впервые появилось у них желание подняться в воздух.

В этих беседах она как-то незаметно ставила перед ними большие, сложные задачи и, как бы подводя итог, говорила:

— Все зависит от вас самих, от вашего старания в учебе. Чем быстрее и лучше мы подготовимся, тем быстрее нам разрешат лететь на фронт и бить врага. Успех нашего общего дела в ваших руках. Старайтесь!

Каким огнем загорались глаза у девчат, как старательны они были потом на занятиях! Как поднимали такие беседы бодрость духа у тех, кто тяжело переживал горечь разлуки с родными и близкими, оставшимися на оккупированной врагом территории или погибшими в боях!

В эшелоне мы занимали только несколько вагонов. И вот настал день, наши вагоны отцепили, и мы должны ехать в южном направлении.

— Итак, капитан, — говорит мне Раскова, — теперь за все отвечаем сами.

Теперь надо было самим «проталкивать» свои вагоны. Не раз среди ночи вылезали с Расковой из теплушки. Все спят. Спрашиваем у осмотрщиков вагонов, как попасть на станцию, — эшелон зачастую принимали на самые дальние пути.

— Да вот под вагонами путей двенадцать отсчитаете — будет станция!

— Что ж, капитан, — говорит Раскова, — полезем под вагоны, раз надо.

Один состав, второй, третий, а потом и со счета сбились. Некоторые поезда маневрировали, приходилось ждать. Темно, очень легко заблудиться. Но все же приходим на станцию. Идем к военному коменданту. Он удивлен, как это мы добрались.

— Под вагонами, — смеясь, отвечает Раскова.

— Отчаянный вы народ, — говорит он, — вас же задавить могут!

— Не могут, — возражает Раскова. — Мы отвечаем за людей. Нам на фронт надо торопиться!

Дежурный и начальник станции узнают, что пришла Раскова, что на запасном пути стоят вагоны с девушками-летчицами, и с готовностью заявляют:

— Да мы вас, товарищ майор, с «литером» отправим. Лишь бы приняли на соседней станции. Мы вам и «зеленую улицу» обеспечим.

Марина Михайловна рассматривает пульт управления, интересуется его устройством. Ей охотно поясняют.

— Оказывается, на железной дороге тоже интересно работать, — улыбаясь, говорит Марина Михайловна.

Она умела уважать любой труд, интересоваться всем и поэтому очень быстро завоевывала расположение окружающих.

И хотя «зеленую улицу» давали нам на многих станциях, все же не раз приходилось нам блуждать под вагонами.

В Энгельс прибыли ночью. На платформе ни души. Дождь. Туман. Ни одного огонька.

— Да город ли это? — сомневается Раскова. — Пойдемте, капитан, узнаем, ждут ли нас. Не заблудимся?

— Нет, здесь я как дома!

Семь лет назад я училась в Энгельсе, окончила военно-летную школу и получила свои первые два «кубика». Здесь я совершила свой первый самостоятельный полет. Как недавно и как давно это было!..

Поблуждав в темноте, находим дежурного по гарнизону. Оказывается, нас ждут. Дежурный показывает нам общежитие в физкультурном зале Дома офицеров. Для Расковой приготовлена маленькая комната с широкой двухспальной кроватью, ковром и даже цветами. Как рассердилась Марина Михайловна, когда ей показали эту комнату!

— Что это за будуар? Убрать эту кровать. Заменить на простую койку. Здесь мы будем с начальником штаба. Ковер, цветы тоже убрать. Ведь у девушек этого нет?

Итак, мы на новом месте.

Уже пришел приказ, определявший номера и наименования полков — 586-й истребительный, 587-й бомбардировочный и 588-й ночных бомбардировщиков. Но пока полки существовали только на бумаге, и вся наша группа числилась как «Авиационная группа 122».

Авиагруппа подразделялась на летчиков, штурманов и техников. Мы изучали самолеты, моторы, вооружение и аэронавигационные дисциплины.

Затем личный состав начал распределяться по полкам. После контрольных полетов определились летчики-истребители, затем летчики-бомбардировщики. С прибытием пополнения образовалась вторая группа штурманов. Технический состав разделялся по специальностям: техников по вооружению, техников по приборам, техников по эксплуатации и, в свою очередь, по полковым группам.

С каждым днем все больше и больше определялось лицо каждого полка. Формировались звенья и эскадрильи.

Нужно было подобрать работников штабов. Когда Раскова спросила меня, какие требования я могу предъявить к кандидатам на должность начальников штабов, то я ответила:

— Способность соображать после двух-трех суток, проведенных без сна.

— Ну что ж, — ответила Раскова с улыбкой, — попытайтесь подобрать людей с подобной выносливостью.

Так решилась судьба начальника штаба истребительного полка Александры Макуниной, а несколько позже начальника штаба полка ночных бомбардировщиков Ирины Ракобольской. И они оправдали наши надежды. В дальнейшем к работе в штабах полков были привлечены Е. Мигунова, И. Словохотова, А. Березницкая, Р. Моздрина, И. Извощикова, начальниками связи — М. Мериуц, А. Кульвиц.

В первую очередь было закончено формирование истребительного полка, затем полка ночных бомбардировщиков. Это определялось и очередностью получения самолетов. Первыми мы получили истребители «Як-1», затем ночные бомбардировщики «По-2»; несколько сложнее было с вооружением полка дневных бомбардировщиков. Летчики этого полка прекрасно летали на самолете-бомбардировщике «Су-2», но заводы его уже не выпускали. Решено было вооружить полк самыми современными для того времени самолетами — скоростными пикирующими бомбардировщиками «Пе-2». Тогда это была грозная для врага и крайне сложная в управлении машина. В своих воспоминаниях летчик Меняйленко так пишет:

«Самолет «Пе-2» был довольно строгим в технике пилотирования, в особенности на одном двигателе, и не терпел замедленной реакции летчика. И все же это был хороший самолет-пикировщик, с большим запасом прочности и допускал большие перегрузки. Сильные летчики любили этот самолет, слабые побаивались. Конечно, посвятить себя профессии военного летчика и летать на «Пе-2″ женщине, особенно в то время, когда решалась судьба нашей Родины, было подвигом…»

Забегая несколько вперед, хочется сказать, что девушки хорошо овладели техникой пилотирования этого сложного самолета и успешно громили врага, доведя бомбовую нагрузку до 1200 килограммов на вылет.

Большую помощь нам в учебе оказывал инструкторский и преподавательский состав Энгельской летной школы. Но, когда приступили к изучению тактики, штурманской службы, воздушного боя. возможности школы оказались,ограниченными. Тогда к нам прибыли летчики с боевым опытом и преподаватели из Липецкой школы.

Раскова ставила конкретные задачи перед штабом по планированию учебы личного состава всех трех полков, по организации занятий в классах и полетов на аэродроме.

Много сил и труда отдавала обучению девушек Раскова. Она охотно передавала свои большие знания и опыт штурмана девушкам, впервые осваивавшим сложные расчеты полета. И не только учила, но и училась сама. Беседуя с инженерами, преподавателями, не стеснялась, спрашивала, что ей было неясно.

Большую заботу проявляла она о здоровье, питании и обмундировании девушек. Старалась как можно больше скрасить нелегкие условия военного времени.

…Декабрь 1942 года. Прилетаем на аэродром Киржач. Фронт сравнительно далеко. Это временное наше базирование. Обходим с Расковой помещения летчиков и техников. Марина Михайловна беседует с девушками, смотрит, как устроились. Затем она, стоя в кузове машины — ей так все видно, — объезжает аэродром. На ней не летный комбинезон, как обычно, а техническая куртка и шапка-ушанка. К обеду приходим в столовую. Она не идет в отдельную комнату, где ей приготовлен обед, а садится с техниками, берет котелок с супом, разговаривает и ест. И когда к концу обеда Раскову разыскали работники питания, она говорит им:

— Можете не докладывать, как кормите, уже знаю, попробовала. Надеюсь, что будет лучше.

Марина Михайловна Раскова была хорошим оратором. Она всегда говорила горячо и страстно, не признавала речей и докладов «по бумажке». Ее лучистый взгляд был обращен к слушателям. Он или согревал их своим теплом, или гневом наполнял сердца, но никогда не оставлял безразличными. В ее речах чувствовались любовь и уважение к своим слушателям. Это невольно располагало к ней.

Мне особенно памятны ее выступления на митинге, посвященном разгрому гитлеровских войск под Москвой, а также на собрании личного состава полков, посвящённом годовщине Советской Армии в феврале 1942 года. К нам на вечер приехал Саратовский драматический театр и показал свой новый спектакль «Надежда Дурова». После спектакля, тепло поблагодарив артистов, Марина Михайловна сказала:

— Вот, девушки, и о нас когда-нибудь тоже будут писать пьесы. Мы с вами должны продолжить славные традиции русской женщины-воина. Нет у нас тех преград и условностей, которые мешали Надежде Дуровой в полной мере проявить мужество и героизм русской женщины. Нам все дано: и право защищать Родину и самое грозное оружие — самолеты… Что ж, оправдаем надежды, которые ни нас возлагают партия и правительство?

— Оправдаем! — хором отвечают девушки.

— В этом я уверена! — с гордостью заключает Марина Михайловна.

Девушки любили Раскову, верили ей, смело шли за ней. Марина Михайловна была очень жизнерадостным, веселым человеком. Она любила петь. Часто при выходе из столовой, в шуме и сутолоке раздевалки, услышав музыку, передаваемую по радио, она останавливалась:

— Постоим немного. Ведь это Римский-Корсаков!

Случалось и так. Окончен трудовой день, подведены итоги, даны указания на следующий день. Заканчивая беседу, Марина Михайловна предлагает:

— Давайте споем! — и приятным голосом запевает:

Ой, Днепре, Днепре, ты широк, могуч,

Над тобой летят журавли.

Все дружно подхватывают песню:

Кто погиб за Днепр — будет жить века,

Коль сражался он, как герой…

Любила Марина Михайловна и стихи. Бывало, когда закончится трудовой день, разойдутся командиры, останется нас лишь несколько человек, она достает томик стихов Симонова и начинает читать:

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…

— Как хорошо сказано! — обращается она к Лине Яковлевне.

Но у комиссара был свой любимый поэт — Твардовский и его герой Василий Теркин… С нетерпением она ожидала газет, где печатались отрывки из этой поэмы. Быстро прочитав, она торопилась в казарму и там вслух, с большим подъемом читала девушкам новые стихи. И каждый раз у Василия Теркина появлялось все больше и больше новых поклонниц.

Марина Михайловна Раскова смело и решительно, с большим доверием к людям выдвигала и назначала девушек на командные должности. При этом учитывала и характер, и способности, и, конечно, желание.

Насколько удачно были подобраны летчицы на командные должности, показала сама жизнь. Но это давалось не сразу. Марина Михайловна очень внимательно, с большой любовью растила молодые кадры. Были случаи, когда девушки, встретившись на первых порах с трудностями, отказывались от назначения их на ту или иную должность.

— Снимите меня с командования полком. Ничего у меня не получается, удрученно говорила Евдокия Давыдовна Бершанская.

— Не буду больше командовать, снимайте меня с эскадрильи! Не слушаются они меня! — заявляла командир эскадрильи пикирующих бомбардировщиков Надя Федутенко.

Подолгу беседовала с ними Раскова.

— Не сразу Москва строилась! Больше доверяйте командирам звеньев, говорила она. — Если хотите, чтобы вас слушались, ведите себя так, как хотите этого от своих подчиненных. Будьте им примером. Сумейте поставить себя так, чтобы они верили вам, смело шли за вами, зная, что в трудную минуту командир поможет им, не пощадит сил, а если надо, и жизни ради спасения своих подчиненных.

И воспитанники Расковой с честью оправдали ее доверие.

Евдокия Давыдовна Бершанская, ныне подполковник запаса, которая вначале так не хотела брать на себя командование полком, прекрасно справилась с этой задачей. Ее большой опыт летной работы в ГВФ, изумительная выдержка и такт в обращении с людьми обеспечили в дальнейшем боевой успех личного состава полка, который прошел вместе с ней славный боевой путь от Северного Кавказа до Берлина.

В историю истребительной авиации войдут имена командиров эскадрилий и звеньев: Раи Беляевой, Леры Хомяковой, Вали Лисициной, Тамары Памятных, Кати Будановой. Смело и беспощадно уничтожали они врага, уверенно вели за собой в бой своих подчиненных.

Прекрасно показали себя в бою командиры эскадрилий бомбардировщиков Женя Тимофеева, Надя Федутенко, Клава Фомичева. Отлично водили звенья Маша Долина, Люба Губина, Саша Кривоногова. Снайперами бомбардировочных ударов называли штурманов Валю Кравченко, Галю Ольховскую, Тоню Зубкову и Галю Джунковскую.

С одобрения Москвы Раскова приняла командование одним из полков. Это был уже третий полк, подготовленный Расковой. Два из них уже героически сражались на фронте и имели на своем счету немало сбитых самолетов противника.

4 января 1943 года при перелете на фронтовой аэродром в тяжелых метеорологических условиях самолет Расковой потерпел катастрофу, экипаж погиб.

Гибель Марины Михайловны Расковой была тяжелой утратой для всех нас.

В день ее гибели личный состав полка дал клятву — сдержать слово, данное Марине -Михайловне Расковой, своему командиру, — быть гвардейцами. И эту клятву мы с честью выполнили.

В годы Великой Отечественной войны наши полки прошли большой и славный боевой путь от Волги до Будапешта, от Ставрополья до Берлина, от Волги до берегов Балтийского моря и Восточной Пруссии. 28 девушек-летчиц этих полков удостоены звания Героя Советского Союза. М. М. Раскова была посмертно награждена орденом Отечественной войны I степени.

Д. М. Березницкая, начальник строевого отдела и кадров полка пикирующих бомбардировщиков.

Первые дни

8 октября 1941 года мы с подругой Машей Мещеряковой пришли в Сокольнический райком комсомола. Беседуя с нами, секретарь райкома спросил, хотим ли мы защищать Родину?

Вопрос нам показался по меньшей мере странным. Да разве был тогда человек, который не хотел бы защищать своей Родины? Мы тут же заявили, что готовы хоть сейчас ехать на самые передовые позиции. Нас направили в ЦК комсомола. Там прежде всего нам предложили заполнить анкеты, потом эти анкеты куда-то унесли, а мы сидели в тревожном ожидании: «Возьмут или не возьмут?» Беспрерывно раздавались звонки. Всем райкомам и комсомольским организациям крупных московских предприятий, учреждений и институтов предлагалось подобрать лучших девушек-комсомолок, физически выносливых, желательно знакомых с какой-либо техникой, и направить их в ЦК ВЛКСМ.

Всех нас интересовал вопрос: куда? Много догадок было высказано, но никто не знал, что это проводился набор девушек в авиацию.

К вечеру в Центральном Комитете нас собралась большая группа. Это были работницы московских фабрик и заводов, студентки институтов и техникумов. С каждой беседовал начальник отдела кадров. Наконец вызвали меня и расспросили, где и кем я работаю, как участвую в комсомольской жизни. Затем меня предупредили, что на фронте будет очень тяжело, возможно, придется жить в землянках, а кое-кто может и не вернуться. Я ответила, что у меня нет семьи и плакать, как говорится, будет некому, а бороться за свободу и независимость Родины — это долг каждого комсомольца.

В заключение мне предложили хорошенько подумать и, если не уверена в себе, отказаться.

Так предлагалось каждой, и не было ни одной девушки, которая отказалась бы идти на фронт. Разве может комсомолец отказаться защищать Родину, если он здоров и молод? Разве может он сомневаться, пойти или не пойти на фронт, если над Родиной нависла черная туча, если ей грозит опасность?

Чувство великого, не виданного в истории патриотизма наполняло сердца советских людей в эти грозные дни, когда враг рвался к столице нашей Родины — Москве. Было забыто все личное, оставлялись семьи, молодежь вместе со всеми шла на фронт. Девушки боялись только одного: что их не возьмут, не поверят в их силы, в их горячее желание служить Родине.

Но страна им поверила, поверил народ, поверила партия.

10 октября 1941 года, в 10 часов утра, в ЦК комсомола была собрана первая группа девушек-комсомолок. Как и всем, мне вручили листок такого содержания: «Член ВЛКСМ тов. Березницкая А. М. направляется ЦК ВЛКСМ в ряды Красной Армии. Просим произвести немедленный расчет, так как она убывает на фронт».

В тот же день все оформили увольнение и к 19 часам с вещами собрались в ЦК ВЛКСМ. У каждой за плечами был только маленький вещевой мешок разрешалось взять самое необходимое. Некоторых пришли провожать подруги, родственники.

Вскоре нас построили и куда-то повели. Мы шли, полные самых патриотических чувств, гордые от мысли, что нам, девушкам, доверили сражаться за свободу Родины плечом к плечу с мужчинами.

Прибыли на пункт сбора. Здесь нас встретили капитан Ломако и капитан Рачкевич. Нас накормили, отвели в комнату, назначили старшего, выделили дневальных и в 22 часа приказали спать. На дневальных все смотрели с завистью, как на счастливчиков, которые уже находились при исполнении служебных обязанностей. Они стояли у дверей по стойке «смирно», ни с кем не разговаривали, с полным сознанием своего достоинства. Слово дневального являлось для нас законом. И когда утром дневальный прокричал: «Подъем!», через пять минут все были одеты и, соблюдая абсолютную тишину, построились в коридоре.

С первых же дней начались занятия. Мы изучали уставы, занимались строевой подготовкой.

Помню, 13 октября меня назначили дневальным у входных дверей, напротив штаба. В зеленом лыжном костюме, с косичками, на высоких каблуках, вытянувшись в струнку, я старалась принять вид мужественного воина.

В этот же вечер начала работать мандатная комиссия. Вызывали по одному. Все мы рвались на фронт, поэтому нас мучил один и тот же вопрос: «Возьмут или не возьмут?..»

И вдруг мандатная комиссия решила: быть мне… писарем. Я была потрясена. Писарем! Это звучало оскорбительно. Я никогда не думала, что в армии что-то пишут и что для этого даже существует особый штат. Я была уверена, что там все без исключения воюют с винтовкой в руках. Я стала просить дать мне другую работу, но комиссия была неумолима. Такая участь постигла и мою подругу Машу Мещерякову.

Спрятавшись в темном уголке коридора, мы с Машей горько плакали. Как же мы завидовали тем девушкам, которых назначили или мастерами авиавооружения, или мастерами по электрооборудованию, некоторых даже «техниками авиационными»! А от слова «писарь» нас коробило. Узнав об этом, старший лейтенант Чегодаева в шутку перекрестила меня в «секретаря штаба части». Признаться, это было небольшое утешение. Но сколько ни плачь, а надо было приступать к работе.

Памятным остался день 14 октября, когда нам выдали обмундирование. Мы надели брюки и гимнастерки, огромные сапоги, в которых ноги свободно болтались, несмотря на намотанные портянки.

Закончить формирование в Москве не удалось, так как враг подошел к городу совсем близко. Каждый день радио приносило тревожные известия об опасности, грозившей Москве. Из окон спецшколы, где размещался наш пункт сбора, мы видели, как колоннами по четыре по Ленинградскому шоссе шли москвичи с вещевыми мешками за плечами. Рабочие, служащие, женщины, подростки шли в ряды народного ополчения или на строительство укреплений и противотанковых рвов. Тревожное чувство охватывало всех.

Утром 16 октября строем, колонной в 200 человек, мы в последний раз шли по московским улицам. Нас провожали грустные взгляды москвичей.

Мы погрузились в эшелон и поздно вечером, под бомбежку немецких самолетов, тронулись из Москвы в Энгельс.

На пикирующих бомбардировщиках

Боевой путь 125-го гвардейского бомбардировочного авиационного Борисовского орденов Суворова и Кутузова полка имени Героя Советского Союза Марины Расковой

125-й Гвардейским бомбардировочный авиационный Борисовский полк имени Героя Советского Союза Марины Расковой прошел славный боевой путь от Волги до берегов Балтийского моря.

Сражаясь на пикирующих бомбардировщиках, летчицы полка уничтожали оборонительные сооружения, живую силу и технику противника на берегах Волги, содействовали наземным войскам по прорыву обороны противника на Северном Кавказе, вместе с другими авиационными соединениями обеспечивали ввод в прорыв танковой группы на Орловско-Курском направлении, выполняли задачи по прорыву долговременной, сильно укрепленной оборонительной полосы и разрушению узлов сопротивления противника на участке Богушевск — Орша.

Полк участвовал в боях за Ельню, Смоленск, Витебск, Борисов, за освобождение Белоруссии, Прибалтики и в разгроме немецко-фашистских войск ч Восточной Пруссии.

За период Великой Отечественной войны полк совершил 1134 боевых вылета, сбросив на врага 980 тонн бомб.

За отличные боевые действия и проявленный личным составом героизм полк награжден орденами Суворова и Кутузова III степени.

В. В. Марков, командир полка.

Горжусь боевыми друзьями!

Боевые друзья! Эти слова очень дороги и понятны тем, кто в суровое время войны обрел настоящих, преданных друзей, сплоченных одной целью. Такими боевыми друзьями стали для меня летчики, штурманы, стрелки-радисты, техники 125-го Гвардейского женского авиаполка.

Нельзя сказать, что первое время, когда меня назначили командиром этого полка, мне было легко. Ведь на пикирующем бомбардировщике до этого не летала ни одна женщина. И, конечно, закралось сомнение: как-то справятся девушки с такой сложной задачей в боевых условиях?

Но тревоги оказались напрасными. Девушки отлично справились с теми задачами, которые были поставлены перед полком.

Время, конечно, сгладило в памяти многие подробности тех дней. Но и сейчас я с большой теплотой и уважением вспоминаю своего первого помощника заместителя командира полка майора Евгению Тимофееву — отличного летчика и замечательного командира, Героев Советского Союза командиров эскадрилий капитана Надежду Федутенко и капитана Клавдию Фомичеву, заместителя командира полка по политчасти Лину Яковлевну Елисееву, начальника штаба капитана Милицу Александровну Казаринову, штурмана полка капитана Валентину Кравченко. Это они своими знаниями и добрыми советами помогали мне в моей работе.

А летчики и штурманы полка? Трудно выделить кого-либо из них. Любому из них можно было доверить самое ответственное задание и быть уверенным, что оно будет выполнено.

Всем сердцем каждый летчик, штурман, радист рвались в бой, чтобы как можно скорее освободить нашу Родину от фашистских захватчиков. Дни и ночи готовили самолеты к боевым полетам наши девушки — техники, механики, прибористы. Нельзя без волнения вспоминать и девушек-вооруженцев, подростков на вид, ловко подвешивающих бомбы и готовящих самолеты к боевым вылетам. И только такая дружная, сплоченная работа помогла с честью пройти всю войну одному из женских авиационных полков — 125-му Гвардейскому, дважды орденоносному Борисовскому, имени Героя Советского Союза Марины Расковой.

Галина Ольховская, штурман эскадрильи{2}.

Отважная эскадрилья

«…При освобождении советскими войсками города Орши от фашистских захватчиков особенно отличилась эскадрилья под командованием гвардии майора Федутенко Н. Н.».

(Из приказа 2-го Гвардейского бомбардировочного авиационного корпуса)

26 июня 1944 года эскадрилья, которую вела в бой Надежда Федутенко, нанесла меткий бомбовый удар по крупному железнодорожному узлу Орше. В результате были уничтожены воинские эшелоны, боеприпасы и техника противника, повреждены железнодорожные пути.

Это был снайперский удар!

«С детских лет я мечтала стать летчицей, с тех пор как увидела самолет, который сел невдалеке от нашего дома», — рассказывает Надежда Никифоровна Федутенко.

Приземлившийся самолет произвел настолько сильное впечатление на маленькую черноглазую и жизнерадостную девочку, что желание научиться летать уже не покидало ее в дальнейшем.

«Семья наша жила тогда в селе Ракитном Курской области. Родители мои работали на сахарном заводе, где позже формовщицей стала работать и я. У нас была большая и дружная семья…» — продолжает Надежда Никифоровна.

Школьницей Надя любила бегать на лыжах, на коньках, легко занимала первые места в школьных состязаниях. Любила Надя и верховую езду, любила ее за скорость, как состязание смелых. И здесь ей удавалось приходить первой, оставляя позади своих сверстников.

Надя училась в ФЗУ, осваивала специальность токаря, а по вечерам пропадала в кружке юных моделистов. Здесь состоялось ее первое знакомство с самолетом. Здесь получила она ответы на вопросы: почему он летает, как устроен и как управляет им человек? Конструируя легкие модели, Надя думает о настоящем самолете, на котором полетит сама. Как только ей исполняется восемнадцать лет, она поступает в Тамбовское летное училище, оканчивает его и получает звание пилота Гражданского Воздушного Флота.

Более шести лет до войны Надежда Никифоровна летала над просторами нашей необъятной Родины, возила пассажиров, доставляла грузы новостройкам пятилетки. Летать ей приходилось много и днем и ночью, в любую погоду, в туман и пургу, когда единственным ориентиром остается радиомаяк. В ее летной книжке была записана уже не одна тысяча часов налета, не один тип самолета был освоен ею.

С первых дней Великой Отечественной войны Надежда Никифоровна на фронте. В составе Киевской особой группы Гражданского Воздушного Флота ей приходится выполнять ответственные задания по доставке боеприпасов, снаряжения, продовольствия и медикаментов войскам, находящимся в окружении и глубоком тылу противника, а также вывозить из окружения тяжело раненных и доставлять разведывательные данные о противнике.

Ее полеты на «П-5», как правило, на бреющем полете, без прикрытия требовали не только знания местности, но и отличного пилотирования.

Однажды она летела в Киев с представителями Генерального штаба. В районе Брянска самолет вначале шел над лесом, чуть-чуть не касаясь верхушек деревьев. Но вот лес кончился. И вдруг сверху из облаков выскочил истребитель противнику и бросился в атаку на одинокий транспортный самолет. Заметив врага, Федутенко резко изменила курс. Истребитель пролетел мимо, разрывы снарядов подняли с земли тучи пыли. Но вот враг снова заходит для атаки. Надя еще больше снижается и маневрирует у земли. Перед ней овраг она скрывается в нем, лощина — она использует и ее. Вдали снова виднеется лес. «Только бы добраться до него!» — проносится в голове. При подходе к лесу новая атака. Машина вздрагивает от удара, но продолжает лететь. «Мотор цел, рули работают — значит, пока все в порядке», — думает Надя, а взгляд неотступно следит за противником. Теперь истребитель с разворота заходит в лобовую атаку. Ярость и злоба закипают в ней: «Таранить, таранить бы его! Но нельзя рисковать — везу людей. Надо уходить!»

Вот и лес. Федутенко идет вдоль просеки. Истребитель проскакивает мимо. Она меняет направление раз, еще раз, теперь вдоль дороги, прикрываясь лесом, потом оврагом… Напряженно следя за воздухом, с облегчением видит, что враг уходит в сторону. «Потерял, потерял меня наконец!» — обрадованно заключает Федутенко.

На горизонте показался город. Теперь недалеко и аэродром. Осталось несколько минут полета. Сели. Вылезая из самолета, командиры пробуют шутить:

— Мы, кажется, вернулись с того света, — и крепко жмут Надежде Никифоровне руку. — Спасибо вам за второе рождение!

Как-то нужно было доставить к фронту бутылки с горючей жидкостью. Посадка должна быть юго-западнее Киева, у станции Ротмистровка. Уверенно вела машину Федутенко, так как прекрасно знала местность. Самолет приземлился и, теряя скорость, остановился на посадочной полосе. Но что это? Ее никто не встречает? Она вылезает и оглядывается кругом. К самолету бежит группа вооруженных людей. «Фашисты! — молнией проносится в голове. — Что делать?» Она бросается к самолету, дает полный газ, взлетает. Ничего, что по ветру, разворачиваться некогда, будет поздно.

Самолет взмыл над головами ошеломленного врага. От злости, что упустили русского летчика, фашисты старались изрешетить самолет.

«Да! Это была посадка к черту в зубы!» — шутила Надя, когда товарищи встретили ее на аэродроме. В машине техники насчитали 47 пробоин.

Так летала Надежда Федутенко до назначения ее в полк Расковой. Около 200 вылетов совершила она к тому времени, иногда находясь в воздухе по 7-8 часов в день. Более 150 тяжело раненных бойцов и командиров вывезла ока из окружения.

Благодаря высокому летнему мастерству и большим организаторским способностям Надежда Федутенко была назначена командиром эскадрильи пикировщиков.

Быстро завоевала она любовь и уважение девушек. Стройная, с вьющимися каштановыми волосами, она сразу понравилась всем. Особенно хороши были глаза — как две спелые вишни, выразительные, теплые, а иногда в них пряталась смешливая искорка. «Большой души человек», — говорили о ней девушки.

Тогда я не предполагала, что мне с ней придется не раз ходить в бой. На таких летчиц, как Надя Федутенко, Леля Шолохова, Женя Тимофеева, мы, «зеленые» штурманы, смотрели с большим уважением. У них за плечами была немалая летная практика, а мы, восемнадцатилетние девчонки, ничего, по существу, еще не видели в жизни.

Долго и упорно готовились мы к фронту. Уже сражались с врагом наши подруги, а мы пока только с завистью узнавали об этом. Но, наконец, учеба и тренировки остались позади.

И вот мы на фронтовом аэродроме. В дивизии встретили нас недоверчиво. Летчики-мужчины не допускали мысли, что какие-то девчонки так же, как и они, овладели сложной техникой и смогут выполнить любое боевое задание. Но после первых же полетов они убедились, что мы летаем не хуже, а порой и лучше их.

Мне особенно запомнился первый боевой вылет. Это было 28 января 1943 года. Честь вылететь первыми выпала двум нашим экипажам: мне с Надей Федутенко и Тимофеевой с Кравченко. Нас включили в девятку соседнего полка: этим нам давали возможность ознакомиться с боевой обстановкой в строю летчиков, имеющих большой опыт.

Как я волновалась перед вылетом!.. Сделаны все предварительные расчеты. Дана команда: «По самолетам!» В воздух взвилась ракета. Самолеты выруливают на старт. Вот они взлетают и идут плотным строем. Надя настолько спокойно и уверенно чувствует себя в воздухе, что это невольно передается и мне. Заход делаем со стороны Верхней Ахтубы. Под нами разрушенный, но не сдавшийся город-герой! Чувство исполненного долга охватывает нас, когда наши бомбы летят на головы ненавистного врага. Цель уничтожена, победа ближе на какой-то миг. Разрывы зенитных снарядов преследуют нас. Но мы без потерь возвращаемся на аэродром.

В тот же день перед нашим полком была поставлена задача: тремя лучшими экипажами, действуя в составе группы соседнего полка, нанести удар по окруженной группировке в северной части Сталинграда. Звено повела в бой Надежда Федутенко. В него были включены экипажи летчиц Зины Третьяковой со штурманом Надей Васильевой и Саши Кривоноговой со штурманом Леной Пономаревой. В первый же вылет звено сбросило на головы фашистов 1 200 килограммов бомб.

Вместе с Надеждой Федутенко мы бомбили фашистские укрепления, артилллерию и пехоту в районе Крымской и Киевской станиц. Не раз нам приходилось пробиваться сквозь ураганный зенитный огонь, отражать атаки истребителей.

Помню такой случай. 26 мая 1943 года нам было поручено разгромить артиллерийские и минометные позиции противника в районе станицы Киевской. Несмотря на мощный заслон заградительного огня, мы упорно шли к цели. Вдруг наш самолет резко тряхнуло, он опустил нос и начал переходить в пикирование. Но Надя быстро выровняла его на прежней высоте. Я взглянула на нее и увидела, что из-под шлема по ее лицу струйкой течет кровь. «Ранена в голову!» — мелькнула мысль. До цели оставались считанные секунды. Видя мое беспокойство, Надя сказала: «Ничего, потерплю! Целься точнее!» Вот сброшены бомбы, на земле возникли пожары, замолчала вражеская батарея. Превозмогая боль, Надя строго выдержала боевой курс. Хладнокровно и уверенно посадила она самолет, доложила о выполнении задания, и только после этого ее увезли в госпиталь. За точный и эффективный удар, который обеспечил наступление нашей пехоты, мы еще в воздухе получили благодарность командующего наземной армией. Надежда Федутенко получила свою первую награду — орден Отечественной войны 1-й степени.

Вскоре Надя снова вернулась в строй.

Летом 1944 года начались бои в районе Орши, Витебска и Борисова. Это были дни напряженных боев, когда порой приходилось вылетать по два-три раза в день. В то время я уже не летала с Федутенко. Штурманом у нее стала Тося Зубкова. До войны Тося не имела ничего общего с авиацией. Она училась на третьем курсе механико-математического факультета Московского государственного университета. В октябре 1941 года, когда Тосе исполнился двадцать один год, она вместе со своими подругами пошла в ЦК ВЛКСМ и заявила о желании идти на фронт. Внешний вид этой маленькой девушки, ее застенчивый, мягкий характер никак не гармонировали с военной формой. Много потребовалось упорства, настойчивости, чтобы стать штурманом боевого самолета.

— Совершила я с ней не один десяток боевых вылетов, — вспоминает Федутенко, — вместе мы были удостоены звания Героя Советского Союза.

Сохранился обрывок карты, на обратной стороне которой рукой Твси Зубковой написаны ее стихи о полете в район Двинска (Даугавпилса), где Федутенко была второй раз ранена.

Блеснуло озеро. Там станция, лесок,

А дальше тянется грунтовая дорога.

«С земли приказано… — передает стрелок. 

Бомбите цель, что северней немного!»

Пусть карту унесло струей в пробитий люк.

Сапог солдатский полон липкой крови.

Лететь осталось двадцать пять минут.

Мы доведем машину силой воли…

И действительно, сколько силы воли, мужества, бесстрашия проявили летчицы и штурманы первой эскадрильи Оля Шолохова, Ира Осадзе, Валя Волкова, Саша Кривоногова, Саша Еременко, Галя Доманова, Зина Степанова, Лена Малютина, Маша Тарасенко, Лена Юшина, Лена Азаркина и многие другие!

Более 500 вылетов совершили летчицы первой эскадрильи за годы Великой Отечественной войны.

Навечно в наших сердцах останется память о Любе Губиной, Ане Язовской и Лене Пономаревой, отдавших свои молодые жизни за счастье советского народа, за свободу нашей Родины…

Галина Ломанова, командир звена.

Боевые эпизоды

Шли бои на Кубани. После сбрасывания бомб прямым попаданием зенитного снаряда на моем самолете были выведены из строя водяная, масляная и бензосистемы. Широкий серо-бурый хвост потянулся за нами. Увеличив насколько возможно скорость, я со снижением направилась на аэродром. Ведущий нашей девятки, командир полка Марков, понимая, что одинокий самолет может стать легкой добычей фашистских истребителей, всей группой прикрывает меня сверху. Это позволило мне добраться до прифронтового аэродрома Абинская. Левая покрышка была повреждена, и направление на пробеге пришлось держать мотором. Но от сильного торможения разрушилась и правая покрышка, так что с посадочной полосы самолет был уже отбуксирован на ободах…

* * *

В начале лета 1943 года мы стояли на аэродроме Грабцево, под Калугой. Однажды, чтобы опробовать работу мотора, я летела по кругу над аэродромом. При заходе на посадку, после четвертого разворота, справа увидела «фокке-вульф-190».

С выпущенными шасси наш самолет быстро приближался к земле. Я только успела крикнуть экипажу: «Противник справа!» Штурман и стрелок-радист схватились за оружие, но поздно… «фокке-вульф», выйдя несколько вперед, «пробрил» над стоянками самолетов и улетел. Это был разведчик. Когда я рулила на стоянку, видела, как наши зенитчики наводили орудия вслед скрывающемуся на горизонте самолету противника. Сбить его так и не удалось. Нам же этот «визит» не прошел даром. Несколько ночей подряд противник бомбил наш аэродром, пока мы не перебазировались на новое место, ближе к линии фронта.

* * *

Однажды мы вылетели на бомбежку порта Лиепая. Отбомбившись, должны были для дозаправки сесть на ближайший прифронтовой аэродром. Но я была ранена в правую руку, осколком снаряда был поврежден левый мотор. На мгновение я, очевидно, потеряла сознание, потому что вывела самолет в горизонтальное положение только на высоте трех тысяч метров, хотя бомбили мы с пяти тысяч.

Несмотря на повреждение самолета, мы со штурманом Людой Поповой решили идти на свой аэродром, так как самолет требовал основательного ремонта.

Долетели благополучно. Посадить машину помогла мне Люда, а зарулил самолет на стоянку уже механик. После доклада командиру о выполнении задания я была отправлена в госпиталь.

Александра Еременко, штурман звена.

Жизнь за товарища

Будем жизнью защищать Отчизну,

Чтобы жизнь, как песню, воспевать.

Умирать с такою страстью к жизни,

Чтобы никогда не умирать!

(Из дневника Любы Губиной)

Высокая, стройная девушка, немногословная, требовательная к себе и к подчиненным, беспредельно преданная Родине — такой мы знали Любу Губину.

В 1933 году Люба окончила ФЗУ при заводе «Динамо» в Москве и несколько лет проработала на заводе. Но ее все время тянуло в авиацию. И Люба поступает в летную школу в Батайске. Окончив школу, она работает летчиком-инструктором.

С первых дней Великой Отечественной войны Люба на фронте. В составе Особой западной группы Гражданского Воздушного Флота она вывезла с передовых позиций в тыл 170 тяжело раненных командиров и бойцов.

С апреля 1943 года Люба участвует в боях в составе полка пикирующих бомбардировщиков. 23 раза командир звена Губина водила свое звено в бой и возвращалась победительницей.

В двадцать четвертый раз…

Это было 14 октября 1943 года. Аэродром наш находился в Леонидово, в шести километрах от Ельни. День был безоблачный. Не по-осеннему тепло грело солнце. Тихо было кругом. Казалось, ничто не помешает спокойно заняться подготовкой к приближающейся годовщине полка.

Срочный вызов на командный пункт полка быстро рассеял возникшие с утра «мирные» настроения. Предстояло перед наступлением наших войск нанести массированный бомбовый удар по артиллерийским и минометным позициям, а также живой силе противника в районе Орши.

Быстро поднимается в воздух очередная девятка. Ее ведет командир эскадрильи Надежда Федутенко. В состав девятки входит звено Любы Губиной, Группу бомбардировщиков прикрывают шесть истребителей.

Фашистские зенитки пытаются создать огневую завесу, преградить путь нашим бомбардировщикам. Все ближе и ближе облачка разрывов, но девятка Федутенко идет твердым курсом. Уже близка цель. Огонь зениток усиливается Разрывом снаряда поврежден правый мотор. Люба продолжает уверенно вести машину Главное сейчас — не отстать от своей девятки. Вот уже цель под крылом. Дружно и метко сбрасывают бомбы самолеты звена Губиной. Ведущий девятки Надежда Федутенко уже знает, что поврежден самолет Любы. Она медленно делает разворот от цели, стараясь в случае нападения прикрыть поврежденный самолет огнем всей эскадрильи. Идущие следом другие девятки не понимают маневра Федутенко и более крутым разворотом на большой скорости уходят. За ними уходят и истребители прикрытия.

Не теряя надежды благополучно добраться до своего аэродрома, девятка Федутенко сомкнутым строем пересекает линию фронта. Вот уже позади осталась Орша. Теперь кратчайшим путем на Леонидово — домой. Но все хуже и хуже тянет левый мотор самолета Губиной. Ее звено начинает отставать и терять высоту. Ведомые Аня Язовская и Ирина Осадзе не. бросают в трудную минуту своего командира.

Вдруг из-за облаков появляются фашистские истребители Завязывается неравный бой. Пользуясь отсутствием наших истребителей, фашисты все более наглеют. Два «мессершмитта» заходят в хвост самолета Ирины Осадзе. Пробит бензобак, самолет загорелся. Мужество не покидает Ирину. Ранена рука, лицо порезано осколками плексигласа, одежда горит, пламя опаляет лицо и руки, но она продолжает вести самолет, не отрываясь от самолета Губиной, прикрывая его огнем своих пулеметов. Штурман Валя Волкова ведет непрерывный пулеметный огонь, пока тяжелое ранение в голову не заставляет ее умолкнуть. Огонь и дым наполняют кабину. Ирина дает команду экипажу выброситься на парашютах, сама последней покидает самолет. Воздушные пираты переносят огонь по парашютистам. Им удается изрешетить пулями парашют стрелка-радиста Горского. Спуск перешел почти в падение, и Горский повредил себе позвоночник. Более благополучно приземляются Ирина и Валя. Всех троих отправляют в госпиталь.

Два других истребителя заходят в хвост самолета Ани Язовской. Первая атака врага отбита, но стервятникам все же удается поджечь наш бомбардировщик. Двадцатилетняя летчица, комсомолка Аня Язовская продолжает спокойно вести самолет, строго выдерживает строй, прикрывая командира звена. Но вот истребители начали вторую атаку. Снаряд пробивает бронеспинку самолета и разрывается в кабине. Убиты командир экипажа Аня Язовская и ее штурман Лена Пономарева. Бомбардировщик, потеряв управление, входит в крутую спираль и врезается в землю. Стрелок-радист Валя Котов в последнюю минуту успевает выпрыгнуть из самолета.

Уничтожив ведомые самолеты, фашистские стервятники со всей силой набрасываются на поврежденный самолет Любы Губиной. Ее экипаж мужественно отбивает одну атаку за другой. И пока штурман Катя Батухтина и стрелок-радист Омельченко ведут огонь, Люба старается выжать из самолета все возможное, уйти от врага, сохранить машину, спасти людей.

Фашисты атакуют непрерывно, пользуясь своим численным превосходством. На бомбардировщике повреждено управление. Люба приказывает экипажу покинуть самолет. Первым выбрасывается и благополучно приземляется стрелок-радист Омельченко, за ним прыгает Катя Батухтина, но зацепляется ранцем парашюта за турель пулемета и беспомощно повисает, не в силах отцепиться.

Самолет переходит в пикирование. Быстро, слишком быстро приближается земля. Люба поворачивает голову, чтобы убедиться, что Катя выпрыгнула и можно прыгнуть самой, и вдруг видит, что штурман не может освободиться. До земли остается несколько секунд. Что делать? Прыгать, спастись самой, бросив на неминуемую гибель товарища? Или… И Губина принимает твердое решение: схватившись за штурвал, она делает резкий рывок в сторону неработающего мотора. От рывка лямка парашюта соскальзывает с турели пулемета, и Батухтина отделяется от самолета.

Несколько секунд падения, и Катя распускает парашют. С замиранием сердца она оглядывается, ищет второй купол парашюта, ищет своего боевого друга и командира. Но в воздухе никого больше нет. В это время недалеко от Кати раздается взрыв, и пламя охватывает обломки самолета…

У летчицы Губиной уже не оставалось высоты, чтобы успеть выпрыгнуть с парашютом. Она погибла, спасая жизнь экипажа, до последнего дыхания выполнив долг командира.

Боевые подруги Люба Губина, Аня Язовская и Лена Пономарева похоронены в деревне Иваньково Смоленской области, ныне переименованной в Губино. Тихо шелестят березы, заботливо посаженные однополчанами на братской могиле.

* * *

Гвардии старший лейтенант Любовь Губина, гвардии лейтенант Анна Язовская и гвардии младший лейтенант Елена Пономарева навечно зачислены в списки 125-го Гвардейского бомбардировочного авиационного Борисовского орденов Суворова и Кутузова полка имени Героя Советского Союза Марины Расковой.

А. М. Березницкая, начальник строевого отдела и кадров полка.

Снайперский экипаж

1943 год. Самый разгар Великой Отечественной войны. Наши войска перешли в наступление, но враг упорно и отчаянно сопротивляется. Город Ельня превращен в сильно укрепленный район. Фашисты успели тут основательно окопаться, сосредоточили большое количество артиллерии, танков и другой техники. Предпринятые нашими войсками атаки не имели успеха. Необходима была помощь бомбардировочной авиации. Мощный и точный удар с воздуха — только так можно было раздавить этот «орех».

По заданию командования в воздух поднимается Гвардейский бомбардировочный авиационный корпус. Ведет колонну 125-й Гвардейский полк. Четким, плотным строем идут грозные машины «Пе-2». Курс — на запад. Правое звено первой эскадрильи ведет Саша Кривоногова со штурманом Сашей Еременко и стрелком-радистом Раифом Абибулаевым. Обе Саши — неразлучные друзья, имеющие уже за плечами опыт боев на Волге, под Орлом, на Курской дуге и Северном Кавказе. Эти бои и сдружили экипаж, заслуженно считающийся одним из лучших в полку.

Сегодня задание особенно сложное. Еще на земле экипажи были предупреждены о том, что бомбовый удар должен быть предельно точным — вблизи позиций противника залегла наша пехота. Ошибки не должно быть.

Еще раз проверяются расчеты, вносятся поправки на снос, уточняется ориентировка. Скоро цель.

Фашисты уже заметили нас и открыли ураганный огонь. Чем ближе цель, тем сильнее свирепствуют зенитки. Вокруг — сплошные шапки разрывов, как лес гигантских одуванчиков каждый из которых таит в себе смерть. Кажется, невозможно прорваться сквозь этот огонь. Но… такова участь бомбардировщика: нужно идти вперед, лезть в самое пекло, — внизу с надеждой смотрит на нас пехота. Сразу же после нашего удара она бросится вперед, не давая опомниться врагу.

Вот и цель. Штурман спокоен: в крепких руках Саши Кривоноговой бомбардировщик не свернет с боевого курса. Штурман — весь внимание. Для нее уже не существует ни зениток, ни снарядов, что рвутся вокруг. Глаза впились в перекрестие прицела.

Есть! Цель поймана! Рука нажимает сбрасыватель бомб. 1 100 килограммов полетели вниз. Включен фотоаппарат. Не только уничтожить, но и зафиксировать на пленке результат. Секунды — и гигантский черный столб поднимается к небу.

Чувство глубокого удовлетворения охватывает штурмана. Сложное и ответственное задание выполнено. Теперь — скорее домой. Тут только Саша Еременко замечает, что с машиной что-то неладно. Саша Кривоногова первоклассный летчик, мало кто мог сравниться с ней в технике пилотирования. Но это не Сашин «почерк». Мелькает догадка: «Саша ранена?» От этой мысли холодеет сердце. Но в шлемофоне слышится спокойный голос командира:

— Абибулаев, передай ведущему — заклинило управление. Наверное, перебиты тяги. Иду на моторах. Как только отойдем от линии фронта, экипажу покинуть самолет на парашютах. Ясно?

Ясно. Они прекрасно понимают серьезность положения. Самолет неуправляем. На моторах можно идти только по прямой, но нельзя же идти так бесконечно. Единственный выход — прыгать. Пока машина в надежных Сашиных руках, они могут спокойно прыгать, но как будет прыгать она? Чьи сильные руки удержат тяжелый двухмоторный бомбардировщик, пока летчик выберется из кабины?

Проходят минуты. Снова в шлемофоне слышен голос Кривоноговой:

— Почему не выполняете команды? Почему медлите?

— Саша, а как же ты? — спрашивает штурман.

— Я буду сажать машину!

— Если ты не будешь прыгать, то и я тоже, — решительно заявила Еременко.

Абибулаев также отказался прыгать.

Наконец аэродром. С взлетно-посадочной полосы быстро уходят только что севшие самолеты. Спешит санитарная машина и трактор. На земле уже знают: идет на посадку Кривоногова. Расчет должен быть исключительно точным. Никакого промаха, никакой ошибки! Штурвал в машине мертв. В случае неточного захода на «Т» — неминуемая катастрофа. В распоряжении летчика только моторы и триммера.

Нервы у всех наблюдавших за посадкой самолета напряжены до предела. Техники экипажа Кривоноговой не в силах смотреть на поле. Вот из-за леса показался самолет. Прямо с ходу заходит на посадку. Все ниже, ниже… Вот уже он плавно коснулся земли и мчится по полю. Выключены моторы, остановились винты. Вздох облегчения прокатился по аэродрому. К самолету бегут летчики, техники, командиры с горячими поздравлениями.

Да, было с чем поздравить! Редкое мастерство, выдержку и самообладание проявила гвардии старший лейтенант Кривоногова.

А с командного пункта уже бежит связной с телеграммой. Наземное командование объявило группе бомбардировщиков благодарность за образцовое выполнение задания. Вскоре на аэродром сел самолет командира корпуса. Генерал-лейтенант Ушаков прибыл, чтобы лично поздравить Кривоногову и объявить приказ о ее награждении орденом Отечественной войны 1-й степени за проявленные мужество и мастерство в бою с фашистскими захватчиками.

Кончилась война. Грудь гвардии старшего лейтенанта Кривоноговой украшают ордена и медали. 71 боевой вылет на пикирующем бомбардировщике совершила отважная летчица со своим неизменным штурманом Сашей Еременко. Не раз водили они в бой звено боевых подруг. 154 успешных вылета без потерь совершило звено Саши Кривоноговой. Она мстила за поруганную землю, за матерей, потерявших своих детей. Ведь их боль и горе были так близки ей: в эвакуации тяжело заболела и умерла ее маленькая дочь. Удары Саши Кривоноговой были беспощадны. Отгремели бои, мирным стало родное небо. Воздушные лайнеры бороздят его голубые просторы, и вновь повела пассажирские самолеты пилот Гражданского Воздушного Флота Александра Кривоногова. Вначале вторым пилотом, а затем командиром корабля, она одной из первых женщин-пилотов Советского Союза налетала 3 миллиона километров, пробыв за штурвалом самолета 25 лет.

Сменила военную гимнастерку на гражданское платье и ее подруга Саша Еременко. Но и до сегодняшнего дня она не оставляет свою любимую профессию. Замечательный мастер своего дела, Александра Давыдовна Еременко более 8 тысяч часов провела в воздухе, летая штурманом Рижской авиагруппы ГВФ. На груди ее — значок отличника Аэрофлота. Более 2 миллионов километров налетала на воздушных дорогах страны штурман-миллионер. Помимо рейсовых полетов, Александре Давыдовне приходилось выполнять и специальные задания. Скольким людям спасла она жизнь!

…В море потерпели бедствие рыбаки. Поднялся сильный шторм и унес их далеко в море. В исключительно сложных метеорологических условиях «Ил-14» разыскал пострадавших — люди были спасены.

В январе 1960 года, во время охоты за тюленями, в Рижском заливе оторвало льдину и понесло в открытое море. На льдине — люди, их жизнь в опасности! И снова штурман Еременко вылетает на поиски. В течение двух дней в сплошной облачности продолжались розыски. Наконец люди были сняты со льдины.

По достоинству оценила Родина многолетний плодотворный труд замечательного штурмана, удостоив ее высокой правительственной награды ордена Ленина.

Галина Волова, инженер полка по вооружению.

Наши вооруженцы

Когда началась война, я работала в научно-исследовательском институте инженером по испытаниям авиационного вооружения.

В октябре 1941 года по нашему настоянию нас вместе с инженером Скворцовой направили в город Энгельс, где проходило формирование женских авиационных полков. Антонина Скворцова получила назначение в истребительный полк, а я — в бомбардировочный.

Перед нами была поставлена задача: в короткий срок подготовить мастеров и механиков по вооружению, изучить с летными экипажами авиационное вооружение. Не скрою, задача была не из легких. Девушки, которых нам предстояло обучать, никогда раньше с авиационной техникой не имели дела. А работа механиков и мастеров по вооружению на самолете «Пе-2» была очень трудная и ответственная: пять пулеметов, устройства для подвески и сбрасывания бомб, прицелы. И за все должна была отвечать одна девушка мастер по вооружению. Ответственность на нее ложилась большая: откажет оружие в бою — может погибнуть экипаж, не сбросятся бомбы — сорвется боевое задание.

Учиться девушкам было нелегко. Нужно было привыкать и к воинской дисциплине и осваивать новую технику. Но такое у них было горячее желание все поскорее постичь и отправиться на фронт, такая была выдержка, такое упорство, так они умели хорошо помогать друг другу, что все трудности и лишения оказались им по плечу.

Часто в дни напряженной боевой обстановки девушкам-вооружением нужно было обеспечивать по два-три боевых вылета. За несколько минут надо было тщательно проверить все вооружение, пополнить боекомплект для пулеметов и зарядить оружие, подвесить бомбы. Только отличное знание своего дела, организованность, взаимная выручка помогали девушкам всегда хорошо и в срок справляться с таким сложным делом.

Сейчас, когда прошло столько времени, просто удивляешься, как справлялись с такой тяжелой, даже для мужчин, работой хрупкие, маленькие, но ловкие и выносливые Наташа Алферова, Женя Запольнова, Тося Лепилина, Тамара Мещерякова и другие девушки.

Быстро, уверенно, без суеты делали девушки свое на вид незаметное, но трудное и важное дело. Зимой на сильном морозе зачастую работали без рукавиц: многое в рукавицах не сделаешь. Летом обливались потом в накаленных кабинах, и никогда не помню, чтобы кто-нибудь пожаловался на трудности, на слишком большие и неудобные кирзовые сапоги или куртки, на тяжесть пулеметов или бомб.

Наоборот, с какой гордостью Сонечка Мосолова снаряжала своему командиру Наде Федутенко самолет с повышенной нагрузкой до тысячи и более килограммов!

Бывало, получаем какое-нибудь срочное задание: например, за полчаса заменить на самолетах одни бомбы другими. Соберешь девушек, объяснишь, что и как нужно сделать, и знаешь, что все будет сделано точно и в срок. А чуть время свободное — песни поют, шутят.

Вот за эту великую, без громких слов, любовь к своей Родине, за горячие стремления отдать все силы для скорейшего разгрома ненавистного врага, за скромность, выдержку, упорство, за большую, настоящую боевую дружбу и взаимную выручку я до сих пор с большим уважением и любовью вспоминаю моих дорогих боевых товарищей — девушек-вооруженцев!

Даша Чалая, мастер вооружения.

На посту!

С первых дней войны мне очень хотелось попасть на фронт, чтобы с оружием в руках защищать Родину. Но на фронт брали девушек, имеющих медицинскую подготовку или какую-либо военную специальность, а я в то время училась на курсах стенографии. Тогда я записалась на курсы медицинских сестер и поступила санитаркой в больницу.

В октябре я окончила курсы медсестер, и ЦК ВЛКСМ направил меня писарем в часть, которую формировала Герой Советского Союза Марина Раскова.

«Зачем было учиться на курсах медсестер? — думала я. — Ведь писарем я могла бы стать и раньше». Но мне не пришлось быть писарем. В полку я получила третью специальность. Майор Раскова, поговорив со мной, решительно заявила:

— С удовольствием беру вас в полк, но не писарем. Нам нужны грамотные, сильные, физически выносливые вооруженны. Вы для этого вполне подходите. Из вас выйдет хороший мастер вооружения.

В Энгельсе начались дни напряженной учебы. Мы изучали уставы, самолеты, стрелковое и бомбардировочное вооружение. Учились не только в классе, но и на складе боепитания, на самолетах и на стрельбище. На складе боепитания мы разбирали, чистили, смазывали и собирали оружие и боеприпасы. На стрельбище мы занимались стрельбой из винтовок и пулеметов, и многие из нас научились отлично стрелять. Затем начали приобретать навыки в подготовке вооружения на самолете к боевому вылету, научились быстро определять неисправности и устранять их.

Первые полеты, строгий режим, воинская дисциплина, систематические тренировки, работа в суровых зимних условиях закалили нас, сделали выносливее и сильнее. Мы свободно грузили и разгружали с автомашин сорокакилограммовые учебные бомбы, легко и быстро подвешивали их на самолет.

Но вот стало известно, что наш полк вооружается пикирующими бомбардировщиками «Пе-2». Мы начали изучать стрелковое и бомбардировочное вооружение этого самолета. Затем стали ходить на соседний аэродром помогать чистить пулеметы и подвешивать бомбы. Техники строго и придирчиво принимали нашу работу, но мы не обижались, прислушивались к каждому замечанию, чтобы скорее приобрести опыт.

Когда же наш полк получил самолеты, мы уже могли самостоятельно, со знанием дела обслуживать все учебно-тренировочные полеты наших летчиц и с каждым днем становились все более уверенными в своих силах.

* * *

Работа на фронте была очень напряженной. Летные экипажи выполняли задания в условиях сплошного зенитного огня, зачастую вели упорные и тяжелые воздушные бои с истребителями противника. Часто машины возвращались с десятками пробоин, с поврежденными моторами, с пробитыми бензобаками. Для нас, техников и вооруженцев, это были горячие дни. Мы работали до наступления темноты, а с рассветом уже были на стоянке, чтобы успеть проверить готовность машин к бою, узнать задачу на вылет и подвесить бомбы. Работали быстро, сосредоточенно, и не было случая, чтобы мы опоздали.

Когда экипажи возвращались с задания, техники, механики, мотористы с первым гулом приближающихся самолетов устремляли свои взгляды вверх. Каждый старался узнать свой самолет в воздухе по звуку мотора и по «почерку» летчика определить состояние машины. Один за другим самолеты идут на посадку. Вот и моя машина плавно коснулась колесами земли, миновала посадочные знаки, еще несколько метров пробега, и она уже рулит на стоянку. Отличная посадка! Сердце наполняется гордостью за своего командира. Но вот моторы выключены. Открываем нижний люк и помогаем вылезти из кабины летчику Маше Лапуновой и штурману Наде Васильевой. Сняв шлемофон и вытирая пот с лица, командир обращается к нам:

— Задание выполнено. При подходе к цели был большой зенитный огонь. Хотя мы и маневрировали, но возможны мелкие пробоины. Тщательно проверьте самолет.

Потом она обращается ко мне:

— А вы, товарищ Чалая, пополните боекомплект. На обратном пути нас встретили «мессеры» и навязали бой. Штурман и стрелок-радист расстреляли все патроны, вынуждены были применить авиационные гранаты. Проверьте пулеметы, не исключен еще вылет на сегодня!

Проверку начинаю с бомболюков: все ли бомбы сброшены, все ли пиропатроны сработали. Затем проверяю работу механического и электрического сбрасывателей. В это время подбегает запыхавшийся посыльный с командного пункта. Это Оля Варгина.

— Чалая, алло; где ты?

— Здесь! — отзываюсь я из бомболюка.

— Получено боевое задание! Бомбовая нагрузка на вашу машину: две сотки, две по пятьдесят и две кассеты осколочных. Ясно?

— Ясно! — отвечаю я. — Нагрузка: две сотки, две по пятьдесят и две кассеты осколочных!

— Точно. Действуй! Готовность самолета к вылету через тридцать минут!

И Оля уже мчится к следующему самолету.

Скорее в кабину! Быстро проверяю пулеметы стрелка-радиста и штурмана. Моторист подает пулеметные ленты и авиационные гранаты. Пока я готовлю пулеметы, моторист устанавливает лебедку, чтобы подвесить кассеты с осколочными бомбами. Кассет — две. В каждую нужно уложить по 80 мелких бомб весом по два с половиной килограмма, предварительно вывернув пробку и ввернув взрыватель. Десять-двенадцать минут — и кассеты готовы. Дружно, всем экипажем, подносим их к бомболюкам. Моторист уже у лебедки. Минута — и кассета плавно плывет в бомболюки. Теперь я направляю ее и слежу, чтобы плотно закрылся замок. Пока мы с мотористом заканчиваем подвеску кассет, к самолету уже поднесены бомбы, начинаем их подвешивать.

Так проходила работа вооруженца, незаметная, но физически тяжелая и очень ответственная, от нее зависел успех боевого вылета экипажа. Иногда нам приходилось подвешивать бомбы по три-четыре раза в день, и притом в разных вариантах, так как в связи с быстрым продвижением войск часто менялись объекты ударов и требовались различные средства для их поражения.

Помимо ухода за вооружением, на нас возлагалось и несению караульной службы. Особенно тяжела была эта служба зимой. Вспоминаю аэродром в Поволжье. Сплошная степь, никаких ориентиров. Вьюги, снежные бураны, метели. Ураганный ветер поднимал снежные смерчи. Вон, свист, рев снежной бури заглушал не только человеческий голос, но и автоматную очередь. Ледяной ветер сквозь ватную куртку и брюки тысячами игл впивался в тело. Снежные колючки упрямо лезли за воротник, впивались в лицо. В такую ночь трудно было разыскать даже стоянку самолетов, и зачастую смена караула запаздывала, разводящий не мог найти посты. Поэтому иногда приходилось стоять на посту почти по две смены, предельно напрягая слух и до рези в глазах вглядываясь в снежную мглу, — ведь именно в такую непогоду врагу легче незаметно подойти вплотную к боевой машине, к вверенному тебе посту.

Летом караульную службу нести было легче, но и здесь всегда приходилось быть начеку. Помню такой случай. Аэродром Выселки на Северном Кавказе. На границе огромного летного поля — высокая, по пояс, трава, а дальше поле подсолнуха. Темная, безлунная ночь. Осторожно обхожу стоянку, стараясь ступать бесшумно. Везде тишина. Присаживаюсь и зорко всматриваюсь в темноту — на фоне неба виднее. Кажется, все спокойно, нигде ничего подозрительного. Продолжаю обход, временами замирая на месте и чутко прислушиваясь. Вдруг слышу шорох в траве. Стараюсь не дышать. Вот опять что-то шуршит. Нет, это не ветер. Шелест ближе. Догадываюсь, что в траве ползет человек. По звуку определяю направление. Кричу: «Стой! Кто идет?» Ответа нет, тишина. Повторяю: «Стой, стрелять буду!» Опять тишина. Даю предупредительный выстрел в воздух. Слышу голос из травы: «Я налаживаю связь».

— Встать, руки вверх, повернись спиной!

Из травы поднимается высокая фигура и выполняет мою команду. Выстрелом вызываю разводящего. Беру задержанного на прицел, предупредив, что при малейшей попытке к бегству буду стрелять. Он, очевидно, это понимает и стоит как вкопанный до прибытия разводящего. Задержанный, конечно, не имел никакого отношения к проверке связи. Наутро перед строем мне была вынесена благодарность за бдительность и отличное несение караульной службы.

Екатерина Мигунова, начальник оперативного отдела штаба.

Беспримерный бой девятки

Евгению Дмитриевну Тимофееву любили не только за высокое летное мастерство, но и за простоту, за неиссякаемую жизнерадостность. Она была не только строгим и требовательным командиром, но и чутким, отзывчивым товарищем.

Полк осваивал бомбардировщики «Пе-2». Много было тогда высказано колких замечаний и горьких сомнений в том, что этим сложным самолетом женщине овладеть невозможно. И вот 4 августа 1942 года в присутствии многих достаточно придирчивых инструкторов и начальников Тимофеева отлично совершила первый самостоятельный вылет на этой сложной машине. Она была первой женщиной, освоившей этот самолет. Экзамен был выдержан с честью. Вскоре все летчицы овладели этой «недоступной» машиной.

Воспитанница ленинского комсомола, бывшая ивановская ткачиха, Женя Тимофеева пришла в дружную семью полка уже с большим авиационным опытом. Храбрость и летное мастерство выделили ее среди боевых подруг, и она заслуженно была назначена командиром эскадрильи, а позднее — заместителем командира полка. Десятки раз водила в бой Евгения Тимофеева эскадрильи полка.

Однажды летом 1943 года, на Кубани, эскадрилья Тимофеевой получила задание бомбить скопление войск противника в районе станицы Крымская. Сплошная облачность заставила снизиться и лететь под нижней кромкой облаков. Впереди показались самолеты со свастикой. Сопровождавшие девятку истребители вступили с ними в бой. Бомбардировщики продолжали свой путь. У цели эскадрилья была встречена сильным огнем зенитной артиллерии. Три самолета один за другим получили серьезные повреждения, но продолжали оставаться в строю.

Девятка выходит на боевой курс. Еще мгновение — и бомбы полетят на скопления фашистских войск. Внезапно из облаков появились восемь «мессершмиттов». Они яростно атакуют, пытаясь разогнать строй наших бомбардировщиков и тем самым нарушить систему огня всей группы. Загорелся самолет Маши Долиной. Командир звена Оля Шолохова тяжело ранена в голову, но на одном моторе продолжает вести машину. На поврежденных, трудно управляемых самолетах продолжают полет в строю Катя Федотова, Тоня Скобликова и Маша Кириллова. Три истребителя противника одновременно атакуют экипаж Ани Язовской. Самолет получает серьезные повреждения. Но воздушные бойцы мужественно отбивают атаки истребителей и остаются в строю. Штурманы и стрелки-радисты ведут меткий перекрестный огонь, сбивают четыре истребителя противника. В этом бою особенно отличились штурманы Аня Кезина, Саша Вотинцева, Галя Турабелидзе, Галя Джунковская и стрелки-радисты этих экипажей. Несмотря на сложность обстановки, эскадрилья Тимофеевой метко поразила цель.

Этот воздушный бой закончился успешно только благодаря высокой дисциплине и отличной слетанности, умелому маневрированию, стойкости и смелости летного состава и прекрасным волевым качествам Тимофеевой, умело командовавшей во время боя.

Летчицы Маша Долина, Тоня Скобликова, Катя Федотова и Оля Шолохова посадили свои поврежденные самолеты у линии фронта, а Аня Язовская дотянула до аэродрома. Все пять летчиц сохранили жизнь своим экипажам, а четверым из них удалось спасти и самолеты.

Этот бой девятки бомбардировщиков с восемью истребителями противника вошел в историю как образец мужества и отваги советских летчиков.

Валентина Кравченко, штурман полка.

Бомбы ложатся в цель!

Январь 1943 года.

Под крылом самолета истерзанный, в дыму пожаров, скованный январской стужей Сталинград.

Эскадрилья с разворота от Верхней Ахтубы ложится на боевой курс. Цель в районе Тракторного. И вот уже бомбы рвутся на его территории, а у меня сердце разрывается от боли за наш завод — гордость первой пятилетки. Но нельзя допустить, чтобы там хозяйничали фашисты.

Так наш полк начал свой боевой путь, влился в боевую семью летчиков Страны Советов.

* * *

Июль 1943 года. Западный фронт. Аэродром Езовня. Экипажи готовятся к боевому заданию. На раскрытых планшетах разложены полетные карты. Со стоянок доносится рев моторов — это техники готовят самолеты к вылету.

Получив из штаба боевую задачу, штурманы быстро наносят на карты маршрут, цель, рассчитывают время взлета, а летчики уже принимают от техников рапорты о готовности самолетов, вооружения и радиосвязи.

Летные экипажи помогают подвесить тяжелые 250-500-килограммовые бомбы. Работают дружно. Вооруженцы хорошо знают свое дело. Аня Артемьева, Ира Зубова, Соня Мосолова, Даша Чалая и другие соревнуются за первенство экипажей. Но бомбы очень тяжелые, и девушки помогают одна другой подвешивать их и устанавливать взрыватели.

Через несколько минут летный состав в самолетах. Тяжело покачиваясь с крыла на крыло, самолеты гуськом потянулись на взлетную полосу. Аэродром заполнился гулом моторов, мокрая трава пригибается под струей воздуха от винтов, и первые три самолета начинают разбег. Они будто невидимыми нитями привязаны друг к другу, вместе набирают скорость, одновременно отрываются от земли, убирают шасси и начинают набор высоты. За первым звеном взлетает второе, третье, четвертое…

Групповой взлет требует от летчиков особой четкости и умения. Серьезны и сосредоточенны за штурвалами самолето» Саша Егорова, Валя Матюхина, Тоня Скобликова.

Свободно и уверенно подстраиваются звенья в общую колонну. Начинается соревнование летчиц за отличный строй, за строгие интервалы и дистанции.

Полк ложится на заданный курс. Те, кто остался на земле, уверены в том, что боевое задание будет выполнено и бомбы ударят точно по цели.

Я лечу с командиром эскадрильи Тимофеевой, во главе девятки самолетов. Я очень любила Женю Тимофееву. Любила за то, что она верила в меня, как штурмана, за то, что весь полет она беспокоилась о своих ведомых и даже отрывала меня от моих наблюдений и расчетов, заставляя наблюдать и за ведомыми. Иногда это мешало мне, но я с удовольствием выполняла ее приказы, потому что они отдавались не из боязни отвечать за потерянный в бою экипаж, а от большой любви к своим боевым подругам.

Я любила ее за самообладание, благодаря которому она, несмотря на сильный огонь фашистских зениток и непрерывные атаки истребителей, мастерски проводила воздушные маневры, стремясь сохранить экипажи и во что бы то ни стало выполнить боевую задачу.

Очень хорошо получалось у нее взаимодействие со стрелком-радистом начальником связи эскадрильи Гришко.

— Разрывы сзади справа! — сообщает Гришко.

— Есть! — коротко бросает Тимофеева и тут же делает необходимый маневр по высоте, направлению или скорости.

— Разрывы снизу слева!

— Есть! — И новый маневр.

И вот выходим на цель. С этого момента на несколько десятков секунд Тимофеева переходит в полное подчинение штурмана. Только слышны его короткие команды:

— Так держать!

— Два влево, еще один влево…

— Хорошо, хорошо… Бросаю…

Бомбы накрывают цель!

После «бросаю» Женя все так же сохраняет курс, маневрируя по высоте и скорости, а я фотографирую и даю последнюю команду:

— Разворот!

Отрываюсь от своих приборов, смотрю на Женю. На носу и верхней губе у нее бисеринки пота. Она напряжена до крайности, так как уход от цели почти всегда сопровождается атаками истребителей, беспокоится за крайних ведомых, особенно внешних: на развороте они могут отстать. Женя сбавляет, сколько возможно, скорость, и все экипажи жмутся ближе к ней. И опять мы с радистом докладываем:

— Матюхина ушла вниз, огня на самолете нет…

— Кириллова отстает…

Только после пересечения линии фронта, когда мы уже ушли от истребителей противника и летим над своей территорией, Женя спрашивает:

— Ну как?

— Хорошо бомбили, — отвечаю, — кучно.

— Снимок покажет, — замечает Тимофеева. Она не любит похвальбу.

На обратном пути, когда линия фронта уже сравнительно далеко, Женя позволяла себе немного отдохнуть: откинувшись на бронеспинку, она по очереди разжимает и сжимает уставшие кисти рук.

Доклады Тимофеевой о выполнении боевого задания, об обстановке полета были крайне коротки, точны и ясны.

* * *

1943 год. Октябрь. Аэродром Леонидово (под Ельней).

В скорбном молчании застыли шеренги. Спазмы перехватывают горло. Комиссар Лина Яковлевна Елисеева говорит о наших вчера еще живых товарищах, погибших в бою за свободу и независимость Родины. Сердце не хочет смириться с тем, что не будет больше с нами Любы Губиной, Ани Язовской и Лены Пономаревой…

Больно смотреть на Катю Батухтину, штурмана Любы Губиной. Они были как сестры, берегли друг друга, верили одна другой, и теперь Катя тяжело переживает гибель подруги, своего любимого командира.

Люба Губина погибла, спасая свой экипаж. Она дала возможность покинуть самолет стрелку-радисту и штурману. Самой же ей не осталось высоты, чтобы выброситься с парашютом из поврежденного самолета.

Прозвучал ружейный салют… Летчицы, штурманы, техники клянутся над могилой дорогих подруг еще беспощаднее бнть врага, мстить за смерть боевых друзей.

Вечером в землянке не слышно было обычных шуток и смеха. И только с дальних нар сначала тихо, потом все увереннее зазвучало низкое контральто Маши Кирилловой:

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной…

И дальше уже в несколько голосов:

Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, я не твой!

Хорошо поют наши девчата, с песней и горе уходит, и уже не теснит комок в горле. Пою вместе со всеми и как-то по-особенному люблю их всех — этих светлоглазых и темнооких, юных и смелых патриоток.

В свете коптилки вижу Сашу Вотинцеву, штурмана Маши Кирилловой. Все любят ее в полку за веселый характер, за хорошие стихи, которые она сочиняет, и за изумительное исполнение придуманного ею мимического танца «Потеря ориентировки». Она очень удачно поет куплеты Мефистофеля, кончая их раскатами «сатанинского» смеха. «Дочь солнечной Удмуртии», — говорит она о себе.

А вот в темном углу Нина Карасева — «Карасик», она совсем как мальчишка-подросток. Блестят большие глаза, да кудри кольцами вьются. Нина одна из саратовских. Их много пришло в наш полк. И город, где они выросли, вправе гордиться своими посланцами. Отличными штурманами были Надя Васильева, Маша Вожакова, Лена Пономарева и Нина Карасева. Сидят, обнявшись, две москвички, бывшие студентки Клара Дубкова и Галя Джунковская.

Одна за другой льются песни.

И вновь готовы экипажи к боям, и командир эскадрильи Клавдия Фомичева уже составляет боевой расчёт на завтрашние вылеты.

А в другой землянке над коптилкой склонилась Лина Яковлевна Елисеева наш комиссар. Она пишет скорбные письма родным Любы, Ани и Лены…

* * *

Тот же 1943 год. Октябрь. Аэродром Леонидово.

Сегодня торжественный день. У всех радостные, оживленные лица. Сейчас будет построение всего личного состава полка. У штабной землянки собрались представители штаба дивизии, корпуса и политотдела армии.

Но вот строй замер. Знаменосцы Турабелидзе, Джунковская и Ольховская проходят с полковым знаменем вдоль фронта полка и становятся на правом фланге. Из штабной землянки выносят в чехле еще одно знамя. Мы все уже знаем — это гвардейское знамя. Церемония вручения так торжественна и волнующа! Четко звучат слова приказа: «За отличное выполнение заданий командования на Северо-Кавказском фронте… Орловско-Курском направлении… Смоленском…»

Ветер уносит слова, слышны только обрывки отдельных фраз, названия городов, но нам они знакомы, нам все ясно.

Командир полка Марков преклоняет колено и целует край знамени…

В мыслях проносится образ Марины Расковой. Она верила в смелость, отвагу наших девушек. Она не ошиблась. К имени Марины Расковой, которое с гордостью носит наш полк, добавлено высокое звание «Гвардейский».

* * *

В весенний ветреный день 1945 года, получив боевое задание, мы взлетаем с аэродрома Груджяй. Внимательно слежу, как девушки подстраиваются сначала в звенья, потом в плотный строй девятки. Докладываю командиру полка Маркову. По лицу вижу, что он доволен. Приступаю к ориентировке и наблюдению за погодой. Со стороны Балтийского моря наплывают отдельные островки облаков, тени их пятнают местность, причудливо меняя очертания лесных массивов, озер, маленьких литовских городов. Тревожусь, как бы облачность не закрыла цель. Смотрю на часы, делюсь своими сомнениями с командиром. Он молча кивает головой, соглашается. Размеренный гул моторов, теплые ласковые лучи солнца действуют успокаивающе, уходят все волнения предполетной подготовки.

Сегодня мы бомбардируем противника в районе города Пилькаллен, в его логове — в Восточной Пруссии. Сегодня уже нет того чувства боли, которое всегда приходилось испытывать при полетах над городами и селами родной земли.

В расчетное время пересекли Неман. Под нами плыли облака, просветы между ними становились все меньше и меньше, но по светлым полоскам шоссейных дорог, по изгибам Немана, по ярко выделяющимся красным черепичным крышам ориентироваться было легко. Я стала готовиться к выходу на боевой курс, который был проложен от города Шталлупенена (Нестеров). Впереди нас ведущая девятка экипажей соседнего 124-го полка. Ее ведет командир дивизии. Цель пока закрыта облачком, но ориентируемся по шоссе, которое хорошо просматривается в разрывы облачности.

Ставлю на прицеле расчетные данные, и вдруг слышу тревожный голос командира:

— Смотри, они бомбят!

Выпрямившись, я успела заметить, как отваливались бомбы от ведомых самолетов девятки 124-го полка.

— Может быть, было перенацеливание?

Кричу стрелку-радисту:

— Как связь? Запроси, изменили ли цель.

— Связь хорошая. Задание не изменялось.

— Свяжись с ведомыми. Может, они что-нибудь знают, — беспокоится командир.

А я тороплюсь определить в уме угол сноса на боевом курсе. Но скорость самолета не оставляет нам времени ни ждать ответа от радистов ведомых экипажей, ни делать перерасчет данных бомбардирования. Город Пилькаллен уже пол нами!

— Разворачивайтесь на цель! — кричу я, и командир выводит девятку на заданный боевой курс. Идем на цель.

Даю команды, ловлю в прицел цель, открываю люки, забываю обо всех тревогах и сомнениях. Цель идет по линии прицела ровно.

Телефон доносит голос радиста:

— Все ведомые открыли люки!

Все экипажи бомбят по ведущему: значит, точность удара зависит только от меня. Волнуюсь. Цель коснулась кромки воздушного пузырька прицела. Нажимаю кнопку электросбрасывателя бомб, медленно дублирую ручкой механического сброса. Визирую прицел на бомболюки и вижу, как бомбы плавно одна за другой уходят вниз. Слежу за ними в прицел, пока они не превращаются в маленькие черточки и теряются на пестром фоне далекой земли.

Перевожу визир на цель и затаив дыхание жду разрывов. Проходят томительные секунды, и белыми одуванчиками вспыхнули разрывы бомб. Точно! Скрывая радость, я сдержанно докладываю командиру:

— Отбомбились по цели!

Хотя зенитный огонь противника на этот раз был небольшой, самолет Саши Кривоноговой, видимо, получил повреждение: он вдруг резко отвалил от строя и со снижением ушел в сторону Немана. Саша — отличный летчик, она уже не раз приводила подбитый самолет на аэродром, и я без особого волнения докладываю командиру об уходе из строя самолета Кривоноговой. Включаю фотоаппарат и, считая секунды, оглядываюсь кругом. В районе цели нет истребителей противника и мало зенитных разрывов. Видно, выдыхается враг, цепляется только за крупные населенные пункты.

Командую разворот домой. Теперь, когда прошло напряжение полета и бомбы сброшены, нас начинает волновать вопрос: было ли изменение цели или нет? Сразу же после посадки, едва мы успели зарулить на стоянку, к нам подбежал кто-то из штаба полка.

— Товарищ командир, вас со штурманом вызывает командир дивизии! — И вполголоса добавляет: — Говорят, что вы бомбили не по цели.

Круто повернувшись, командир быстро зашагал через аэродром. С пересохшим сразу горлом я бежала за ним, и только одна мысль билась у меня в мозгу: «Неужели опозорила полк к концу войны! Неужели опозорила?!»

Командир дивизии стоял в окружении офицеров, и мне показалось, что их лица выражали презрение и жалость. На какое-то мгновение я перестала понимать происходящее и безжизненно застыла рядом с командиром.

— Где бомбили? — резко спросил командир дивизии.

Командир полка хрипло ответил:

— По заданной цели!

Тогда командир дивизии перевел взгляд на меня.

Я как бы очнулась и тихо сказала:

— Цель у города Пилькаллен, товарищ командир дивизии!

Тогда командир дивизии повернулся к командиру полка и произнес, как приговор:

— С земли сообщили, что девятка «Пе-2» отбомбилась не по цели!

— А что, разве было перенацеливание? — спросил майор.

— При чем тут перенацеливание? Цель у города Пилькаллен. Но экипажу надо не только знать цель, но и бомбить по цели.

Я оглянулась на стоянку самолетов. Майор, поняв меня, приказал идти к самолетам — поторопить проявление фотопленки. Я видела, как командир дивизии безнадежно махнул рукой, но теперь меня ничто уже не смущало, и я легко бежала к стоянке, где девушки-техники уже снимали с самолетов фотоаппараты.

Летчики и штурманы взволнованно обсуждали вылет, но, когда я подошла, смолкли и вопросительно уставились на меня.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Все в порядке, друзья! Только давайте скорее фотопланшеты. Перенацеливания не было!

Заулыбались радисты, легко вздохнули летчики и штурманы.

Со штурманами звеньев Сашей Еременко и Кларой Дубковой мы побежали в землянку, где уже разряжали фотоаппараты самолетов. Весело переговариваясь, мы торопили фотоспециалистов. Через несколько минут перед нами лежал снимок. На снимке, в центре, были видны город Пилькаллен и цель, пересеченная серией белых одуванчиков.

В землянку спустились командир дивизии и наш командир полка. Все приняли положение «смирно», а я молча, торжествуя, протянула командиру полка фотопланшет…

Галина Джунковская, Герой Советского Союза, штурман эскадрильи.

Выдержка и хладнокровие

До Великой Отечественной войны мне изредка приходилось совершать полеты в качестве, если так можно выразиться, «сбрасываемого». В Центральном аэроклубе имени Чкалова я сделала около полутора десятков парашютных прыжков. И, конечно, мое представление о полетах было весьма скромным.

Всю Отечественную войну я летала с двумя замечательными летчицами Героями Советского Союза Машей Долиной и Клавдией Фомичевой.

Большинству из нас приходилось бывать в трудных условиях, где требовались железная выдержка, находчивость и твердая рука. И всегда, даже в минуту смертельной опасности, наши девушки-летчицы действовали решительно и смело, вплоть до самопожертвования.

Клава Фомичева после переучивания одной из первых вылетела на самолете «Пе-2». Очень спокойная, даже чуть флегматичная, она была грамотным, требовательным командиром и отличным летчиком. Ее редко можно было увидеть в плохом расположении духа, резкой с подчиненными. За серьезным замечанием всегда следовала добродушная, ей одной свойственная улыбка. Каждый из нас навсегда запомнил ее выражение лица и интонации, с которыми она обращалась к нам: «Ну-ка, споем, девушки!»

Как бы трудно порой ни приходилось, она всегда оставалась спокойной, рассудительной. Именно поэтому все штурманы, летавшие с ней, чувствовали себя спокойно и уверенно. Ей не раз приходилось очень трудно, дважды с тяжелыми ожога* ми она лежала в госпитале и всякий раз возвращалась к своему нелегкому, но славному делу.

Осенью 1943 года в одном из боевых вылетов под Смоленском самолет Клавы Фомичевой был подбит. На одном моторе, с пробоинами в бензобаках, из которых струей выбивал бензин, под угрозой пожара, она привела машину на ближайший прифронтовой аэродром. Трудно, почти невозможно было правильно зайти на посадку. А выбросить экипаж, на парашютах Фомичева не могла, потому что штурман Галя Турабелидзе была тяжело ранена. Самолет надо было сажать. Поле аэродрома было изрыто взрывами бомб, и при посадке самолет скапотировал. Вспыхнули залитые бензином плоскости и кабина. Экипаж был спасен зенитчиками, которые, рискуя жизнью, разрубили фонарь кабины и вынесли из огня летчика и штурмана. В тяжелом состоянии они были отправлены в госпиталь. А через несколько месяцев — снова боевые вылеты, снова воздушные бои.

Мне пришлось летать с Клавой с весны 1944 года, когда она была назначена командиром эскадрильи. Особенно ярко проявились выдержка и хладнокровие Клавы в боевом вылете на порт Лиепая. Для меня это был едва ли не первый боевой вылет в качестве штурмана девятки. Полет был сложным во всех отношениях: слишком высокая облачность — около 5 тысяч метров, положение в строю — шли последней девяткой в колонне, когда все средства ПВО противника в действии.

На порт зашли с залива. В воздухе темно от разрывов зенитных снарядов, поднялись истребители противника. Какое сердце не дрогнет в этом аду? Ведь даже в обычном полете трудно удержать самолет на заданной высоте и скорости в течение двух-трех минут, необходимых для точного бомбометания. Но Клава вела самолет особенно точно. Минуты на боевом курсе казались вечностью. Наконец цель! Сброшены бомбы. И вся эскадрилья, словно связанная невидимой нитью, уходит плотным строем.

Клава решила идти с набором высоты, чтобы уйти от разрывов. Вот уже 4500, 5000, 5200 метров. Наконец кромка облачности. Оглядываюсь назад и вижу, что все идут крыло к крылу, у всех, кажется, все в порядке. Мне хотелось расцеловать своих замечательных подруг — летчиц нашей эскадрильи Машу Долину, Катю Федотову, Машу Кириллову, Сашу Егорову, Тоню Скобликову, Машу Погорелову. Клава, словно поняв мои чувства, все время повторяла: «Ну молодцы, вот молодцы!..»

После такого длительного полета нам пришлось сесть для заправки на «чужой» аэродром. Когда мы поднялись, чтобы лететь домой, со мной едва не случилась неприятность. Переживая радость успешного вылета, я на какое-то время перестала наблюдать за землей и вдруг обнаружила, что не знаю, где мы летим. Говорю Клаве: «Похоже, что я не знаю, где мы находимся». И в ответ слышу спокойный, веселый голос: «Ну, ну, что это ты вдруг выдумала? Давай смотри внимательно, и все будет в порядке!» Действительно, через несколько минут узнаю знакомое озерцо, очень характерное, в сорока километрах южнее города Шяуляй и даю курс на аэродром. Будь на месте Клавы другой летчик, который не верил бы своему штурману, вряд ли это закончилось бы так хорошо.

Клава всегда была настоящим боевым товарищем — чутким и отзывчивым.

В один из боевых вылетов под Оршей мы были сбиты зенитной артиллерией противника. Положение было почти безнадежное. Нам удалось выпрыгнуть только на высоте 150-200 метров и приземлиться на переднем крае. Обе мы сильно обгорели. Когда бойцы принесли меня и положили рядом с Клавой на шинель, первыми ее словами были: «Джун, укол немедленно! И ради всего не трогай лицо, у тебя слезла вся кожа. Крепись, Джун, теперь все в порядке!» Мне было, конечно, не до лица, да и «порядок» был относительный, но мне стало легко на душе от ее слов.

После войны Клавдия Фомичева еще долгое время продолжала летать. Смерть вырвала ее из наших рядов. Но во время тяжелой болезни, надолго приковавшей ее к постели, она также оставалась оптимистом, жадно любящим жизнь. Такой она и останется в памяти своих друзей.

Мария Долина, Герой Советского Союза, заместитель командира эскадрильи.

Прыжок из пламени

Клава Фомичева была моим близким другом, хотя характеры у нас были разные. Она всегда спокойная, уравновешенная, даже несколько медлительная, а я вся в порыве, излишне беспокойная. Мы как-то дополняли друг друга. Часто и горячо спорили на послеполетных разборах, на комсомольских и партийных собраниях.

Очень много внимания уделяла Клава отработке боевого мастерства своих летчиц. Саша Егорова долго не могла правильно сохранять место в строю с внешней стороны при отходе от цели, она часто отрывалась от группы. Однажды за эту ошибку Егорова чуть не поплатилась жизнью. Долго и терпеливо занималась Фомичева с Егоровой. Наконец Саша освоила этот элемент полета и стала отлично держаться в строю.

Клава Фомичева, всегда подтянутая, строгая, первое время казалась требовательной до придирчивости, но после мы узнали и оценили ее.

23 июня 1944 года экипаж Фомичевой не вернулся с задания. Все сильно волновались, а некоторые даже плакали втихомолку. Я была в это время за командира эскадрильи и находилась на командном пункте. Мы ждали вылета на боевое задание. Вдруг приземлился санитарный самолет. Командир полка посылает меня:

— Идите посмотрите, кого привезли.

Я подбегаю к санитарному самолету. Летчик кричит из кабины:

— Заберите своих девушек!

Сбежались летчики и техники. Раскрывают дверцы. В одной гондоле обгорелая, но счастливая, глаза горят, как два огонька, Галя Джунковская, во второй — Клава Фомичева, нога повреждена, лицо и правый бок обгорели, глаза воспаленные, красные. Преодолевая страшную боль, она улыбалась и плакала от счастья, что опять среди своих. Трудно описать радость, которую мы испытали при возвращении боевых подруг. Правда, вид у них был ужасный, но мы были уверены, что они снова будут в строю, снова будут громить фашистскую нечисть.

Что же с ними случилось?

В этот день капитан Фомичева получила задание вести девятку самолетов в составе дивизионной колонны, чтобы бомбить артиллерийские позиции противника в районах Шибаны и Заволня в Белоруссии. Несмотря на сильный огонь зениток, девятка нанесла точный и разрушительный удар по цели. Но в это время зенитным снарядом был подбит и загорелся левый мотор, убит стрелок-радист, а Фомичева тяжело ранена в ногу. Кабина летчика наполнилась едким дымом. Новый удар зенитного снаряда повредил крыло самолета, огонь и дым усилились. Раненая летчица продолжала вести самолет, и лишь после того, как все бомбы были сброшены, Фомичева развернулась и повела горящий самолет на свою территорию. Из-за сильного дыма в кабине нечем было дышать, да и вести поврежденный самолет трудно. Но прыгать пока нельзя: самолет шел на большой высоте, линия фронта была еще близка, и сильный ветер мог снести парашютистов на вражескую территорию.

Но вот Джунковская срывает колпак кабины. Теперь можно прыгать. Фомичева дает команду покинуть горящий самолет. При попытке выбраться из кабины Джунковскую постигает неудача. Сильная струя встречного воздуха отбрасывает ее к патронному ящику. Фомичева пытается прийти ей на помощь: она переводит самолет в пикирование, надеясь, что при выводе из пикирования удастся выбросить Джунковскую из кабины и прыгнуть самой. Но эта попытка остается безуспешной. Самолет теряет высоту, неумолимо приближается к земле. Остаются считанные секунды для прыжка. Летчик и штурман пытаются преодолеть встречный поток воздуха, а пламя и дым все больше охватывает кабину, обжигает лицо и руки. Начинает гореть одежда.

Наконец после отчаянных усилий им удается выбраться из охваченной огнем кабины. Вот уже Галя быстро пробирается через люк, в последний момент бросив взгляд назад — не отстает ли Клава? Но нет, Фомичева, несмотря на ранение, ползет за ней. Еще секунда… и распустившиеся парашюты несут обеих к земле. Оттуда доносится взрыв упавшего бомбардировщика. Обе благополучно приземляются.

* * *

Самым памятным был воздушный бой 2 июня 1943 года на Северо-Кавказском фронте. Было прекрасное теплое утро на Кубани. Летчики получили задание нанести массированный удар по скоплениям пехоты и танков противника на участке сильно укрепленной оборонительной полосы, так называемой «Голубой линии». Цель в районе высоты 101,3, южнее станицы Крымской. Взлетаем звеньями, в воздухе собираемся в девятку и идем к аэродрому истребителей. Они быстро взлетают и занимают свои места.

Чувствуется близость моря. Облачность покрывает почти все небо. Это мешает ориентировке. Приближение к цели мы чувствуем по возрастающей силе зенитного огня. Наконец перед нами сплошная огненная завеса. Снаряды рвутся то впереди, то по сторонам. Маневрировать в плотном строю очень трудно, поэтому увеличиваем интервалы между самолетами и по сигналам штурмана и радиста, непрерывно следящих за воздухом, маневрируем вверх-вниз, вправо-влево, сбивая наводку пристреливающихся зенитчиков противника. Но снаряды рвутся так близко, что чувствуешь, как вздрагивает самолет, а осколки горохом рассыпаются по плоскостям.

В полете я вела в девятке левое звено. Уже перед самой целью один мотор на моем самолете стал давать перебои. Машину резко потянуло в сторону, скорость стала падать. Мы начали отставать. Было ясно, что где-то перебита бензомагистраль, подающая горючее к мотору. Ведомые Тоня Скобликова и Маша Кириллова, заметив, что наш самолет подбит, тоже отстают, прикрывая нас.

До цели остаются считанные минуты. Здесь, на боевом курсе, особенно сказывается слетанность экипажа. Зенитки бьют по-прежнему, но для выполнения задания надо в эти кажущиеся вечностью минуты забыть о том, что кругом бушует огонь, собрать всю силу воли и хладнокровно, четко выдержать заданную штурманом высоту, направление и скорость полета, только тогда цель будет поражена.

Короткая команда — и бомбы сброшены. Облегченный самолет легким толчком подбрасывает кверху. Теперь вторая задача — сохранить экипаж и машину. Зенитки противника перестают бить. И тут же радист докладывает о приближающихся фашистских истребителях. А наши истребители потерялись где-то в облаках.

Противник прежде всего старается разбить наш строй, зная, что легче сбить одиночный самолет. А мы, прижавшись крыло к крылу, прикрываем друг друга огнем пулеметов. Стрелки-радисты и штурманы отбивают одну атаку за другой. Бой идет жаркий. Самолеты противника все прибывают. Теперь уже трудно сказать, сколько их, они, как воронье. Вот уже горит на моем самолете мотор. Подбит самолет Тони Скобликовой, за ним тянется белая струя.

Но вот кончаются патроны, пулемет штурмана умолкает, я иду со снижением. Один истребитель противника нагнал нас и подошел слева вплотную. Было отчетливо видно лицо летчика Он поднял руку и сначала показал один, потом два пальца Я не поняла фашиста. Только потом мне объяснили, что это был вопрос: «Как тебя сбить: за одну атаку или за две?» Тут же я почувствовала удар по самолету. Теперь горели оба мотора. Снова атака. Галя Джунковская, не раздумывая, начала отстреливаться ракетами. К нашему удивлению, эффект получился неплохой. Противник был ошеломлен «новым средством борьбы» и уже не решался больше к нам подходить. Еще несколько выстрелов, и истребители противника отстали.

Под самолетом река Кубань. Это линия фронта. Надо только перетянуть ее. А самолет словно пылающий факел — пламенем объяты оба мотора. Даю команду штурману и стрелку-радисту покинуть самолет. Ваня Соленов отвечает: «Тяни, командир, дотянем. А если погибать, то вместе!» Самолет быстро теряет высоту. Земля… Сели на фюзеляж. Но выйти со штурманом не можем — заклинило выходной люк. Выручает Ваня. Несмотря на ранение, он, собрав последние силы, отбивает люк. Едва мы успели отбежать на несколько десятков шагов, как самолет взорвался, и столб пламени и дыма взметнулся к небу. Нас подобрали зенитчики и отвезли в станицу Славянскую в медсанбат. Здесь мы встретились с экипажем Тони Скобликовой, которая произвела вынужденную посадку на прифронтовом аэродроме.

На следующий день она на своем подремонтированном самолете привезла нас в полк. Все были очень рады: нас считали погибшими. За отличное выполнение боевой задачи командование наземных частей объявило нам благодарность.

После демобилизации я на партийной работе. У меня два сына-школьника, которые также мечтают быть летчиками.

Л. Ерусалимчик.

История одного вымпела (Очерк)

В 1944 году борисовская газета «За коммунизм!» (Белорусская ССР) сообщила своим читателям о том, что 18 июля, когда над городом пролетали самолеты, с одного из них был сброшен вымпел с надписью:

«Передать горкому ВКП(б).

Боевой привет гражданам Борисова от летчиков-борисовцев!

М. Долин».

Вместе с вымпелом было сброшено и письмо.

«Гражданам города Борисова.

Дорогие товарищи!

Сегодня, 18 июля 1944 года, над вашим городом пролетает авиационная часть, которой за участие в освобождении города Борисова присвоено наименование «Борисовской».

Мы летим дальше на запад бомбить врага на его территории.

Призываем вас, дорогие товарищи, быстрее восстанавливайте свой город!

М. Долин»

В том же номере газеты был напечатан ответ местных железнодорожников, которые рассказывали летчикам о своих успехах по восстановлению железнодорожной станции Борисов.

Прошло пятнадцать лет…

Отмечая годовщину освобождения своего города, сотрудники редакции газеты «За коммунизм!» вспомнили о вымпеле и попытались узнать, кто же были ге летчики, которые в 1944 году послали борисовцам теплый привет? Какая авиационная часть была удостоена имени их города? И, наконец, кто такой М. Долин?

Но как получить ответ на эти вопросы, если прошло более пятнадцати лет?

Прежде всего были сопоставлены текст газетной информации с подлинной подписью на полотнище вымпела, который был сдан на хранение и экспонируется в городском краеведческом музее. Выяснилось, что подпись на вымпеле не М. Долин, а М. Долина. Автор информации в газете, видимо, не мог поверить, что «воздушное послание» написано женщиной. Тогда редакция обратилась в архив Министерства обороны СССР с просьбой разыскать М. Долину в списках личного состава авиационных частей. Через некоторое время редакция получила из архива следующий ответ:

«В наградных списках личного состава 125-го Гвардейского бомбардировочного авиаполка имени Героя Советского Союза М. Расковой значится:

«1. Гвардии старший лейтенант Долина Мария Ивановна, заместитель командира авиационной эскадрильи, награждена орденом Красного Знамени 28 июля 1944 года.

2. Гвардии капитану Долиной Марии Ивановне, заместителю командира авиаэскадрильи, присвоено звание Героя Советского Союза, и она награждена орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда».

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 18 августа 1945 года».

В копии наградного листа М. И. Долиной записано:

«28 июня 1944 года тов. Долина производила бомбардирование живой силы и техники противника в районе Зембин, что северо-западнее города Борисова. Задание выполнено отлично. За точный бомбовый удар и успешное содействие наземным войскам при форсировании реки Березина и освобождение города Борисова приказом Верховного Главнокомандующего полку присвоено собственное наименование «Борисовский».

Сотрудники редакции заинтересовались дальнейшей судьбой отважной летчицы и продолжали поиски. Наконец М. И. Долина найдена в Риге.

И вот что рассказала она сама:

«Вымпел, сброшенный вам, борисовцам, — это коллективное приветствие всего летного состава второй эскадрильи 125-го Гвардейского авиационного полка имени Марины Расковой. В это время эскадрильей временно командовала я, так как ее командир, капитан Фомичева Клавдия Яковлевна, была сбита в воздушном бою и находилась в госпитале.

— На другой день, — продолжает Маша, — после того как на дивизионном вечере в торжественной обстановке был зачитан приказ о присвоении нашему полку наименования «Борисовский», мы написали жителям города Борисова письмо с призывом работать так же самоотверженно, как наши летчицы воевали за освобождение этого города.

18 июля 1944 года наш полк совершал перелет с аэродрома Каменка (откуда мы летали на освобождение Борисова) на аэродром Ситце-Вельк.

Пролетая над Борисовом, я снизилась до 400 метров. Штурман сбросила вымпел…»

Так спустя много лет жителям города Борисова стала известна не только история одной из дорогих для них реликвий Великой Отечественной войны, но и много интересного о человеке, жизнь которого по праву может служить примером мужества и отваги для нашей молодежи.

Евгения Запольнова, механик вооружения.

Невзирая на трудности

В первые дни войны я с девушками из Московского авиационного института поехала на строительство оборонительных рубежей. Мы копали противотанковые рвы под Брянском.

Когда в августе 1941 года вернулись в Москву, нам предложили изучить санитарное дело и пойти на фронт медицинскими сестрами. Мы с радостью согласились и начали усиленно тренироваться. И вот, когда в один из октябрьских дней мы вернулись из тренировочного похода, нам объявили приказ об эвакуации института.

Прямо с рюкзаками мы направились к секретарю комитета комсомола и заявили, что никуда не поедем, так как готовимся на фронт. Как раз в это время позвонили из ЦК комсомола: требуются девушки, желающие идти на фронт. Мы поехали в ЦК и 14 октября оказались среди девушек, которых собирала Раскова. Увидев меня, она с улыбкой воскликнула: «Куда же пришла эта девочка и что мы с ней будем делать?» Вид у меня действительно был не очень внушительный. Я страшно перепугалась, что меня отправят обратно. Пришлось доказывать, что я сильная, что уже работала на сооружении противотанковых рвов и выдержала. Тогда Марина Михайловна согласилась меня оставить и спросила, хочу ли я быть вооруженцем. Конечно, я была согласна!

Через несколько дней наша группа выехала в Энгельс, где наступили дни напряженной учебы. Мы упорно занимались. Изучали теорию в классе, а затем ходили на аэродром, поднимались в самолеты, один человек садился в кабину с инженером Воловой, а остальные стояли внизу, ждали своей очереди. Было очень холодно, а мы в одних шинелях и сапогах. Но мы терпели, лишь бы скорее все изучить — и на фронт.

Наконец в декабре 1942 года нас направили на фронт.

Сначала было нелегко: одно дело подвесить учебные бомбы, совсем другое — боевые. Тут уж если что не так сделала, то самолет впустую полетит, люди будут зря рисковать жизнью, да и боевое задание может сорваться, а это значит — мы можем и наземные войска подвести. Словом, нам никак нельзя было ошибаться. А времени иногда было в обрез Между вылетами было минут тридцать-сорок, не больше, надо было успеть подтащить, снарядить и подвесить по 8-10 бомб, а ведь каждая по 100 килограммов. Если в день было по три вылета, то каждая из нас перетаскивала за день по 3 тонны груза. А вечером шли в караул или занимались чисткой пулеметов, а их ведь пять штук! Пока-то все перечистишь! Днем ведь некогда: самолеты или на задании, или в боевой готовности, оружие с них снимать нельзя.

Первое время, чтобы подтащить бомбу к самолету, мы брались за нее вдвоем или даже втроем, пыхтели, стукались лбами, мешали друг другу, а она почти не двигалась с места. Потом наловчились. Руки у нас окрепли, и мы стали управляться в одиночку: схватишь бомбу за стабилизатор и тащишь волоком.

Снарядить боекомплект патронов к пулеметам тоже было сложным делом. Снять весь ящик с боекомплектом, наполнить его и поставить вновь на место было нецелесообразно. Он очень тяжелый, да и неудобно было: мешала бронеплита у люкового пулемета. Поэтому патронные ленты мы наматывали на себя, а потом укладывали их в патронный ящик прямо в кабине.

Летом нас особенно мучила жара — в кабинах накалялось все, а зимой пальцы примерзали к пулеметам. Кроме того, зимой, особенно под Ельней, нас одолевали заносы. Ночи приходилось проводить по штормовой тревоге около самолетов, а днем расчищать снег, откапывать бомбы, чистить их и вновь укладывать на стеллажи. Запасы бомб около самолетов были у нас порядочные. Работы было много. Ведь каждую бомбу надо было очистить, протереть, а мелкие — осколочные — каждый ящик разобрать и вновь уложить.

Много усилий требовал перевод пулеметов с зимней на летнюю и с летней на зимнюю смазку. Днем этим заниматься было нельзя — нарушилась бы готовность самолетов к боевому вылету. Поэтому мы работали ночами. Вначале на одном самолете снимали все пулеметы, разбирали их, заменяли износившиеся детали, подгоняли новые и меняли смазку. К утру все пулеметы были уже на самолете. На следующую ночь снимали пулеметы с другой машины. И так на всех самолетах. Все это требовало большого напряжения, но наше горячее желание хоть чем-нибудь помочь быстрее разгромить врага и приблизить день победы придавало нам силы и бодрость.

Жили мы в полевых условиях. Летом ночевали под плоскостями самолета, а зимой в землянке, где иной раз нечем было истопить печку, чтобы просушить обмундирование и сапоги. В Леонидове мы однажды проснулись, а наши вещи плавают — землянку затопило. Пришлось целый день отчерпывать воду. Как-то нашу землянку совсем занесло снегом. Мы сидели и ждали, пока нас откопают. Помню такой случай, в Иотайнели (Литва) мы с Машей Калошиной шли в караул, и нам пришлось переходить вброд канаву, наполненную водой. Вода была выше колен, набралась в сапоги. Так с мокрыми ногами нам пришлось выстоять на посту четыре часа при начинавшемся морозе. Но мы были уже настолько физически закалены, что даже не получили насморка.

Так каждый день мы делали одно и то же трудное, но нужное дело. Иногда было особенно тяжело, но придешь в землянку и среди девчат отойдешь. Там всегда у нас звучали песни, смех, шутки. На каждом новом месте у нас была своя любимая песня. По песне мы всегда вспоминали, когда и где были. Коллектив наш был очень дружный. Это и помогло нам выдержать все испытания войны.

После войны я вернулась в свой институт, но мне не пришлось его закончить. Отец погиб, сестра училась в Тимирязевской академии — пришлось помогать семье. Я пошла работать. В 1949 году вышла замуж и уехала в Ригу. Сейчас воспитываю троих детей. Мои подруги Тамара Мещерякова и Соня Мосолова закончили Московский авиационный институт и теперь работают инженерами. Аня Артемьева закончила медицинский институт, а Зина Васильева — финансовый техникум.

Екатерина Федотова, командир звена.

Нас было трое

Мои детские и школьные годы прошли в деревне. Отец умер, когда мне было семь лет, мы остались с матерью. Часто вместе с подружками я бегала на горку у реки. Отсюда я впервые увидела самолет.

С тех пор меня не покидала мечта о полете. Мне очень хотелось, чтобы у человека были крылья и он мог бы летать, когда и куда захочет.

Закончив семь классов, я уехала в Москву и поступила в ФЗУ при заводе «Красный богатырь». В 1939 году удалось осуществить заветную мечту: я поступила в аэроклуб.

Но вот первый ознакомительный полет… Столько нового, радостного, счастливого принес он! И я решила: «Как бы трудно ни было, летать не брошу!» И осталась верна себе. Сначала я летала инструктором-общественником, а затем уже летчиком-инструктором. Я очень любила и никогда не уставала летать. Но вот все трудности остались позади. У меня была любимая работа, друзья, молодость. Я была счастлива…

Началась война. На другой день я пошла в военкомат. Узнав что я летчик-инструктор, мне решительно отказали. Прошло немало времени, пока, наконец, меня направили в распоряжение Марины Расковой.

И вот я командир экипажа самолета «Пе-2». Мой штурман Клара Дубкова, бывшая десятиклассница, стрелок-радист — Тоня Хохлова, студентка института иностранных языков. Это энергичные, волевые, отлично знающие свое дело девушки. Клара — добрая и отзывчивая, но до придирчивости требовательная в воздухе, особенно на боевом курсе. Неугомонный стрелок-радист Тоня Хохлова всегда жизнерадостная, смелая, находчивая. Бывало, когда отказывал пулемет или кончались патроны, она стреляла из ракетницы и если не поражала противника, то хотя бы отпугивала его и не давала вести прицельный огонь.

…Наш первый боевой вылет. Как мы его ждали! Как волновались! Но все оказалось сравнительно просто. Мы вылетели, сбросили бомбы и вернулись на аэродром, даже не почувствовав противодействия противника. Это нас как-то разочаровало, но первый вылет сделан, и у нас появилась уверенность в своих силах.

* * *

Февраль 1943 года. Стоят сильные морозы, под ногами хрустит снег. На аэродроме три землянки, взлетно-посадочная полоса и рулежные дорожки, а кругом снег, снег…

На одной из рулежных дорожек выстраивается полк. Командует начальник штаба капитан Казаринова. Сегодня знакомство с новым командиром полка. Мы все ждали этой минуты с большим волнением. Хотелось, чтобы новый командир, хотя он и мужчина, чем-то напоминал Марину Раскову. Ее живой образ, образ волевого и вдумчивого командира, душевного и обаятельного человека стоял перед нашим взором. Не хотелось верить, что ее нет с нами…

И вот к строю подходит подтянутый, выше среднего роста майор, очень сердитый и даже суровый на вид. Поздоровался с нами, отрекомендовался: «Майор Марков, будем вместе работать. — И, помедлив, добавил: — Начнем с дисциплины». Повернулся и пошел на командный пункт. У всех нас вытянулись лица. Мы чувствовали себя так, будто на нас вылили ушат холодной воды. Такого знакомства мы не ожидали — ведь дисциплина в полку была неплохая и на нашем счету было более полусотни боевых вылетов.

Позже капитан Казаринова рассказывала, что на командный пункт они вернулись в глубоком молчании. Майор Марков не выдержал и спросил:

— Что молчите?

— Обидно, товарищ майор… Ведь девушки такой встречи не ожидали и не заслужили.

— Для дела так лучше, — ответил он.

Начал майор Марков с изучения каждого человека, чтобы знать, что и как от кого можно требовать. Одной достаточно приказать, с другой надо было поговорить, а иногда и не один раз. Нам это понравилось. Лед, образовавшийся при знакомстве, начал постепенно таять.

Вскоре он начал водить нас в бой. Здесь проявились его отличные качества командира и высокое летное мастерство. Помню, вылетели мы на боевое задание. Это было на Западном фронте. На полпути к цели вдруг уменьшились обороты правого мотора, и наш самолет начал отставать от строя. Но через некоторое время расстояние между нами и группой стало сокращаться — это ведущий майор Марков перевел группу на меньшую скорость.

Его штурман Валя Кравченко рассказывала, как во время полета майор все время требовал от нее и стрелка-радиста докладов о месте нахождения ведомых. Только и слышно бывало в воздухе: «Где Егорова, Скобликова? Где Мелашвили, Маслова? Где Федотова, Кириллова?..»

Постепенно поверили и полюбили Валентина Васильевича Маркова, поняли, что и он нам верит, беспокоится за нас, гордится успехами каждого летчика, штурмана, стрелка-радиста, вооруженца, авиамеханика. Между собой мы стали звать его «батей». В это слово мы вкладывали много тепла и преданности своему командиру.

Мы знали и о его боевом прошлом. Однажды он был ведущим авиационной колонны. В воздухе его самолет был поврежден, а он тяжело ранен. Но благодаря стойкости и мужеству он привел колонну на свою территорию. И только когда линия фронта осталась позади, Марков приказал экипажу покинуть самолет, и сам выпрыгнул на парашюте последним. Приземлился он уже без сознания.

В прошлом чернорабочий Высоковской фабрики, В. В. Марков окончил пехотную школу ВЦИК, затем Военно-теоретическую школу летчиков. Он прошел славный путь от простого рабочего до генерала. После войны В. В. Марков окончил Академию генерального штаба и сейчас продолжает службу в военной авиации.

* * *

Весну 1943 года мы встретили на Северо-Кавказском фронте. Здесь, на аэродроме Выселки, началась напряженная боевая работа. Еще не взошло солнце, а в небо уже взвилась зеленая ракета — сигнал к боевому вылету. Запускаем моторы и поднимаемся в воздух за ведущим командиром эскадрильи Женей Тимофеевой. Направление — на станицу Крымскую. Нас прикрывают истребители. Погода не балует. Облачность 600-700 метров, и чем ближе к линии фронта, тем она становится все ниже и ниже. Истребители что-то все чаще и чаще скрываются за облаками, и вот больше мы их не видим. Идем без прикрытия, подходим к цели. Вдруг из-за облаков нас атакуют восемь «мессершмиттов». Завязывается воздушный бой. С земли открывается ураганный зенитный огонь. Но перед нами цель, которую во что бы то ни стало надо поразить.

Мой самолет уже подбит — пробита центральная бензосистема. Передаю экипажу: «Отражать нападение противника. Бомбы по цели!» — «Задание выполнено», — докладывает штурман. Вдруг вижу: стрелка указателя бензина катастрофически падает. Выхожу из строя, иду на прифронтовой аэродром. Истребители продолжают нас преследовать. Надо уйти — я скрываюсь в облаках и быстро меняю курс. Это спасает нас. Противник проскакивает мимо. Выхожу из облаков и произвожу посадку. Теперь нужно быстро замаскировать самолет и сообщить в дивизию о состоянии экипажа и машины.

Вернувшись с командного пункта, мы начали ремонтировать самолет, применяя подручные средства. На наше счастье, нашли две бочки с бензином, заправились и утром решили вылететь к себе. Но это было не так просто. Над площадкой все время барражировали истребители противника, не давая даже прогреть моторы. Как только фашисты отошли в сторону, Клара и Тоня быстро размаскировали самолет, и мы начали взлет прямо со стоянки. Холодные моторы работали с перебоями, машина долго не хотела отрываться от земли. Но вот мы в воздухе. Теперь можно облегченно вздохнуть. По маршруту кругом дождь. Но что нам погода, когда мы идем домой! Вот и наш аэродром. Не успели выключить моторы, как к нам подбегают товарищи, вытаскивают из самолета, обнимают. Им не верится, по мы живы. Нас считали погибшими.

* * *

Осень 1943 года. Аэродром Леонидово. Полк вылетает на задание. Я — в резерве. Но вот почему-то не взлетела летчик Матюхина. Вместо нее взлетаю я. На взлете самолет очень сильно повело влево. Сбавляю обороты правого мотора и выравниваю самолет. Убираю шасси, но колесо не вошло. Догоняю строй, но держаться в строю тяжело — невошедшее колесо повышает лобовое сопротивление.

Отбомбились. Возвращаемся. Мне выкладывают крест — запрещение посадки. С земли приказывают покинуть самолет. Делаю несколько заходов, но посадку так и не разрешают. Как не хочется терять машину!.. Решаю садиться, несмотря на запрещение. Сажусь на исправную сторону шасси, выключив один мотор, а другим выдерживаю направление.

* * *

Лето 1944 года. Аэродром Балбасово (под Оршей). Наш экипаж послали в разведку на Минск. Пересекли линию фронта, сфотографировали намеченные объекты. Надо возвращаться. Увидев вражескую автоколонну, мы начали ее обстреливать. При этом так увлеклись, что только возглас штурмана Клары Дубковой: «Самолеты противника взлетают с аэродрома!» — заставил нас опомниться. Прилетели на аэродром на час позже положенного, заставив наших товарищей серьезно поволноваться.

* * *

Немало вылетов сделал наш полк на Данцигскую губу, где скопилось много войск и военной техники противника. Работали много, очень сильно уставали, но чувствовали большую удовлетворенность, сознавая, что каждый боевой вылет, каждая брошенная в цель бомба, каждый сбитый самолет противника приближают час победы.

В свободные от боевых действий дни мы побывали в Алленштайне. Здесь еще недавно находился концлагерь для русских. Был он обнесен в несколько рядов колючей проволокой. Помещение, где находились пленные, представляло длинный погреб, который заполнялся до отказа. Очевидцы рассказывали, что там было невозможно лечь и протянуть ноги. Спали по очереди.

Мы заходили в одиночные камеры. Здесь нас охватывал еще больший ужас. Каменный, сырой мешок, окно 10 сантиметров в ширину и 15 в высоту, каменные нары. Стены все исписаны. Писали кровью, царапали ногтями. Сколько патриотизма было в каждой надписи! Узники знали, что живыми отсюда не выйдут, но ни одного слова о пощаде. Кто-то из них на стене написал слова Долорес Ибаррури: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!»

После всего виденного мы еще больше возненавидели фашистов! Казалось, что я задушу первого попавшегося немца. Но русская душа проста и отходчива.

Там же, в Алленштайне, мы вошли в один дом. Нас встретила немка, высокая блондинка, пригласила пройти в комнату. Когда мы вошли, она явно струсила: по-видимому, ждала расправы. Из другой комнаты вышли две девочки лет четырех и шести, с большими белыми бантами. Они подошли к нам, начали о чем-то болтать с нами по-немецки и повели показывать свою собаку. Мы расстались с детьми друзьями. Они просили заходить к ним…

Позже мы долго подшучивали друг над другом, как мы расправились» с немцами…

Нет, убивать захватчиков мы могли только в бою!

* * *

Когда Данцигская группировка была уничтожена, наш корпус перебросили в Прибалтику. Прибалтийская погода нас не баловала. Низкая облачность, дождь и туман были частыми нашими спутниками в полете. Но, несмотря на сложные метеорологические условия, мы уверенно водили свой самолет к намеченной цели. Экипаж наш был комсомольским. Как лучшему экипажу в полку, нам разрешили нарисовать на самолете ласточку — вестницу победы.

Всю войну мы прошли одним экипажем на одном самолете с заводским № 14/136. Правда, в последние дни меня уже отговаривали летать на этой машине, так как начало вибрировать и вот-вот могло отвалиться хвостовое оперение. Но я верила своей «ласточке». Сколько раз нас подбивали, сколько раз отказывали моторы! Садились на фюзеляж с наружной подвеской бомб! Все было!.. Но экипаж и самолет остались целы. В этом немалая заслуга и техников нашего экипажа Андрея Наливайко, Ани Романовой и Вики Румянцевой, которым мы, летчицы, очень благодарны.

Конец войны застал нас на аэродроме Груджяй, в Прибалтике. Ночь. Без конца звонит телефон. Но никому не хочется подниматься после дня напряженной боевой работы. Наконец Маша Кириллова не выдержала, встала, сняла телефонную трубку и на какое-то мгновение замерла, прижав трубку к груди. Потом, обращаясь к нам, произнесла с каким-то растерянным видом: «Война кончилась!..»

Мы вскочили с постелей, с криком и шумом стали обнимать и целовать друг друга. Затем выбежали на крыльцо и открыли стрельбу из пистолетов. Это был наш салют концу войны!

А утром 9 мая был митинг в честь Победы. Нам вручали ордена и медали. Все еще не верилось, что наступил день мира и счастья на земле. А потом девять лучших экипажей нашего полка вылетели для участия в параде Победы в Москве. Это были экипажи Федутенко, Долиной, Кирилловой, Кривоноговой, Фомичевой, Шолоховой, Осадзе, Малютиной и наш.

А. Кулаков.

Почетная грамота (Очерк)

…Это было первое боевое задание. Идут последние приготовления к вылету. От мороза стынут руки. Но девушки не обращают на это внимания. Каждая стремится скорее подняться в воздух и сбросить бомбы на врага.

Наша группа бомбардировщиков подошла к линии фронта. Черный дым застилал землю. С трудом можно было разобраться, где расположены укрепления, где техника противника. Самолеты уже шли над целью. Ведущий начал снижение и сбросил бомбы. Его примеру последовали остальные.

Саша Егорова помнит этот вылет во всех деталях. Когда самолет спустился до полутора тысяч метров, она увидела взметнувшиеся взрывы на месте скопления фашистской техники.

Позже летчицам довелось побывать на этом участке. Они увидели запорошенные снегом развалины, перевернутые орудия, обгорелые танки…

— Неплохо мы поработали! — заметила штурман Нина Карасева.

— Неплохо, — машинально повторила Саша Егорова и вдруг заговорила с болью и страстью: — Ведь это наша земля, Нина. Как горько видеть ее такой!..

— Кончится война, и мы не узнаем эти места. — Нина повела рукой вокруг. — Поднимутся новостройки, заколосятся хлеба и будут звенеть песни о счастливом труде человека.

Так они мечтали… Но бои не смолкали…

Не один десяток боевых вылетов совершила Александра Егорова. Ей довелось вместе со своими боевыми подругами бомбить фашистские эшелоны, аэродромы, вести воздушные бои с немецкими истребителями.

…Бой был ожесточенным. Два «мессера» насели на самолет Егоровой. Штурман и воздушный стрелок-радист вели огонь по противнику. Один из истребителей вспыхнул и рухнул на землю. Но и их самолет загорелся. Пламя полыхало в трех местах.

— Кудрявцев, прыгай! — приказала Егорова стрелку-радисту.

Такое же распоряжение она отдала и штурману. После этого попробовала выбраться из кабины сама, но фонарь не открывался — заклинило.

«Неужели конец?» — мелькнуло в сознании летчицы. Понимая, что с минуты на минуту самолет взорвется, Саша решила пробраться к астролюку, но потоком воздуха ее сбило с ног. Она с трудом поднялась, отрегулировала машину и проползла в люк штурмана. Едва она покинула самолет, как произошел взрыв. Не слышала его Саша — на какое-то мгновение она потеряла сознание — и, только очнувшись, дернула кольцо парашюта.

То, что она приземлилась в овраге, спасло ее. Саша отползла в кустарник и внимательно оглядела местность. На склоне оврага показалось три человека. Они открыли по ней огонь. Отстреливаясь, Саша короткими перебежками продвигалась на восток, к своим. Очутившись у небольшой речушки, она спряталась под развесистой елью. Оставался один патрон. Только осторожность поможет ей. Едва стемнело, Саша переплыла речку и снова залегла в кустарнике. Не напрасно. Хрустнула ветка. Саша насторожилась. Перед нею неожиданно выросли трое с автоматами в руках. Немцы… Они поглядели по сторонам, прислушались и, не говоря ни слова, скрылись в темноте.

Саша достала компас, сориентировалась. Направление верное. И она снова поползла на восток. Заговорила наша артиллерия. Снаряды ложились близко, а один из них упал совсем рядом. Ее сбило волной и оглушило. Она потеряла сознание… Когда очнулась, стояла обманчивая тишина. Саша снова поползла вперед. Силы покидали ее, но она не останавливалась. Вдруг сразу стало светло. По небу летели огненные молнии. «Катюши», — радостно подумала Саша и прыгнула в воронку. Она лежала и с радостью смотрела на огненные полосы, которые несли гибель врагу. Потом закрыла утомленные глаза. Вспомнилась вся ее жизнь: Москва, автозавод, первый полет на планере, аэроклуб, фронт. Сколько вылетов совершила она и всегда благополучно возвращалась. Правда, однажды было повреждено управление, и пришлось сесть в плавни. Выбиралась по горло в воде, немели руки, в густом иле вязли ноги, но это было на своей территории. А как теперь? Доберется ли до своих? Может… Саша потрогала пистолет.

Смолкли «катюши». Саша снова двинулась в путь. Через некоторое время она заметила фигуры людей. Это были советские связисты.

— Ты, откуда, пацан? — спросил Сашу один из солдат.

— Я летчица! — ответила она и протянула свои документы.

Тот недоверчиво посмотрел на них, а потом на нее. Непохоже, что это летчица. Обыкновенный хлопец в порванных шароварах, со спутанной копной коротко остриженных волос, и глаза тоже не женские — суровые.

— Пойдем с нами! — проговорил он. — Там разберемся…

* * *

…Снова родной полк. Саша Егорова снова в боевом строю. Еще ближе и дороже стали люди, с которыми она воевала плечом к плечу. И она стала им ближе, роднее. Это Саша Егорова особенно почувствовала на одном из комсомольских собраний, где ей вручали Почетную грамоту ЦК ВЛКСМ.

— Торжественный день у нас, — медленно начала Лукина, секретарь комсомольского бюро полка. — Мы вручаем Почетную грамоту ЦК ВЛКСМ нашему дорогому товарищу, члену комсомольского бюро, храброй летчице Александре Егоровой.

Саша сидела в президиуме, лицо ее горело от волнения. Одна за другой выступали ее подруги.

— Пока глаза видят землю, а руки держат штурвал, мы, девушки-комсомолки, будем воевать с врагом, — говорила одна.

— Ничего нет для нас дороже, чем Родина. И за ее счастье, за свободу мы не пожалеем своих жизней, — как клятва звучали слова другой.

Чувство гордости за своих подруг, за всех советских людей переполнило сердце Александры Егоровой. Уже тогда она видела завтрашний день родной страны, солнечный и светлый, возвеличенный немеркнущими подвигами народа.

Антонина Скобликова, командир экипажа.

Неравный бой

Шел тяжелый военный 1942 год…

Мы вчетвером, Маша Кириллова, Катя Федотова, Саша Егорова и я, работали инструкторами-летчиками в аэроклубе в Уфе. Всем нам так хотелось попасть на фронт, с оружием в руках громить врага, посягнувшего на нашу Родину. И вот однажды мы написали письмо Марине Михайловне Расковой. Вызов не заставил долго ждать.

Мы в Энгельсе. Проходим теоретическую подготовку, осваиваем новые самолеты, изучаем вооружение и различные военные, для нас совершенно новые, дисциплины. Нам, всей четверке, очень хотелось попасть в одну эскадрилью. Наша просьба была удовлетворена. И вот после большой напряженной учебы мы самостоятельно летаем на боевом самолете, выполняем учебные задания по бомбометанию. Освоив одиночные полеты, мы приступили к отработке слетанности звеньями и девятками, и, наконец, 1 декабря 1942 года наш полк вылетел на фронт.

Первый боевой вылет в полку произвело звено эскадрильи Федутенко. Самолеты выруливают на старт. Мы взволнованно следим за ними. Вот они взлетели, пошли на цель — бомбить немецкие позиции. Вот самолеты стали маленькими точками на горизонте. Мы не уходим с аэродрома и, волнуясь, ждем возвращения.

Через час самолеты уже пролетают над аэродромом. Мы считаем: все ли? Все!

Один за другим они идут на посадку и быстро заруливают на стоянку. Экипажи выходят из самолетов и идут на командный пункт доложить о выполнении задания. Окружив своих подруг, мы расспрашиваем о впечатлениях первого боевого вылета: «Что видели? Встретили ли истребителей противника?»

С каждым вылетом в строй входили все новые и новые экипажи. И вот первый наш полет всем полком. Сбор девяток над аэродромом истребителей прикрытия. Полк в сборе. Курс на Тракторный. Погода ясная. Голубое прозрачное небо, только по горизонту маленькая прозрачная дымка. Вот позиции врага, вот их тылы. Мы наносим бомбовый удар по захватчикам…

Так началась наша боевая жизнь.

* * *

Весна 1943 года.

Цветет Кубань. Спокойно и величаво, словно их не касалась война, стоят среди зеленых полей кубанские станицы, а рядом на Таманском полуострове идут ожесточенные бои. Мы расположились в станице Выселки, в школе. Время горячее, боевое. Наступающей пехоте требуется помощь авиации.

2 июня. Теплое утро. Свежий ароматный воздух. Мы уже на аэродроме, рассматриваем цель на карте и намечаем маршрут полета. Наша задача бомбардировать сильно укрепленную фашистами высоту 101,3 на южной окраине станицы Киевской.

Ракета! По самолетам! Эскадрилья поднялась в воздух и, сделав круг над аэродромом истребителей прикрытия, — чтобы и они успели взлететь и пристроиться к нашей группе, — направилась к линии фронта. Ведущий группы Женя Тимофеева. Ее штурман — Валя Кравченко, славившаяся мастерскими бомбовыми ударами. Сколько раз мы получали благодарности от командования наземных войск за отличные удары, когда группу вела на цель Валя Кравченко!

Подлетаем к линии фронта. Облачность 400-600 метров. Найдя цель, заходим с юга и наносим удары по фашистским позициям. Теперь разворот — и обратно домой. В это время из-за облаков нас атакуют фашистские истребители. Все наши экипажи дружно открывают огонь. Восемь «мессершмиттов» заходят для атаки одновременно со всех сторон и с очень близких дистанций. Подбиты самолеты Ольги Шолоховой и Кати Федотовой. Они выходят из строя и со снижением тянут к линии фронта.

А в это время противник атакует левое звено, ведущим которого Маша Долина, правым ведомым — Маша Кириллова, а левым — я. За моим самолетом появляется белая струя — признак течи бензина. В следующей атаке загорается мотор самолета Маши Долиной. Еще атака — и у Долиной горит второй мотор. Ухудшается управление моего самолета, в работе моторов появились перебои. Мы с Машей отходим от группы и идем на посадку. Долина сажает горящий самолет в поле, а я стараюсь дотянуть до соседнего аэродрома. Только успела произвести посадку, как моторы заглохли. К моему самолету подъехал командир истребительного полка и начал было горячиться: «Расселся на посадочной полосе и выключил движки! Обрадовался, что сел!» Я вылезла из самолета и доложила о случившемся. Он был крайне удивлен и даже несколько смущен, а потом уже совсем другим тоном заключил:

— Я никогда не поверил бы, что девушки летают на «Пе-2». Мы наблюдали ваш бой. Молодцы! Вы просто герои, такой натиск «мессеров» выдержать!

Он немедленно направил автомашину за экипажем Маши Долиной, а мой самолет оттянули трактором в укрытие. Через некоторое время приехал экипаж Маши Долиной. Мы были очень рады, что они не пострадали при посадке горящего самолета.

Наступил вечер. Мы с большим интересом наблюдали за работой наших сестер по оружию — девушек из полка майора Бершанской, которые на своих легких самолетах «По-2» всю ночь возили смертоносный груз, не давая противнику передышки.

Много было приятных встреч, воспоминаний и задушевных разговоров. Не хотелось покидать этот дружный коллектив, но нужно было думать о своем вылете.

Наутро своими силами отсоединили пробитые бензобаки и, оставив рабочим только центральный, запустили моторы, опробовали. Щитки решили не выпускать, так как управление ими было перебито. Приняли решение вылетать на свой аэродром, забрав с собой и экипаж Долиной. Во время полета Маша внимательно наблюдала за всеми моими движениями. Мы были неразлучны с ней еще до войны, во время учебы в Херсонской школе, и теперь, в трудную минуту, не могла же я оставить ее экипаж. В кабину радиста втиснулись Галя Джунковская и Ваня Соленов. Командир истребительного полка посмотрел, как мы разместились в самолете, с улыбкой сказал: «Какой же вы дружный народ, девчата!» — и пожелал нам удачи.

Взлетать было трудно, но еще труднее было садиться. Из-за неисправности щитков пришлось уйти на второй круг. Со второго захода приземляю самолет у посадочного знака и заруливаю на стоянку. Со всего аэродрома бегут девушки. Им не терпится узнать, что с нами случилось.

Сколько было радости, когда из одного самолета вылезли два экипажа! Оказывается, в полку ничего не было известно о нас. Здесь мы узнали, что Аня Язовская после жаркого воздушного боя сумела добраться до аэродрома на сильно поврежденном самолете. Нам рассказали, что Оля Шолохова произвела посадку в поле у линии фронта. Она и ее штурман Валя Волкова ранены и направлены в госпиталь.

В боевых действиях на Курляндском полуострове в 1945 году я участвовала уже в составе первой эскадрильи Нади Федутенко. Штурманом у меня была Зина Степанова, а радистом Петя Горбачев. Зина на вид маленькая, худенькая, а бомбила очень хорошо. Командование часто ставило в пример наше звено.

«Бомбите и летайте, как третье звено!» — был вывешен в полку лозунг. «Летному составу звена слава!» А механики под этим лозунгом подписали: «Мотористам третьего звена тоже слава!» Мы вполне одобряем их находчивость.

Настал долгожданный День Победы. Не было предела нашей радости. Все стали настраиваться на мирный лад. Кто мечтал о продолжении учебы, кто ждал возвращения к своей семье; но многие думали о том, как будут летать в мирных условиях. После войны вернулись в Гражданский Воздушный Флот и продолжают летать Саша Еременко, Саша Кривоногова и Ирина Осадзе. В нашем соединении остались нас только две летчицы — Тамара Русакова и я. Я продолжала летать уже на других самолетах, на военном бомбардировщике «Ту-2», а затем овладела реактивным бомбардировщиком и сдала экзамен на летчика 1-го класса. В 1954 году я демобилизовалась и сейчас занимаюсь воспитанием сына.

Галина Брок, штурман экипажа.

Воспитанные на боевых традициях

Когда началась Великая Отечественная война, мне было шестнадцать лет. Я училась в десятом классе московской школы. У всех комсомольцев тогда было одно стремление — попасть на фронт. В военкоматах нас, молодежь, принимали неохотно, отсылали назад в школу, обещая, когда будет необходимость, вызвать повесткой.

Только в 1942 году мне удалось поступить в Московское краснознаменное военно-авиационное училище связи. Когда в училище начался отбор лучших курсантов, желающих учиться на стрелков-бомбардиров, нас, семь человек Люду Попову, Валю Кокину, Тоню Пугачеву, Галю Васильеву, Лену Юшину, Лену Азаркину и меня, — прошедших все комиссии без ограничений, отправили в город Йошкар-Олу в запасный авиационный полк. Здесь нас учили элементарным правилам самолетовождения и обращению с оружием как стрелков-бомбардиров. К полетам привыкали не сразу, многие чувствовали себя в воздухе неважно. Дошла очередь до прыжков с парашютом. Признаться, особого желания прыгать у нас не было. Но нам прямо сказали: кто не совершит прыжка с парашютом, на фронт не полетит. Этого было достаточно — за один день все «отпрыгались».

Огромное впечатление произвел на нас боевой экипаж Кати Федотовой, который прибыл за нами с фронта. С каким восхищением и завистью смотрели мы на летчиц-фронтовиков, на их смелые лица и боевые ордена. Скорее бы нам туда!

1 марта 1944 года мы прибыли на фронт, под Ельню. Это были экипажи Тони Спициной, Лены Малютиной, Томы Масловой, Нины Майковой, Тамары Милашвили, Маши Тарасенко, Тамары Русаковой, Маши Погореловой и Ани Шишковой. «Старики» встретили нас тепло и радушно.

На боевой вылет полетели мы не сразу. Вначале изучали район боевых действий, сдавали зачеты, летали — словом, «входили в строй». Мы быстро сдружились со своими новыми боевыми товарищами.

23 июня 1944 года мы получили первое боевое задание — уничтожить скопление живой силы и техники противника в районе Риги. То, что на карте обозначается линией фронта, с воздуха оказалось широкой полосой черных шапок — разрывов зенитных снарядов, и они отвлекли наше внимание, мы совсем не видели земли. А что бомбы сброшены и задание выполнено, мы почувствовали только по рывку самолета.

Так началась наша боевая жизнь. В бой нас водили уже закаленные в боях и обстрелянные летчицы. И когда мы делились с ними своими впечатлениями о первых вылетах, огорчались своими неудачами, они успокаивали нас и говорили: «Ничего, привыкнете! У нас тоже сначала так было!» И действительно, после нескольких вылетов мы стали чувствовать себя спокойнее и увереннее, все больше стали замечать происходящее и в воздухе и на земле. Прошло немного времени, и молодые экипажи показали примеры мужества и храбрости.

Нельзя забыть о подвиге летчицы Лены Малютиной и ее штурмана Лены Юшиной. Это было тем же летом 1944 года. Грозным строем бомбардировщики подходили к цели — скоплению фашистских войск. Все чаще и ближе к самолетам стали видны черные шапки разрывов. Зенитки противника вели бешеный огонь. Лену Малютину осколком снаряда ранило в живот. До цели оставались считанные секунды. Превозмогая боль, все больше и больше слабея, Лена продолжает вести самолет, точно выдерживая заданные курс, скорость и высоту. Штурман Лена Юшина точно по цели сбрасывает бомбы. Задание выполнено! И только тогда Лена без сознания падает на штурвал.

Самолет теряет скорость, высота резко падает. Сейчас самолет сорвется в штопор. Что делать? Лена Юшина дает Малютиной понюхать нашатырный спирт. Лена приходит в себя, и снова ее маленькая, но сильная рука сжимает штурвал…

Нескончаемо долгими кажутся последние минуты полета. Лишь бы дотянуть до своих, спасти самолет, спасти экипаж! Вот уже линия фронта, а там своя земля. Но снова круги перед глазами. Мучительная боль.

— Где запасной аэродром? Штурман, будем садиться, — говорит Лена.

Внизу показался маленький прифронтовой аэродром. Но Лена вновь теряет сознание.

— Лена, давай еще немного! Лена, вот уже аэродром, давай будем сажать машину, — трогает ее за плечо Юшина.

С трудом удается посадить машину. Обессиленная, Лена повисает на штурвале.

Как Лена Малютина боролась со смертью в воздухе, так врачи боролись за ее жизнь на земле, в госпитале. Ценой невероятных усилий удалось ее спасти. Свыше десяти швов в кишечнике, большая потеря крови… Но нельзя не спасти человека, уже побелившего смерть в воздухе. Потом Лена вспомнила: «Как я долетела до аэродрома, не знаю! Кажется на одном желании долететь, победить, выполнить долг перед Родиной, спасти жизнь экипажа, спасти самолет».

Да, это была сильная, необыкновенная воля. Фронтовые газеты писали о героическом подвиге летчицы Малютиной, простой советской девушки. Командир дивизии, посетив Лену в госпитале, снял с себя боевой орден Красного Знамени и приколол его на больничный халат Лены. Орден Красного Знамени получила и штурман Юшина.

В этом же полете огнем зенитной артиллерии был поврежден и самолет Тамары Масловой, а ее штурман Лена Азаркина была ранена осколком в голову, левую руку и правую ногу. Прямым попаданием снаряда был разрушен левый мотор, надо было немедленно садиться на ближайший прифронтовой аэродром. Лена Азаркина из-за большой потери крови начала терять сознание. Но Маслова, ведя самолет на одном моторе, успевала следить за состоянием штурмана и не давала ей впасть в забытье.

— Держись, Леночка, держись! Переходим линию фронта, — подбадривала она ее.

С трудом Лена смогла восстановить ориентировку, указать ближайший аэродром и даже наблюдать за воздухом при заходе на посадку. Когда сели, Лена была без сознания. Тамара тут же оказала ей первую помощь, добилась немедленной отправки ее в госпиталь и не покинула своего боевого друга до тех пор, пока не убедилась, что жизнь его вне опасности.

В сентябре 1944 года мы летали на бомбардировку артиллерии и танков противника в районе города Иецава. Как только пролетели линию фронта, мой летчик Тоня Спицина показывает мне на приборы:

— Сдает правый мотор, совсем не тянет.

Мы начали отставать от строя. До цели еще несколько минут. Наша группа уже далеко впереди. Принимаем решение идти самостоятельно. Отбомбились, сфотографировали результаты удара, теперь назад, домой. Группы уже не видно, истребители прикрытия ушли с ней. И вот я вижу: справа идет на нас в атаку «фокке-вульф». Стрелок Рая Радкевич говорит мне:

— Штурман, «фоккер» справа!

Я начала стрелять, дала несколько очередей. Вновь слышу возглас стрелка.

— Еще «фоккер»! Справа, спереди!

Он шел прямо на нас. Но в самый последний момент мы увидели его «живот» и черные кресты. «Отвернул! Не выдержал!» — подумала я. У меня никакою страха, просто злость, что не можешь расстрелять стервятника, — он был в мертвой зоне, не обстреливаемой ни одной из огневых точек нашего самолета.

Еще одна атака снизу, сзади. Там уже вела огонь Рая Радкевич. И вдруг… Рядом с нами красные звезды! Это наши истребители поспешили к нам на выручку. Ох, как вовремя!.. Они проводили нас за линию фронта и ушли, помахав нам на прощание крыльями.

Ребята летчики из соседних «братских» полков очень хорошо относились к нам. Сначала они не верили, что на «Пе-2» летают девушки, а потом, когда узнали, восхищались и гордились нами. Часто в воздухе можно было слышать: «Девочки, не робейте! Прикроем!» Иногда это звучало на ломаном русском языке… Мы знали, что это наши соседи — французские летчики из полка «Нормандия — Неман». И они вначале, встречая нас на аэродроме, тоже удивлялись, а потом привыкли.

Помнится последний день войны. Ночью сообщили, что война кончилась. Впечатление ошеломляющее! Так давно ждали, а сейчас узнали — и не поверили. Слезы на глазах, поздравляем друг друга, смеемся, плачем, целуемся, обнимаемся…

После войны я вернулась домой. Московский комитет партии направил меня на работу в органы государственной безопасности. В 1960 году я закончила заочно исторический факультет Московского государственного университета. Сейчас я работаю преподавателем истории в средней школе в городе Камышине, на Волге. У меня большая семья, воспитываю троих детей. Часто выступаю с лекциями и докладами и не забываю рассказать о героических подвигах советских летчиц.

Л. Я. Елисеева, комиссар полка.

Сила советского патриотизма

Вся партийно-политическая работа в полку была направлена на воспитание у коммунистов и беспартийных любви к своей Родине, преданности, веры в правоту нашего дела и окончательную победу над немецко-фашистскими захватчиками.

Перед партийными и комсомольскими организациями полка стояла задача обеспечение выполнения боевых задач, стоящих перед полком, совершенствование личным составом боевого мастерства, повышение идейно-политического уровня, укрепление строгой воинской дисциплины.

В боях за Родину росла и крепла партийная организация, под руководством которой мужал и закалялся личный состав полка. За годы войны мы приняли в ряды Коммунистической партии более 100 человек. Это были летчики, штурманы, техники, стрелки-радисты, вооруженцы, работники штаба.

Вступая в партию, товарищи давали обязательство, не жалея своих сил и жизни, защищать Родину, в совершенстве владеть самолетом, как можно лучше готовиться к боевым вылетам, чтобы ни один снаряд, ни одна бомба не легли мимо цели.

Среди первых, принятых в партию, были наши лучшие летчики и штурманы Галя Джунковская, Клава Фомичева, Маша Долина, Галя Ольховская и Галя Турабелидзе.

Комсомольская организация полка насчитывала в своих рядах 150 человек. Бессменным секретарем до конца войны была Лена Лукина.

Комсомольцы полка — это были те добровольцы, самоотверженная молодежь с горячими и преданными сердцами, которая пришла в армию с глубокой верой в победу, с горячим желанием биться с врагами за свободу и счастье нашей Родины. И надо было в короткий срок обучить их сложному военному делу, сделать из них разных специалистов авиаслужб.

На аэродромах, в ангарах, самолетах, в казармах и в классах училась и работала молодежь. Перед отбоем зайдешь, бывало, в казарму и слышишь, как будто рой пчел гудит: в одном углу изучают материальную часть самолета и мотора, в другом — наставление по производству полетов, учат уставы или изучают силуэты самолетов.

Комсомольские собрания проходили у нас бурно. У всех было огромное рвение — быстрее на фронт! Часто с сожалением и досадой девушки говорили: «Пока учимся, война закончится, и над нами потом будут смеяться». Но войны и на нас хватило!

Ьга заседаниях бюро партийной и комсомольской организаций обстоятельно разбирались вопросы учебы и боевой работы. Отменили успевающих и своим общественным мнением воспитывали нерадивых. Помогали в учебе отстающим, показывали в своей газете лучших людей полка. Комсомольцы оформили стенд «В боях за Родину», на котором показывали героическую работу комсомольцев полка.

Много боевых листков было посвящено нашим летчицам, совершившим героические подвиги: Клаве Фомичевой, Гале Джунковской, Наде Федутенко, Тоне Зубковой, Саше Егоровой, Нине Карасевой и многим другим.

Марксистско-ленинская учеба, политические занятия, политинформации, беседы и доклады — все это было подчинено одной цели — воспитать у личного состава беззаветную преданность, волю и настойчивость для выполнения своего долга по защите Отчизны.

Девушки с большим интересом следили за работой своих сестер по оружию. Писали письма «сестринским» полкам, ночным бомбардировщикам и истребителям. Делились с ними опытом работы, рассказывали о своих лучших товарищах.

Партийная и комсомольская организации писали письма и родным награжденных. Каждое письмо выражало благодарность за воспитание таких прекрасных дочерей, которые, не жалея сил, мужественно защищали свою Родину. Радостно и приятно было получать такие письма родным.

Инженеры, техники, старшие механики, мотористы, вооруженцы мастерски обеспечивали самолеты, готовя их к боевому вылету. Не было случаев отказа по вине техников в работе самолетов, моторов и вооружения. Ни зимняя стужа, ни сырость, ни жара — ничто не останавливало работы этих скромных героев. Маруся Круглякова, Валя Булычева, Вера Колесник, Вера Артемьева, Юля Тюлякова и многие другие прекрасно знали свое дело, быстро и четко готовили самолеты к бою.

Любили наши девушки песню. Она была их спутницей по всем фронтовым дорогам. Песня слышалась всюду: в землянках, на аэродроме, в самолетах и на вечерах самодеятельности. Много талантов было в полку: певцы и танцоры, песенники и рассказчики, они скрашивали тяжелые фронтовые будни. Не раз наши девушки выступали в госпиталях, где всегда с нетерпением их ждали раненые бойцы и офицеры.

Были у нас и свои поэты. Стихи штурмана Саши Вотинцевой любили все, а некоторые из них были положены на музыку, и девушки с особенной гордостью распевали их. Вот одно из многих стихотворений Саши Вотинцевой:

Ты сегодня ведешь самолет

Под знакомые звуки мотора,

Легкокрылая девушка нашей страны,

Покоритель воздушных просторов.

Орден Красной Звезды был получен тобой,

И, с улыбкой его принимая,

Ты готова на бой и на подвиг любой

Для защиты Советского края.

Твое сердце проверено было не раз,

Твоя воля в боях закалялась.

Тебя знали метро, и ударный Донбасс,

И заводы седого Урала.

И сегодня недаром над нашей землей

Ярко светят вдали, улетая.

Голубые глаза, парашют голубой

И весенняя даль голубая.

Закончилась война, и девушки вернулись к своим семьям. к мирному труду. С большим упорством продолжали они прерванную войной учебу, овладевали новыми профессиями, становились активными строителями мирной жизни. Радостно теперь узнавать, как выросли наши девушки: механик по приборам Лара Белова уже кандидат геологических наук, стрелок Ира Минакова — доцент физического факультета МГУ, Наташа Алферова стала преподавателем, моторист Оля Воронцова работает следователем прокуратуры в Волгограде, штурман самолета Паша Зуева — научный работник, летчик Маша Долина — инструктор горкома партии, Аня Артемьева — врач-педиатр, Саша Кривоногова, Ира Осадзе и Саша Еременко по-прежнему летают на гражданских самолетах и имеют уже в своем активе не один миллион километров налета.

Галина Турабелидзе, штурман звена.

Встреча боевых друзей

В марте 1960 года на экраны кинотеатров вышел советско-французский фильм «Нормандия — Неман». В Комитет ветеранов войны сообщили, что с группой кинематографистов Франции в Москву прибудут и герои этого фильма — летчики полка (Нормандия — Неман», того самого полка французских патриотов, боевой путь которого с начала лета 1943 года проходил рядом с боевым путем нашего полка пикирующих бомбардировщиков от Подмосковья до Прибалтики.

Встреча состоялась в Доме дружбы. На ней присутствовали французские летчики — полковник Леон Кюффо и Герой Советского Союза капитан Андре Жак. Генерал-полковник авиации запаса Н. С. Шиманов от имени Советского комитета ветеранов войны приветствовал гостей. Он напомнил собравшимся боевой путь полка «Нормандия — Неман», рассказал о той дружбе и привязанности, какой платили советские летчики своим друзьям — французским летчикам в дни великих сражений. Дружба эта, рожденная в тяжелые годы войны и скрепленная кровью, является залогом борьбы за мир во всем мире.

В ответной речи полковник Кюффо сказал, что французские летчики никогда не забудут дней войны, что они верны дружбе, рожденной в боях. С особой теплотой он вспомнил и о девушках-летчицах полка пикирующих бомбардировщиков.

Они знали, что советские девушки летают на легких ночных бомбардировщиках, знали, что фашисты дали им злое прозвище «ночные колдуньи» за то, чго они основательно изматывали их по ночам, а «мы, — приводит полковник Кюффо слова летчика Франсуа де Жоффра, — спокойно засыпали в землянках под шум их моторов и следующие затем разрывы бомб».

Но пикирующий бомбардировщик был, по представлению французских летчиков, совсем не «дамским самолетом». Поэтому так своеобразна была наша первая встреча.

«…Это было зимой 1944 года. Метель гуляла по аэродрому. Было тоскливо оттого, что нет никаких вылетов. И в такую непогоду на аэродром, где находился наш полк, — вспоминает полковник Кюффо, — сел пикирующий бомбардировщик «Пе-2», так как соседний аэродром, где базировались бомбардировщики, совсем закрыла метель. Мы, французские летчики, с восторгом следили за смельчаком, отлично приземлившим свой самолет при такой плохой видимости, и поспешили к самолету, чтобы скорее познакомиться с летчиком. И как же мы были изумлены, узнав, что самолет пилотировали девушки! Пилотом была Оля Шолохова, а штурманом Валя Волкова.

Нам, французским летчикам, — продолжал полковник Кюффо, — впервые пришлось вести беседу на летные темы с представительницами прекрасного пола».

Французские летчики, желая выразить свое восхищение и преклонение перед подвигами советских летчиц, сказали тогда Оле Шолоховой и Вале Волковой: «Если бы мы могли собрать цветы всего мира и положить их к вашим ногам, то и этим мы не смогли бы выразить свое восхищение советскими летчицами».

А когда во время встречи французские летчики узнали, что наши девушки летали и на истребителях, они еще больше удивились:

— О, это здорово! У вас даже истребители были девушки, этого мы не знали! Так же, как и мы, они летали на «яках»!

Мы подарили французским друзьям фронтовые фотографии. Смеясь, они с трудом, но узнавали нас на них. Рассматривая схему боевого пути полка пикирующих бомбардировщиков, они говорили:

— Это и наш боевой путь — от Подмосковья до Восточной Пруссии. С вами вместе мы сражались за Ельню, Смоленск, Борисов, Инстербург, Пиллау.

Они попросили схему боевого пути себе на память, а в подарок девушкам-летчицам написали слова привета.

— Поместите наш привет в сборнике ваших воспоминаний, — сказал Герой Советского Союза капитан Андре. — Пусть он дойдет до всех летчиц — участниц совместной битвы с фашизмом. Мы с нетерпением будем ждать вашу книгу. Ведь во Франции знают о вас не только в наших семьях, но и многие французские женщины. Они очень интересуются вами и вашими подвигами. Мы отвезем им ваш привет.

Приветствия французских летчиков полка «Нормандия — Неман» советским летчицам, участницам Великой Отечественной воины

«Я братски приветствую моих боевых друзей, молодых советских женщин-летчиц, которые не уступали мужчинам в мужестве в боях против нашего общего врага.

Герой СССР Андре Жак

Москва, 11 марта 1960″.

«Москва 11.3.60

Мы были не только удивлены, но и восхищены, когда узнали, чго советские женщины принимают участие в воздушных боях на всех фронтах.

Мы видели их «в бою, и нам ничего не остается, как преклоняться перед ними.

Бывший пилот «Нормандии — Неман», имевший 15 побед, полковник Леон Кюффо»

Ночные бомбардировщики

Боевой путь 46-го гвардейского бомбардировочного Таманского Краснознаменного ордена Суворова авиационного полка

46-й Гвардейский бомбардировочный Таманский полк прошел славный боевой путь от Сальских степей и Дона до фашистской Германии.

На ночных бомбардировщиках «По-2» отважные летчицы вместе со всеми частями Военно-Воздушных Сил наносили сокрушительные удары по врагу, разрушая переправы и оборонительные сооружения, уничтожая технику и живую силу противника. Полк участвовал в наступательных операциях в районе Моздока, на реке Терек и на Кубани; содействовал освобождению Крымского полуострова, юродов Севастополя, Могилева, Белостока, Варшавы, Гдыни, Гданьска (Данцига); помогал наземным частям в прорыве обороны противника на Одере.

Собственное наименование «Таманский» полк получил за успешные боевые действия на прорыве оборонительной полосы «Голубая линия» на Таманском полуострове.

С мая 1942 года по 9 мая 1945 года полк произвел 24 тысячи боевых вылетов. Весь личный состав полка награжден орденами и медалями, 23 человека удостоены звания Героя Советского Союза.

За смелость, отвагу и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, полк награжден орденами Красного Знамени и Суворова 3-й степени.

Марина Чечнева, Герой Советского Союза, командир эскадрильи.

Первые бои

Первая боевая ночь! Она осталась в памяти каждой из нас. Боевой счет открывали командир полка Евдокия Давыдовна Бершанская со штурманом полка Софьей Бурзаевой. Следом за ними должны были вылететь командиры эскадрилий Серафима Амосова и Люба Ольховская со своими штурманами Ларисой Розановой и Верой Тарасовой.

Весь летный состав — штурманы, техники, вооруженцы — вышли в ту незабываемую ночь на аэродром. Присутствовало на старте и командование дивизии. Перед вылетом состоялся митинг. Открывая его, батальонный комиссар Евдокия Яковлевна Рачкевич скачала:

— Дорогие девушки, сегодня у нас первая боевая ночь! Сбылась наша мечта — скорее попасть на фронт и отомстить фашистам за нашу поруганную землю, за страдания детей и слезы матерей… Будем же беспощадными к врагу! Пусть каждая наша бомба упадет точно в цель!

Ольга Фетисова, комсорг полка, от имени комсомольцев поклялась все силы, а если потребуется, и жизнь отдать во имя победы.

Девушки-вооруженцы на первых бомбах написали: «За Родину!»

И вот лучшие экипажи улетели на свое первое боевое задание. Никто не ушел с аэродрома. Все с нетерпением стали ждать возвращения подруг. С нами остались и комиссар полка Евдокия Яковлевна Рачкевич, и начальник штаба Ирина Ракобольская, и парторг полка Мария Рунт. Все были взволнованны  ведь полк сдавал первый настоящий экзамен. И мы верили, что он будет выдержан с честью.

Мы хорошо знали и любили своих старших подруг. Командир полка Бершанская — опытный летчик. До войны она работала инструктором, обучала молодежь этой трудной профессии. За многолетнюю безаварийную работу она в 1936 году была награждена орденом «Знак Почета». Соня Бурзаева перед войной закончила Херсонскую летную школу и, несмотря на свою молодость, считалась в полку лучшим штурманом. Прекрасные летчицы и Серафима Амосова и Люба Ольховская. Точно в назначенный срок первая приземлилась Бершанская. Выйдя из самолета, она доложила командиру дивизии о выполнении задания. Мы старались уловить каждое ее слово. При подходе к цели гитлеровцы открыли по самолету огонь, но Бершанская не свернула с курса. В самолете много пробоин. Сбросив бомбы, они выходят из огня. В такой же переплет попал и экипаж Амосовой.

Нет только самолета Любы Ольховской. С тревогой мы продолжаем ждать. Не хочется верить в плохое… Проходят два. три часа, а их все нет!.. Вот уже и утро. Никто из нас не уходит с аэродрома. Бершанская запрашивает соседей. Девушки с бледными, усталыми лицами толпятся у штаба. И вот приходит донесение: их сбили над поселком Красный Луч Луганской области. Война взяла от нас первые жертвы…

После гибели Любы Ольховской и Веры Тарасовой командиром эскадрильи назначили Дину Никулину, а штурманом — Женю Рудневу. Дина Никулина пришла в полк из ГВФ уже опытным летчиком, Женя Руднева — с третьего курса механико-математического факультета МГУ. В полку она быстро завоевала всеобщее уважение и любовь за глубокие теоретические знания, за спокойный, уравновешенный характер.

В следующую ночь весь полк выстроился на аэродроме. Бершанская объявляет задание, дает несколько советов по подходу к цели, по маневрированию при обстреле в прожекторах, а также устанавливает очередность вылета экипажей Вооруженны подвесили бомбы с надписью: «Мстим за боевых подруг Любу и Веру!»

Мы с Ольгой Клюевой должны идти вслед за командиром нашего звена Татьяной Макаровой с интервалом в три минуты. Вот взлетает самолет Макаровой. Подруливаю к линии исполнительного старта и прошу взлет. Командир полка дает сигнал. Оля загрузила кабину осветительными бомбами и листовками так, что ей трудно повернуться. Сделав круг над аэродромом, мы берем курс на цель. В сердце только одно горячее желание — точнее сбросить первые бомбы, чтобы открыть счет мести. Обе спокойны. Волнение, которое мы ощущали на земле, исчезло.

В назначенное время пересекаем линию фронта и не слышим ни одного выстрела. Подходим к цели. Я чувствую, как сами собой стиснулись зубы — жду с земли ураганного огня и прожекторов. Но по-прежнему тишина. «В чем дело? спрашиваю я Клюеву. — Почему фрицы молчат? Может, мы еще не дошли до цели?» Но впереди самолет Макаровой сбросил сабы, и нам хорошо видна цель. Высота 900 метров. Ольга пускает еще два осветительных саба. Делаю несколько заходов, и она, прицелившись, сбрасывает бомбы. Затем разворачиваемся и, все так же не чувствуя стрельбы, идем на аэродром.

В приподнятом настроении докладываю я о выполнении первого боевого задания. Счастливые и гордые, мы с Клюевой поздравляем друг друга с началом боевой работы. Но почему фрицы не стреляли по самолетам, так и не могли понять.

Так несколько ночей мы летали спокойно. Такого обстрела, который испытали наши первые экипажи, мы не встречали. Грешным делом, мы уже начали думать, что командование дивизии вводит нас в боевой строй постепенно и дает малоукрепленные участки. Лишь много дней спустя мы узнали, что немцы готовили на нашем участке фронта большое наступление, стягивали крупные силы для решительного удара на Сталинград, Грозный, Баку, а поэтому и не хотели демаскировать себя.

«Затишье» скоро кончилось.

В июле 1942 года нам предстояло вылететь на бомбежку живой силы и техники противника на станции Покровское, вблизи Таганрога. Вместо Клюевой в заднюю кабину села штурман эскадрильи Лариса Розанова. Она часто для проверки вылетала с кем-нибудь из летчиц. Я и раньше, еще на тренировках, любила с ней летать. Лариса зарекомендовала себя как штурман, хорошо знающий свое дело. На земле она еще раз уточнила вместе со мной метеоданные и маршрут. Проверив бомбы, мы сели в самолет. На сердце было как-то радостно и хорошо. Это был мой семнадцатый боевой вылет, и очень хотелось, чтобы старший товарищ остался доволен мною.

Мы благополучно пересекли линию фронта, проходившую по реке Миус, и Розанова дала выход на боевой курс. Прицелившись, она сбрасывает сразу все бомбы. Не успели они взорваться, как все вокруг засветилось от прожекторных лучей. Тотчас же загрохотали зенитки. Не сразу осознав, что происходит, я попыталась установить, откуда стреляют, но лучи прожекторов ослепили меня. Я машинально отжала от себя ручку управления, и самолет пошел в пике. Тут я соображаю, какую неосторожность допустила — ведь можно врезаться в землю. Выравниваю машину и веду по приборам. То и дело слышу команду Розановой: «Влево! Вправо!» — а снаряды рвутся все ближе. «Держи скорость! Скорость! кричит Лариса. — Еще вправо! Быстрей маневрируй!»

Я действовала автоматически. Не было ни волнения, ни страха. Только от напряжения до боли стиснула зубы. А фашисты остервенело обстреливают самолет. Кругом мрак. Только в перекрестке прожекторов мечется во все стороны наш маленький «По-2». Высота меньше 1 000 метров, скорость небольшая, а снаряды, нацеленные с упреждением, летят мимо. Однако долго так продолжаться не может. Уже десять минут летим мы в прожекторах. Тогда я снова даю ручку «от себя», увеличиваю скорость и на снижении ухожу в сторону вражеского тыла на запад. Зенитчики, видимо, решили, что сбили нас, начали охотиться за другими самолетами. Развернувшись далеко за целью, я снова беру курс на свою территорию.

— Молодец, Марина! — раздается в трубке голос Ларисы.

Обратный путь был нелегок. Израненный самолет плохо слушался рулей, в довершение испортилась погода, пропала видимость, а до аэродрома еще лететь минут тридцать.

— Все в порядке! — подбадривает меня Лариса. — Идем правильно.

Вот, наконец, и аэродром. Перед третьим разворотом мигаю бортовыми огнями, запрашивая разрешение на посадку. Заруливаю на заправочную линию, выключаю мотор и минуты две, не шелохнувшись, сижу в кабине. От сильного переутомления нет сил даже шевельнуть пальцем. Наконец выбираемся и идем с Ларисой на командный пункт. Нас уже ждут.

— Товарищ командир полка, боевое задание выполнено! — рапортую я Бершанской.

Евдокия Давыдовна по-матерински обняла нас и расцеловала. Прилетевшие раньше девушки рассказали ей, в какой переплет мы попали, и решили, что нас сбили. Поэтому нас так радостно все встретили.

В ту ночь почти все экипажи попали под яростный огонь зениток, но потерь не было. Первое боевое крещение мы выдержали с честью. На разборе командование полка отметило наши успехи и поздравило все экипажи с хорошими результатами.

Наш самолет был быстро отремонтирован. Катя Титова, обслуживавшая наш экипаж, была опытным, знающим свое дело техником. Незадолго до войны она закончила Харьковское техническое училище. Катя любила свою профессию, и ее нежные девичьи руки безукоризненно готовили машину к каждому вылету.

В следующую ночь мы вновь поднялись в воздух, чтобы бомбить уже знакомую нам крупную железнодорожную станцию Покровское, где противник сосредоточил много техники и живой силы. Враг сильно укрепил станцию, но при этом допустил ошибку, строя всю систему противовоздушной обороны из расчета действия против тяжелой авиации. Не зная первое время ни типа наших самолетов, ни нашей тактики, противник никак не мог понять причину малой эффективности своего огня.

Обычно мы делали так. Перед бомбежкой набирали высоту несколько больше требуемой и подходили к цели с приглушенным мотором, на планировании, чтобы не демаскировать себя заранее. Все время маневрировали, отклонялись то вправо, то влево, меняли высоту. Расчет наш строился на внезапности, и, как правило, своего мы добивались. Враг не знал, когда на его голову обрушатся очередные бомбы. Самое неприятное было — попасть в прожекторы. Но и против этого у нас выработалась своя тактика. Как только нас нащупывали, летчик переключался на приборы, а команду брал на себя штурман.

Ночные полеты очень изматывали — ведь иногда за ночь приходилось подниматься в воздух по нескольку раз. Девушки похудели, осунулись. Но зато с каждым вылетом росло наше мастерство, закалялись выдержка и воля.

С самого начала боевых действий на Южном фронте нашему полку пришлось воевать в тяжелых условиях. Стояли жаркие июльские дни 1942 года. С утра до вечера проходили жестокие бои дневной авиации. А когда наступали сумерки, начинали свою работу наши «По-2». Этот самолет создавался не для боевых действий, он не имел брони, которая защищала бы экипаж. И все-таки самолет этот как бомбардировщик ближнего действия принес армии большую пользу. Устойчивый в полете, легкий, простой в управлении, «По-2», наша «ласточка», как мы его нежно называли, не нуждался в стационарных аэродромах и мог летать почти в любую погоду, на небольшой высоте.

Особенно успешным оказывалось ночное бомбометание с этих маленьких машин не только по переднему краю, но и по коммуникациям гитлеровцев, по эшелонам, железным дорогам и станциям, по группам войск и скоплению техники, по самым мелким объектам. С наступлением темноты и до рассвета «По-2» непрерывно висели в воздухе, методически, через каждые три-пять минут сбрасывая бомбы на головы фашистов.

Наши наземные войска очень уважали и любили эти самолеты, и на протяжении всей войны полк получал много благодарственных писем от пехотных частей.

Во время тяжелого летнего отступления 1942 года мы оставили многие населенные пункты. Каждую ночь, выходя на задание, экипажи видели огни пожарищ на нашей земле. Горько и больно было смотреть на груды развалин, видеть бесконечные толпы унылых и измученных людей, которые шли на восток, не желая оставаться у фашистов. Но мы твердо верили, что и на этом участке каши войска перейдут в решительное наступление.

Район действия полка менялся почти ежедневно. Менялась беспрерывно и линия фронта. Нужно было очень тщательно ориентироваться в воздухе, чтобы случайно не ударить по своим. А полку давали все более ответственные задания. Приходилось летать без отдыха, не зная сна. Мы уже не только бомбили, но становились и разведчиками. Днем, на самой малой высоте, часто на бреющем, шли наши тихоходные машины устанавливать связь или разведать линию фронта.

Несмотря на всю сложность обстановки, порядок в полку оставался образцовым. Все делалось быстро и точно. Чем труднее становилось летать, сражаться, тем лучше, слаженнее действовали экипажи.

Как-то вызвала меня к себе Бершанская. Нужно было срочно отвезти офицера связи в расположение наземных войск вблизи линии фронта. Я увидела перед собой запыленного, усталого человека. Оказалось, что самолет, на котором он летел, был атакован фашистским истребителем, летчик смертельно ранен, но успел посадить машину. Офицер чудом спасся.

Незадолго до наступления темноты мы вылетели и на бреющем направились к линии фронта. Офицер сидел на месте штурмана. Не успели мы отлететь и несколько километров, как на нас набросился истребитель. К счастью, он промахнулся на первом заходе. Не раздумывая, я сажусь прямо на проселочную дорогу. Не выключая мотора, я крикнула моему пассажиру, чтобы он отбежал подальше от самолета, а сама залегла с другой стороны. Фашист делает атаку за атакой, стараясь уничтожить наш самолет.

Неожиданная радость — появились наши истребители, возвращавшиеся с задания, и навязали фашисту воздушный бой. Но «храбрый» гитлеровец избегает боя и пытается уйти. Это ведь не то, что атаковать беззащитный «По-2». Но вряд ли ему удастся уйти. У нас нет времени следить за исходом боя. Мы взлетаем и скоро добираемся до назначенного пункта. Задание выполнено.

Гитлеровцы продолжали наступление. Позади дымились поля Ставрополья. Полку предстояло перебазироваться под Грозный, в станицу Ассиновскую. Впереди стеной вставал Кавказский хребет. Суровый и неприступный, он представлялся нам той самой линией, где будет остановлен и разбит враг. А пока немцы бомбили близлежащие Пятигорск, Минеральные Воды, лечебницы, санатории.

После ставропольских степей нас, признаться, пугали высокие горы. Все здесь казалось необычным. Мы не представляли, как будем летать в горах, где нет привычных ориентиров, где и площадки-то под аэродром были похожи на «пятачки», окруженные высоким барьером.

С большим упорством занимались девушки, готовясь к боям в новых условиях. Ночи на Кавказе стояли темные — с трудом можно было увидеть землю и различать ориентиры. Иной раз возвращение на аэродром было тяжелее и сложнее, чем выполнение самого задания. Ведь вылетаешь при ясной погоде, а возвращаешься — аэродром закрыт туманом, и только ракеты указывают направление посадки. Кроме того, фашисты стянули сюда столько зенитной артиллерии, что каждый экипаж неминуемо попадал под обстрел. Поэтому командир полка Бершанская предложила новый метод бомбежки. «Немцы, говорила она, — приспособились к нашим самолетам и научились ловить их в прожекторы. Нам необходимо изменить тактику. На укрепленные пункты уже опасно нападать поодиночке. Значит, надо летать парами. Один экипаж будет бить по цели, а другой — по огневым средствам. Только так мы сможем перехитрить врага».

Как раз в это время перед полком была поставлена задача вывести из строя переправу врага через Терек возле Моздока. Выполнить ее предстояло экипажу Нади Поповой со штурманом Катей Рябовой и мне с Ольгой Клюевой. Надя Попова должна была бомбить переправу, а мой экипаж — вызвать на себя заградительный огонь и прожекторы. Перед вылетом мы тщательно разработали все методы подхода и действия обоих экипажей. Мой самолет должен вылететь первым, а следом, через две минуты, — и Надин.

Подлетая к цели, мы попали в настоящий зенитный ливень. Отвлекая огонь на себя я змейкой начала уходить. В это время Надя Попова и Катя Рябова с планирования сбросили бомбы на переправу.

И так почти каждую ночь. Многие из нас стали уже закаленными в боях воинами. В длинные ноябрьские и декабрьские ночи иногда приходилось делать по восемь-десять боевых вылетов. Летчики не вылезали из кабин, особенно когда нам давали «ночи максимум» — с максимальным количеством боевых вылетов на каждый экипаж. Штурманы докладывали о выполнении задания здесь же, у самолетов. Техники и вооруженцы молниеносно заправляли машины и подвешивали бомбы.

В одну из таких ночей нам предстояло бомбить Моздок. Почти у цели самолет заместителя командира эскадрильи Ольги Санфировой со штурманом Руфой Гашевой, схваченный лучами прожекторов, попал под обстрел зениток. Санфирова сделала все возможное, чтобы вырваться из ловушки, но безуспешно. Тогда она пошла на резкое снижение. Однако прожекторы упорно держали самолет в своих цепких лапах. В это время Нина Распопова со штурманом Ларисой Радчиковой были на подходе к той же цели и, увидев в перекрестке лучей самолет Санфировой, бросились на помощь. Распопова пошла в «атаку» на прожекторы и швырнула вниз бомбы. По-видимому, они попали в склад вооружения — на земле произошел сильный взрыв. Прожектористы переключились на самолет Распоповой. Начался ураганный обстрел. Санфирова и Гашева, уходя из-под обстрела, с высоты в 700 метров принялись бомбить зенитные батареи. Одна из батарей замолчала…

Пока шел этот неравный бой двух почти безоружных самолетов с зенитчиками, появились и другие наши экипажи. Все поспешили на помощь товарищам. Таня Макарова со штурманом Верой Белик, видя, что самолет Распоповой находится под сильным обстрелом, намертво схваченный лучами прожекторов, попытались бомбами подавить огонь зенитных батарей. Но вдруг самолет резко начал снижаться и планировать в сторону своей территории. Понять, что произошло с машиной, было невозможно: то ли она подбита, то ли летчица ранена. Вновь подходившие экипажи один за другим продолжали бить по зенитным точкам, по прожекторам, по скоплению живой силы и техники противника. Отбомбившись, экипажи вернулись на аэродром. Первый вопрос: что случилось с Распоповой, вернулся ли самолет?

Самолета не было…

О том, что случилось с Ниной Распоповой и Ларисой Радчиковой, мы узнали уже значительно позже.

При обстреле был пробит бензобак, мотор заглох. Обеих ранило осколками снарядов. Тяжело раненная, Нина приказала штурману приготовить оружие и направила самолет прямо в Терек. Девушки знали, что им лучше утонуть, чем попасть живыми к фашистам. Истекая кровью, Нина собрала последние силы и резко развернула уже падающий самолет: кроме повреждения мотора, были разбиты и рули управления. Ей помог случайный восходящий воздушный поток, подхвативший машину. Неожиданно с перебоями заработал мотор, через две минуты он окончательно умолк. Но и это дало возможность самолету протянуть еще несколько километров вперед.

Нина чутьем определяет высоту и планирует все ниже и ниже. Вот машина, коснувшись земли, застывает на месте. Кругом тихо. Но вдруг на мгновение вспыхивает луч прожектора, открывается стрельба с двух сторон — экипаж приземлился на нейтральной полосе. Наши бойцы видели, как немцы обстреливали самолет, его резкое снижение, и делают все, чтобы спасти летчиков.

Девушки выбрались из самолета, забрали планшеты и поползли к своим окопам. Жаль было только оставлять машину, на которой они совершили уже около ста боевых вылетов. Но даже поджечь ее они не смогли — вытек весь бензин. С перебитыми ногами с трудом добралась, наконец, они до своих окопов. Первая их просьба — спасти самолет или, если это невозможно, уничтожить.

В медсанбате девушек оперировали и хотели отправить в тыловой госпиталь, но обе наотрез отказались и попросили доставить их в свой полк. Помню, как обрадовались мы их появлению. Нину и Ларису подняли из санитарной машины на руки и бережно пронесли в общежитие. Здесь они и рассказали нам о всех своих приключениях…

Скоро они подлечились и снова вернулись в строй.

Галина Беспалова, штурман звена.

Наперекор стихиям

Лето 1943 года. Шли бои на «Голубой линии». До сих пор сжимается сердце, когда вспоминаешь о погибших там Ире Кашириной, Лене Селиковой, Ане Высоцкой и других боевых подругах.

Летала я тогда с Лелей Санфировой. В одну из ночей, пройдя линию фронта, мы уже подходили к своей цели, как вдруг по небу лихорадочно забегали лучи прожектора.

— Ударим? — крикнула я Леле.

— Давай! — согласилась она.

Хорошо прицелившись, сбрасываю бомбы. Один прожектор гаснет.

— Есть! Ура!..

Леля сбавила обороты мотора, чтобы нас не было слышно. Но щупальцы прожекторов жадно потянулись к нам, и мы оказались в большом слепящем пучке света. Наступила напряженная, неприятная тишина. Столько света — и ни одного выстрела. В чем дело? Мы метались во все стороны, но выйти из цепких лап прожекторов было невозможно. И вдруг оглушительный удар, самолет вздрогнул; целая трасса снарядов прошила правую плоскость. Выше нас промелькнул истребитель с черной свастикой на хвосте.

Так вот в чем дело! Вот почему была такая зловещая тишина.

Леля крикнула:

— Смотри, Галя, сейчас будет делать следующий заход: он же видит, что не сбил! Попробуем выскочить из прожекторов.

Но истребитель, видимо, попал в свои же лучи, его ослепило, и удар получился не точный, несмотря на то, что дистанция была минимальной.

Воспользовавшись этим, мы вошли в пикирование и, набирая скорость, стали уходить. Противник, очевидно, решил, что самолет подбит. Прожекторы долго провожали нас в затяжном; пике, а когда высота стала небольшой, начали гаснуть один за другим. Вышли из пикирования мы на высоте 200 метров и пройдя линию фронта, пошли на свой аэродром, в Ивановскую.

Еще во время обстрела в моторе начались выхлопы и какой-то странный стук. Мы очень испугались, но потом выяснили, что это открылась левая «щечка» капота и все время угрожающе хлопала. Мотор же работал безотказно.

Атака не повторилась, но нам все время казалось, что истребитель где-то тут, рядом, и мы очень боялись привести его на свой аэродром. Когда приземлились, то увидели в самолете много пробоин, особенно была повреждена правая плоскость, перебит лонжерон. Не успели мы сесть, к нам уже бежали девушки. Первой подбежала Гашева.

— Живы? — был первый ее вопрос. — А мы-то переживали! «Неужели, думаем, — вам не удастся выпутаться и уйти от проклятого фашиста!»

Но все обошлось благополучно, если не считать повреждений в самолете, чем особенно была огорчена техник Тоня Вахромеева.

* * *

…Шли бои под Новороссийском. Как всегда, работали с большим напряжением. Как нигде, здесь было особенно опасно и трудно летать — кругом горы и море. Мощные потоки воздуха, вырываясь из ущелий, с огромной силой бросают наш легкий «По-2» на сотни метров вверх и вниз, беспощадно треплют его. Огромных усилий стоило удержать ручку управления.

Однажды я и Магуба Сыртланова (в полку ее все звали Мартой) вылетели на боевое задание. Целью был перевал Волчьи Ворота северо-западнее Новороссийска. Мы же базировались южнее Новороссийска, на берегу моря. Маршрут лежал над морем. В восьми-десяти километрах от берега вдруг самолет начал быстро терять высоту. Не успели опомниться, как вместо 1200 метров стало 300, 200, 100 метров!

— Марта, это нисходящий поток! — крикнула я.

Огромные черные волны плыли под самолетом. И казалось, не было никакой силы, которая могла бы противостоять неумолимой стихии.

Спасательные куртки мы надевали очень редко; они мешали работать и лежали обычно на дне кабины. Так было и на этот раз. Инстинктивно я опустила руку, потрогала куртку. Вода приближалась с каждой секундой. Выступил холодный пот. Охватило бешенство от полной беспомощности, что ничего не можешь предпринять ради своего спасения.

— Марточка, дорогая, — прошу я подругу, — разверни самолет по направлению к берегу, хоть еще раз взглянуть на землю.

Какой она казалась сейчас дорогой и недосягаемой, эта земля, эти берега, эти темные силуэты гор!..

Ни слова не говоря, Марта осторожно развернула самолет носом к берегу. Еще несколько мгновений, все так же теряя высоту, неслись мы к воде и… вдруг стрелка высотомера с быстротой молнии стала отсчитывать 500, 800, 1 000, 1 200 метров!

О, спасение! Оказывается, совсем рядом был уже восходящий поток. Быстро набрав высоту, мы пошли прежним курсом. Удачно отбомбились и, все время маневрируя, вышли из зоны огня и вернулись на свой аэродром.

* * *

…Март 1945 года. Полк наш стоял в местечке Тухоля. Работа была напряженная, а погода, как назло, стояла отвратительная. Однажды ночью весь полк был поднят в воздух. Мы с Юшиной Раей тоже взлетели и легли на курс. Шел снег. Вдали виднелось огромное зарево пожара. Это горели Данциг и Гдыня.

Отбомбившись, развернулись в обратный путь. Снег стал еще гуще, шел сплошной стеной. Включили АНО{3}. Не было видно ничего, всюду снег, снег и снег… Никаких видимых ориентиров. Шли только по компасу и по расчету времени. Рая начала уставать. Я старалась подбодрить ее: «По времени скоро должен быть аэродром». Но, увы, время шло, а аэродрома все не было…

Решили идти восточным курсом до Вислы, а там, возможно, пристроимся на какой-нибудь запасной аэродром. Трудно что-либо разглядеть в таком снегопаде, да еще ночью! Вислу найти не удалось. Неожиданно впереди мелькнул маяк. Это аэродром одного из соседних полков. Но, к великому огорчению, посадить они нас не смогли. Ракеты, которые они посылали нам с аэродрома, казались мутным пятном в молоке, и определить по ним расстояние до земли было трудно. А потом маяк совсем погас, перестали давать ракеты, и мы опять потеряли все. Опять кругом лишь один снег. Горючего оставалось все меньше и меньше.

Нужно было принимать какое-то решение. Выбрать подходящую площадку не было времени, поэтому пришлось садиться гам, где только просматривалась земля.

Несколько раз пытались мы зайти на посадку, но, подсветив себе ракетой, обязательно обнаруживали впереди какое-нибудь препятствие.

Наконец мелькнул лесок, показалось несколько домиков, я рядом ровная небольшая полоска земли. Раздумывать нечего. Решаем садиться, хотя ясно представляем грозившую нам опасность: ведь где-то здесь находилась немецкая группировка войск, и, может быть, нас отнесло туда. Ориентировку мы давно потеряли, и что это за местность, кто здесь — неизвестно. Для подсвета расходую последнюю ракету, и Рая идет на посадку. Когда самолет остановился, прямо перед нами торчал телеграфный столб, а вверху целая сеть проводов.

Видимо, как говорят в народе, мы родились в рубашке. Стали прислушиваться — слух и нервы напряжены до предела. Мотор не выключаем: в случае опасности нужно взлететь, пусть даже горючего совсем мало. Но прошло много времени, никто не появился. Выключили мотор и стали ждать рассвета. Потом выяснилось, что дня два назад отсюда ушли немцы, а наших еще не было, селение пустовало.

К утру непогода утихла.

По карте мы восстановили ориентировку и вскоре были на своем аэродроме. А ночью — снова в бой!

Наталья Меклин, Герой Советского Союза, летчик.

Однажды ночью…

Маленькая Маринка хватает меня ручонками за волосы и, довольная, смешно морщит курносый носик. Мы с ней знакомы ровно год — с тех пор, как она появилась на свет.

Маринка похожа на маму: у нее такие же, как у Руфы, зеленоватые глаза с золотистыми искорками, такие же, только по-детски припухлые, губы, такой же подбородок.

— Она похожа на тебя, — говорю я Руфе, — твоя Марина Михайловна.

Когда я произношу это имя, я невольно вспоминаю Раскову. Наверное, в честь ее назвала так Руфа свою дочь. Но спрашивать об этом не хочется. Зачем? Мы все любили эту чудесную, обаятельную женщину, нашего первого командира. О ней остались у нас самые светлые воспоминания. Мы редко и мало говорим о Расковой. Так бывает, когда хочешь навсегда сохранить в памяти дорогой образ таким, каким он остался в твоем представление — от слов он может потускнеть, поблекнуть…

— Похожа? Ну, это полбеды… — улыбается Руфа и вдруг, вспомнив о чем-то, умолкает.

Я знаю, чего она не досказала: «Только бы не пришлось ей, Маринке, испытать войну. Ни ей, ни Вовке…»

То, что в 1941 году еще совсем девчонками мы ушли на фронт, никому из нас не казалось удивительным ни тогда, ни сейчас, спустя двадцать лет. Наоборот, это было естественно: тысячи девушек шли защищать Родину. Но дети… Нет, наши дети пусть не знают войны! Она не должна повториться!

И все же, когда я прихожу к Руфе, мы часто вспоминаем годы войны. Может быть, потому, что на фронте прошли наши лучшие молодые годы. Вспоминается разное, большей частью хорошее, приятное, часто смешное. О трудном и тяжелом мы почти не говорим — это осталось у нас еще с военных лет, когда тревоги и опасности были частью нашей повседневной жизни.

Но сегодня я прошу Руфу подробнее рассказать мне о том вылете, когда ей удалось чудом спастись, выпрыгнуть с парашютом из горящего самолета.

Руфа укладывает Маринку спать, и мы с ней удобно устраиваемся на диване. Она заметно волнуется — я вижу это по ее лицу, по легкому вздрагиванию руки, потянувшейся за папиросой… Рассказать — значит частично вновь пережить. А это нелегко…

Вот что она рассказала мне…

«После всего происшедшего я как-то перестала ощущать жизнь. Ни на что не реагировала не могла ни есть, ни спать. Меня отправили в санаторий. У меня была «психотравма», как говорили врачи. Все дни я проводила у камина, глядя на огонь, не говоря ни слова. Уставившись в одну точку, я смотрела на языки пламени, трепетавшие на поленьях. Огонь то ярко вспыхивал, то медленно угасал, чтобы снова разгореться. И мне казалось, что я опять сижу в самолете, а пламя жадно лижет крыло, приближаясь к кабине..

Все, что случилось в ту ночь, никак не могло улечься в голове и стать прошлым. То мне казалось все тяжелым сном, го я вновь остро переживала отдельные моменты случившегося. И вот однажды, когда я, как обычно, сидела, тупо уставившись на огонь, обрывки воспоминаний как-то сами собой соединились в одно связное целое, и мне стало легче. Вечером я уснула и впервые за все это время проспала до утра. Через десять дней я снова вернулась в полк.

В ту памятную ночь 13 декабря 1944 года мы с Лелей Санфировой, уже сделав два вылета, летели в третий. Это был мой 813-й боевой вылет. Бомбили мы тогда железнодорожную станцию Насельск, севернее Варшавы. Прицелившись, я сбросила бомбы. Снизу нас обстреляли. Развернувшись, Леля взяла курс домой. Далеко впереди поблескивала лента реки Нарев. Линия фронта была уже близко, когда я вдруг увидела, что загорелось правое крыло. Сначала я не поверила своим глазам и не могла понять почему. Ведь мы, кажется, благополучно вышли из обстрела. Несколько секунд Леля и я летели молча. Неприятно засосало под ложечкой. Вот так же тогда, на Кубани, полтора года назад, когда перестал работать мотор, мы с Лелей летели, теряя высоту, и знали, что не долетим до своих, сядем у противника. Неужели опять?.. Не хотелось верить. Но это не было сном. Огонь быстро расползался в стороны, приближаясь к кабине. Леля тянула время: хотела подлететь ближе к линии фронта. Но вот больше медлить нельзя, и я слышу Лелин голос:

— Руфа, быстрей вылезай! Прыгай!..

Инстинктивно ощупав парашют, я машинально начала выбираться из кабины. Все еще не верилось, что придется прыгать Обеими ногами встала на крыло — в лицо пахнуло горячей волной, обдало жаром. Успела лишь заметить, что Леля тоже вылезает, и меня сдуло струей воздуха. А может быть, я сама соскользнула в темноту ночи, не знаю. Падая, дернула за кольцо. Парашют почему-то не раскрылся, и я камнем понеслась в черную пропасть. Ужас охватил меня. Собрав последние силы, я еще раз рванула трос. Меня сильно тряхнуло, и надо мной раскрылся белый купол. Приземлилась благополучно. В темноте ничего не было видно. Отстегнув лямки, я высвободилась из парашюта и, отбежав в сторону, поползла. На земле стоял сильный грохот — казалось, стреляли сразу со всех сторон. Где-то близко раздавались взрывы, что-то ухало, свистело. Я нашла воронку от снаряда и спряталась в ней.

Первое, что я увидела, был наш пылавший в небе «По-2». Он беспорядочно падал, разваливаясь на части. Мне он казался тогда живым существом, боевым товарищем, принявшим смерть без крика, без стонов, как и подобает настоящему воину. Несмотря на холод, мне было жарко, лицо горело, мысли путались. «Где я? Куда идти? А Леля? Где она? Что с ней?» В висках стучало. Почему-то назойливо лез в голову один и тот же веселый мотив из «Севильского цирюльника». Нужно было успокоиться, сосредоточиться на главном. Я прислонилась к краю воронки, стараясь ни о чем не думать. Неприятный холодок пробежал по телу. Мысли, наскакивавшие перед этим одна на другую, пришли в порядок. Прежде всего — определить, где восток. Но как? Звезды не просматривались, небо было закрыто облаками. Значит, по приводным прожекторам. Их было несколько, и все они работали по-разному. Сосредоточившись, я вспомнила, где каждый из них стоит и как работает. Начала считать повороты и качания лучей. Определившись, поползла на восток.

Мысль о Леле не покидала меня. Что с ней? Может быть, она ушиблась, сломала ногу и лежит одна, беспомощная? А может, ее схватили немцы? Я вспомнила случай на Кубани. Тогда мы ползли вместе. Вместе… как хорошо!..

Вдруг рука моя наткнулась на что-то холодное, металлическое. Предмет имел цилиндрическую форму. Я осторожно ощупала его и догадалась: «Мина!» Что же делать? Здесь минное поле. Я огляделась кругом, но ничего не увидела на -земле. Только сзади на небольшой горке, где я приземлилась, белел мой парашют.

Нужно ползти, ничего другого не придумаешь. Ползти, пока темно. И я снова двинулась в путь, шаря перед собой рукой, а потом палкой, как будто это могло спасти от внезапного взрыва. Вдруг передо мной возникла стена из колючей проволоки. Я попыталась подлезть под нее. И когда случайно посмотрела влево, то совсем близко при свете ракеты увидела небольшую группу людей — человека три-четыре. Они быстро шли, пригнувшись к земле, по направлению к белевшему в темноте парашюту. Я замерла на месте: «Свои или немцы?» Когда они прошли, я снова сделала попытку пробраться через проволоку. Долго возилась, исцарапала руки и лицо, порвала комбинезон. Наконец мне удалось преодолеть ее. Через некоторое время мне показалось, что впереди разговаривают. Подползла поближе, прислушалась. И вдруг совершенно отчетливо услышала русскую речь. «Свои!» Я встала и» громко крикнула: «Послушайте!» В ответ закричали: «Давай сюда, родная!» И сразу же другой голос: «Стой, осторожно! Тут мины!» Но я была уже в траншее.

Только тут я почувствовала, что устала. Ноги замерзли — унты были потеряны. На одной ноге остался меховой носок, другого не было. Его потом нашли и передали мне солдаты, ходившие к парашюту искать меня. По небольшому размеру носка они догадались, что на горевшем самолете летели девушки. Им, конечно, известно было, что на их участке фронта находится женский полк. В траншее меня окружили бойцы, дали горячего чаю, кто-то снял с себя сапоги и предложил их мне. Потом меня повели на КП. Мы долго шли по извилистой траншее, наконец пришли в блиндаж. Меня расспрашивали, я отвечала. Качали головой — чуть бы раньше прыгнуть, и снесло бы прямо к немцам. Ширина нейтральной полосы, на которую я опустилась, была не больше 300 метров. Они все видели: как загорелся самолет, как падал. Мне хотелось спросить о Леле, но я не могла решиться. «Почему они ничего не говорят о ней?» И, словно угадав мои мысли, кто-то произнес:

— А подружке вашей не повезло — подорвалась на минах.

Это сказано было таким равнодушным, привычным ко всему голосом, что я не сразу поняла. А когда смысл этих слов дошел до моего сознания, внутри у меня как будто что-то оборвалось…

Я автоматически продолжала разговаривать, слушала, что мне говорили, произносила какие-то слова… Но все окружающее перестало для меня существовать, все, кроме Лели. «Подорвалась… Леля подорвалась…»

— Она тоже шла через минное поле. Но там были мины противопехотные. А вы наткнулись на противотанковые, потому и прошли.

«Да, да… Я прошла… А вот Леля…»

Я ни о чем больше не могла думать. Меня куда-то повезли на машине, привели в землянку. Передо мной оказался генерал, о чем-то расспрашивал. Я что-то односложно отвечала ему, ничего не понимая, не переживая, как каменная. Генерал протянул мне стакан: «Пей!» Это был спирт. Покачав головой, я отказалась: «Не хочу». Тогда он решительно приказал: «Пей, тебе говорят!..» Я выпила его, как воду, но ничего не почувствовала. Пришла медсестра, дала мне снотворное, но я не уснула. На рассвете Лелю должны были вынести с минного поля. Уставившись стеклянными глазами куда-то в угол, я сидела и ждала. И опять в ушах звучал все тот же веселый мотив. Он преследовал меня упорно, навязчиво…

Часто приходила медсестра, что-то говорила мне. В моей памяти оставалось только то, что касалось Лели. Утром ее будут искать. Пошлют лучшего минера старшину Ткаченко и еще двух человек. Они принесут Лелю. А может быть, она жива?

Наступило утро. Лелю нашли, принесли. Я вышла из землянки посмотреть на нее. Она лежала на двуколке. Казалось, она спит, склонив голову на плечо. Я видела только лицо, все остальное было закрыто брезентом. Передо мной лежала Леля. Она была мертва. Ей оторвало ногу и вырвало правый бок. Все это я уже знала. Но ничто не шевельнулось во мне. Я равнодушно смотрела на нее, как будто это была не она, а груда камней.

Потом приехали девушки из полка. Меня обнимали, утешали. Я что-то говорила им. Сели в машину, я сняла сапоги — передать солдату. Кто-то укутал мне ноги. Когда я подъехала к дому, где мы жили, я сразу встрепенулась, заспешила и, выпрыгнув из машины, босиком побежала в свою комнату. Мне казалось, что Леля там, настоящая, живая…

Помню, как я лежала с открытыми глазами на койке и никак не могла уснуть. Приходили девушки, командир полка. Возле меня дежурили, давали мне какие-то порошки. Я послушно принимала их, но сон все равно не приходил.

Лелю решили похоронить в Гродно. Узнав, что ее увозят, я ночью пошла с ней попрощаться. Девушки-часовые пропустили меня в клуб, где она лежала. Я подошла к гробу… И дальше ничего не помню. Очнулась опять у себя в комнате. Потом меня отправили самолетом в санаторий.

Вернувшись в полк, я первое время очень боялась — вдруг мне страшно будет летать? Ведь бывает так… Но все обошлось, и я снова летала, как и прежде. Только летчику меня был другой…»

* * *

Руфа кончила. Она сидела грустная, опустив голову. Мы помолчали. Я начала собираться домой, чувствуя себя как-то неловко. Расстроила хорошего человека — и может быть, напрасно: выйдет ли у меня рассказ? Пожалуй, в конце нужно добавить, что через два месяца после гибели Лели в полк пришло известие о присвоении звания Героя Советского Союза девяти девушкам, летчикам и штурманам, в том числе Леле Санфировой и Руфе Гашевой.

Зашевелилась в кроватке Маринка, пробормотала что-то во сне, сладко зачмокала губами и затихла. Вовка в соседней комнате кончил делать уроки и заглянул в дверь:

— Мам, я в магазин. Чего купить?

Руфа подняла голову, лицо ее посветлело. Она посмотрела на мирно спавшую Маринку, на Вовку и улыбнулась виноватой и в то же время счастливой улыбкой.

Лариса Розанова, Герой Советского Союза, штурман полка.

На Кубани

Это было ранней весной 1943 года. Стояла непролазная грязь. Все дороги развезло. Ни одна машина не могла тронуться с места. На фронте наступило затишье. Ни танки, ни артиллерия, ни авиация как с нашей стороны, так и со стороны противника не действовали.

На полевом аэродроме у станции Джерелиевская — огромные лужи. Самолеты укрыты и стоят около домов местных жителей. Только к ночи, когда морозец немного скует землю, самолеты выруливают на аэродром. Для работы нужны бензин и масло. Подвезти не на чем — все автомашины стоят. Кроме того, кончались продукты. Положение, прямо сказать, тяжелое. Даже настроение стало портиться.

Вызывает нас командир полка и дает задание вылететь в Кропоткино, получить муку, сахар, соль и крупу, бомбы и бензин и все это привезти на свой аэродром.

С января я была назначена командиром звена и летала теперь не штурманом, а летчиком. Проверив готовность своего звена, я вылетела вслед за другими экипажами. Мне пришлось возить бензин. На крыло у самой кабины подвязывали по три канистры, каждая по двадцать килограммов, в заднюю кабину устанавливали еще четыре. За день каждый из нас делал по три рейса. А с наступлением темноты мы были готовы к боевым полетам.

Вылетели мы как-то со штурманом Верой Белик на бомбежку станицы Славянской. В полете часто летчик передавал управление штурману, так как каждый штурман хотел научиться управлять самолетом, да это было и необходимо, например в случае ранения летчика. И как-то повелось, что полет до цели ведет летчик, а обратно — штурман. Да это и понятно, ведь иногда приходилось за ночь делать по восемь-десять и даже двенадцать вылетов! При таком напряжении летчики переутомлялись и, случалось, что просто засыпали в воздухе. И поэтому радовались, когда штурманы научились водить самолеты: можно по очереди поспать. Были случаи, когда засыпали одновременно и летчик и штурман. Очнешься, бывало, и понять не можешь, где ты и что с тобой.

Так случилось и с нами в эту ночь. Едва мы взлетели, как я почувствовала, что меня после дневной напряженной работы сильно клонит в сон. Вера Белик была опытным штурманом и летчиком, ей вполне можно было доверить управление.

— Вера, поведешь? — спросила я. — А я подремлю немножко. Разбудишь, когда будем подходить.

Вера согласилась. Я тут же заснула и, как мне показалось, вздремнула всего одну минутку. Вдруг слышу:

— Лора, проснись, подходим!

Я протерла глаза, взяла управление и никак не могу понять, где я.

— Где мы?

— Славянская перед нами. Подходим!

Смотрю — и ничего не вижу. Ночь темная, облачная, на небе ни одной звездочки, видимость очень плохая. Включились прожекторы. Яркий луч сразу ослепил меня. И я, вместо того чтобы сейчас же перевести взгляд на приборы, продолжаю смотреть по сторонам и на землю. Кругом огненные шары — это рвутся снаряды, и я от неожиданности, спросонья растерялась. Совершенно машинально отжала штурвал и стала пикировать, а затем вошла в глубокую спираль. Все еще не глядя на приборы, я таращилась куда-то на землю и вдруг увидела, как снизу, из-под правой плоскости, прямо на меня направляется зажженная фара. Решила, что это ночной истребитель. Переложила самолет в левый разворот и вижу: слева сверху летит второй истребитель. Тут я не выдержала:

— Вера, беда, истребители, видишь?

— Где истребители? Тебе померещилось! Да проснись же ты, наконец! Ты спишь, что ли? Посмотри, скорость сто восемьдесят километров!

Я все еще ничего не могла понять.

— Скорость, скорость, Лорка! — яростно закричала Вера.

Наконец я опомнилась. На приборах ничего не вижу. В глазах круги, бабочки и никаких цифр. До боли сжимаю веки, тру их рукой. Открою — и снова ничего не вижу. А Вера все кричит:

— Скорость, скорость! Держи самолет!

Вдруг я почувствовала, что Вера взялась за управление. Постепенно начинаю различать приборы. В ушах свист, высота уже 500 метров. Значит, мы падаем уже тысячу метров. Не мигая, впиваюсь в приборы и начинаю выравнивать машину. Только на высоте 200 метров мне удалось, наконец, выйти в горизонтальный полет.

Вера давно уже сбросила бомбы. Вражеские зенитчики, наблюдая наше беспорядочное падение, очевидно, решили, что мы сбиты, ослабили огонь. Но когда они увидели, что самолет выровнялся, снова обрушили на нас шквал огня… Затем наступила кромешная тьма и еще более страшная тишина. Я перестала даже слышать работу мотора. Винт вращается, а гула не слышно. Руки и ноги дрожат, зубы выстукивают какую-то противную дробь, не чувствую ни педалей, ни ручки. Вдруг слышу ласковый голос Веры:

— Лорочка, ты жива? Не ранена?

Этот голос как бы отрезвил меня. Я сразу успокоилась, дрожь пропала.

— Я жива, Вера. А ты как? Напугала я тебя, да? Я ведь прожекторы приняла за фары истребителя. Чуть не натворила беды…

— Мы еще хорошо отделались — видно, в сорочке родились, — а то сейчас бы попали к фрицам на ужин. Небось они уже ждали нас… — И голос Веры дрогнул.

— Ничего, Вера, мы еще им покажем, где раки зимуют!.. Но летать в ту ночь нам больше не пришлось: самолет требовал ремонта — очень много было в нем пробоин.

* * *

В трудных метеорологических условиях начались бои за освобождение Тамани.

Наш аэродром — узкая полоска морского берега; куда ни глянешь — всюду вода: с севера — Азовское море, с востока — Темрюкский залив, с юга Ахтанизовский лиман и с запада — Таманский залив. Бывало, летишь и не можешь попять, то ли это туман, то ли вода. У нас даже родилась такая поговорка: «Это, братцы, не туман — это море да лиман».

Я хорошо помню свой 500-й вылет — юбилейная дата запоминается крепко! Мы вылетели с Лелей Радчиковой. Подлетая к Таманскому заливу, мы попали в сплошное месиво тумана. Как же быть? Юбилейный вылет — и вдруг с невыполненным заданием? Нет, это не годится! Решаем идти дальше — может, цель открыта. И действительно, через несколько минут напряженного полета мы увидели среди сплошных туманов как на ладони город Тамань. Дальше были видны большие пожары, в самом городе тоже несколько пожаров. Значит, дневные бомбардировщики поработали хорошо. Молодцы ребята!

Легли на боевой курс, целясь на западную окраину города. Там, по данным разведки, скопилось много танков и автомашин противника. Но стоило нам появиться над городом, как заработали зенитки. Заградительный огонь был так плотен, что трудно было надеяться на прорыв. Пришлось вернуться, чтобы зайти с другой стороны, с запада. Но там зенитки били еще сильнее. Хорошо еще, что прожекторов нет. Опять пришлось повернуть от города.

Что делать? Как подойти к цели? Нужно перехитрить врага. Выключаю мотор и планирую бесшумно. Цель под нами. Штурман сбрасывает бомбы. Уходим под оглушительные разрывы зенитных снарядов, рвущихся совсем рядом огненными шарами. Но под крылом уже разгорается пожар. В огне сверкают молниями вспышки. Не иначе, как попали в склад с боеприпасами. Так рвутся только снаряды. Яркие магниевые вспышки мелькают все чаще, почти непрерывно. Пламя пожара становится все ярче и ярче. Да, 500-й вылет удачен!

Как кошмарный сон, встает в памяти страшная ночь 31 июля 1943 года.

Мы с Надей Студилиной вылетели на бомбежку станицы Крымской. Раньше нас вылетели три экипажа, мы поднялись четвертыми. Над рекой Кубанью, примерно на полпути, мы увидели: над целью зажглись прожекторы. Зенитки почему-то молчали. Что бы это значило?..

Не успели мы разгадать маневр врага, как самолет, находившийся в лучах прожекторов, загорелся. В чем дело? Почему он загорелся? Обстрела не было, а самолет горит. И кто попал в беду? Кто вылетел сегодня первым?

Горящий самолет медленно падал. Из него вылетали разноцветные ракеты значит, загорелись уже кабины. И тут я вспоминаю, кто это. На наших глазах гибли Женя Крутова и Лена Саликова. Первыми сегодня поднялись они. Но мы ничем не можем помочь им. Не успели они еще упасть, как снова заработали прожекторы. И снова молчат зенитки. Удивляясь этой необычайной картине, мы с Надей неотрывно смотрим на происходящее.

Вдруг совсем рядом со светлой точкой — самолетом, чуть выше скрещивания лучей, вспыхнула красная ракета, и вслед за ней несколько вспышек выстрелов.

— Обстрел с воздуха! — разом закричали мы с Надей. Значит, в воздухе истребитель противника! Так вот почему без зенитного огня загорелся самолет Жени Крутовой — он сбит истребителем.

Мы подошли уже совсем близко — всего километров пятнадцать осталось до цели и лишь несколько километров до линии фронта. И тут мы увидели второй пылающий самолет, который медленно, освещенный прожекторами, падал немного севернее первого. Вели его Аня Высоцкая и Галя Докутович. Это гибнут они! Прощайте, дорогие подруги!..

А ведь только двадцать минут назад мы вместе шли к своим самолетам. И вот за каких-то пять минут нет четверых подруг… Что же делать? Ведь такая же участь ждет и нас — от истребителя не спасешься!

Под нами линия фронта. В это время в прожекторах белой точкой появляется третий самолет. И снова зенитки молчат.

По спине забегали мурашки, руки и ноги словно чужие, отказываются слушаться. Во рту пересохло, чувствуется какая-то горечь. Что придумать? Как обмануть врага?

— Хоть бы пулемет нам! Можно было бы хоть пугать его! — гневно кричит Надя. — Пистолет, что ли, приготовить?

— Приготовь, — говорю я. — Только вряд ли он понадобится. В упор ведь расстреливает, гад!

Мысли проносятся молниеносно. Почему-то стало очень жарко. Ноги и руки дрожат. Страх сковал все движения и мысли. Лихорадочно пытаюсь придумать какой-нибудь выход, но ничего не приходит в голову. «Но задачу нужно выполнить! — говорю сама себе. — Не возвращаться же обратно с бомбами, потому что стало страшно… Ну, ну, думай же!..»

В это время факелом вспыхивает третья машина. Это вывело меня из оцепенения. Молнией проносятся мысли, но в них уже не страх, а кипучая энергия. Набрать высоту? Нет! Что для истребителя 300-400 метров высоты? Несколько секунд — и он будет еще выше. Нет, это не выход.

И вдруг мелькает догадка: подойти к цели на самой малой высоте истребитель не пойдет в атаку на бреющем.

И сразу возвращаются бодрость, уверенность. От страха и следа не осталось. Плавно убираю газ, перехожу в пике, планирую все восемь километров, оставшиеся до цели.

— Надюша, смотри в оба! — кричу я штурману. — Зайдем с тыла на малой высоте и с ходу отбомбимся. Смотри внимательней кругом, а то на такой высоте и из автомата сбить могут.

— Давай! Пошли!..

Высота быстро падает, нагруженный самолет словно проваливается в яму. Все ближе и ближе цель. Теперь мы тихо скользим в темноте, подкрадываемся. Вот замелькали белые домики станицы Крымской, окруженные темными пятнами зеленых садов. Высота 400 метров. Маловато! Ведь нужно еще пройти станицу, развернуться. Но делать нечего. Не включать же мотор — сразу обнаружим себя.

Но вот пора разворачиваться. Высота уже меньше 300 метров. По инструкции бомбами мгновенного действия разрешается бомбить с высоты не ниже четырехсот. Приходится нарушить инструкцию. Сбрасываем сразу все бомбы. Взрывная полна сильно подбрасывает самолет, но все пока благополучно, если не считать взметнувшихся прожекторных лучей. Они мечутся, шарят вверху, а мы продолжаем неслышно планировать, постепенно удаляясь. Высота уже меньше 200 метров, планирую еще несколько секунд и даю газ.

Как только заработал мотор, с земли потянулись огненные трассирующие нити — стреляли из автоматов. Нас обнаружили — значит, сейчас прожекторы повернут свои щупальцы в нашу сторону. Невольно оглядываюсь назад, чтобы убедиться в этом. Вдруг слышу тревожный возглас Нади:

— Поймали! Опять поймали!..

Я раньше увидела, а уж потом поняла, что она сказала. Высоко вверху, сзади нас, в перекрестии четырех прожекторов был виден самолет. Это экипаж Саши Роговой и Жени Сухоруковой, отправлявшийся следом за нами.

Мы все дальше уходили, все больше набирали высоту, приближаясь к линии фронта. Высота была уже 500 метров, когда вспыхнул четвертый за эту ночь самолет. Молча, потрясенные и удрученные, продолжаем наблюдать за горящим самолетом. Вдруг яркий пучок света мелькнул над нами и послышались знакомые звуки: «Та-а-та-та-та!» Самолет вздрогнул, а над головой со свистом промчался силуэт истребителя и пропал в темноте.

Вся правая сторона по верхней и нижней плоскости была прошита очередью: виднелась ровная черная линия дыр. Должно быть, истребитель, выходя из пикирования после атаки, случайно наткнулся на нас, осветил фарой и тут же дал очередь. Но фашист не успел как следует прицелиться, очередь прошла чуть правее кабин. Но он мог повторить атаку. Я снова перешла на планирование и резко изменила курс.

Нам удалось перехитрить врага. Задание было выполнено. Но горе, тяжелое горе утраты дорогих подруг, весь ужас, который мы пережили за эти несколько минут, неотступно стоял перед нами… Слезы застилали глаза, в горле стоял пересохший горький комок.

Мы отомстим за вас, дорогие подруги, мы будем гнать фашистских гадов до самого Берлина, пока не уничтожим до конца!

И мы мстили врагу. Мстили за наших подруг, за нашу Родину, за наше разрушенное счастье, за все злодеяния, совершенные гитлеровцами!

Александра Попова, штурман экипажа.

Одна ночь

10 апреля 1944 года.

Наш полк бомбил Булганак, севернее Керчи. Я летала в ту ночь с Клавой Серебряковой. К цели подошли благополучно, но сразу выйти на бомбометание не удалось из-за сильного огня и моря света прожекторов. Дважды мы заходили на цель, но вынуждены были уходить. Огонь не утихал. Заходим в третий раз. Сбрасываю бомбы. Внизу возник пожар — значит, точно попала. И тут же нас схватили прожекторы. То слева, то справа рвутся снаряды, свистят по плоскостям осколки. Свет слепит глаза, от разрывов звенит в ушах. От непрестанного маневрирования и несмолкающего гула у меня кружится голова. Я все время твержу Клаве не смотреть по сторонам — это для нее самое страшное. Только на приборы, иначе ослепят прожекторы. Мы «болтаемся» в лучах несколько минут, которые показались нам вечностью.

Наконец-то вырвались! Скорей домой! Что-то неладное творится с мотором: работает с перебоями, трясет ужасно. С высоты 600 метров самолет перешел в планирование. С берега нам без конца дают красные ракеты: мол, посадка невозможна. Но что нам оставалось делать? Мы приготовили плавательные костюмы, на всякий случай простились друг с другом. Самолет быстро снижается. Я уже стою в кабине, все время стреляя из ракетницы белыми ракетами, чтобы найти хоть маленькую площадку, где можно приземлиться. Но кругом одни рвы да бугры.

Очки уже сняты, ноги убраны с педалей. Мгновение — и касаемся земли. Треск, грохот, скрежет; самолет дико скачет, переваливается с крыла на крыло и, наконец, уткнувшись носом в землю, переворачивается вверх колесами. Невероятно, но мы живы и невредимы! Выбираемся из-под обломков. Клава отправляется на переправу, а я остаюсь дежурить у самолета.

С рассветом прилетела Надя Попова с инженером полка капитаном Стрелковой забрать меня. Первый их вопрос — «Саша, не поседела?»

Не знаю, появились сединки или нет, но этой ночи я не забуду…

Татьяна Сумарокова, штурман эскадрильи.

Воля к жизни

С аэродрома шли молча. Тишину нарушали далекие паровозные гудки и шаги летчиц.

Прошла еще одна боевая ночь. И опять она унесла в свою бездну две жизни…

Вот уже четвертый год каждое утро они возвращались с аэродрома. Ушли в прошлое жаркие бои на Кавказе и Тамани, в Крыму и Смоленщине. Позади остались леса Украины и Белоруссии. В планшетах лежала карта Германии!

Долгий и тяжелый путь прошли эти девушки от Энгельской летной школы до чужой немецкой земли. Путь этот был тернист и опасен. И его пройти до конца удалось не всем. На дорогах войны осталась не одна красная пирамида с яркой пятиконечной звездой. Только краткие надписи на них напоминали о том, что здесь пролетел 46-й Гвардейский авиационный женский полк.

В ту ночь бомбили Гданьск (Данциг). Еще с вечера свинцовые тучи затянули небо. Сплошная облачность надвигалась на землю. Казалось, что в такую погоду даже птицы не решатся вылететь из своих гнезд. А они полетели! Маленькие «По-2», вооруженные всего лишь одним пулеметом и снабженные четырьмя фугасными бомбами и одним сабом для освещения цели, грозной силой проносились над крупнейшим портом Балтийского моря — последней надеждой немецкого командования на севере. В Гданьской бухте враг сосредоточил несколько армий.

Сразу, с момента взлета, было ясно: ночь предстоит трудная. Десятки прожекторов и зениток встречали каждый экипаж. Прорываясь сквозь грозную завесу огня и света, летели в северо-западный район Гданьска. Туда стремился и самолет, управляемый летчицей Клавдией Серебряковой и штурманом Тоней Павловой.

В то утро, 9 марта 1945 года, на земле долго ждали их возвращения. Никто не уходил с аэродрома. До резкой боли в глазах всматривались в хмурое небо. Ждали тогда, когда уже не было надежды ждать. А потом тихо и долго шли короткий путь с аэродрома.

…На кровати у Клавы одиноко лежала мандолина. Хозяйка бережно возила ее с собой всю войну. Девушки с большим удовольствием слушали в свободные минуты Клавины импровизации. С редкой настойчивостью она подбирала различные мелодии и даже пыталась наигрывать отрывки из классических произведений. А если что-то не получалось, она упрямо твердила: «Все равно буду играть Чайковского».

С таким же упрямством она играла в шахматы. «Наш Ботвинник опять гоняется за королевой», — шутили девушки. Шутили и понимали, что в полку нет шахматистки, равной Серебряковой.

И небрежно брошенная мандолина и недоигранная шахматная партия Клавы как будто дожидались ее.

Но она не пришла сегодня вместе со всей эскадрильей. Не пришла она и в последующие дни. Еще много дней никто из подруг не решался сложить Клавину постель, никто не прикасался к ее вещам. Аккуратно складывались на подушке письма из дома. Эту подушку совсем недавно Клава вышила болгарским крестом.

Прошло десять дней. А ее все ждали. Ждали упорно, мучительно…

Клаву Серебрякову, начавшую боевую деятельность в полку с Кавказа, успели полюбить все. Всегда веселая, она заражала своим смехом даже самых закоренелых пессимистов. Ее любили на земле, ее ценили в воздухе. С первого же боевого вылета о Клаве стали говорить как о смелом, решительном летчике.

Что же случилось теперь? Что? Неумение? Нет! Она не раз попадала в смертельные лапы прожекторов и зениток. 550 боевых вылетов! И каждый из них — воля, смелость, находчивость. «Что же случилось теперь?» — задавали девушки один и тот же вопрос и упрямо смотрели в ничего не говорящую даль неба.

И они дождались. Из штаба армии сообщили, что Клаву Серебрякову и Тоню Павлову живыми нашли наши пехотинцы на восточном берегу Вислы под обломками самолета, что Клава отправлена в госпиталь, а Тоня прибудет скоро в часть.

«Живы, живы!..» — ликовал весь полк.

Живы!.. Можно ли говорить о человеке, что он жив, если он двенадцать часов, раненный, пролежал под снегом без сознания с переломами обеих рук,и ног?

Да, можно! Потому что воля и величайшая любовь к жизни помогли этим девушкам вырваться из цепких лап смерти.

…Сознание пришло в тамбовском госпитале. На миг перед глазами проплыли больничные кровати и унеслись на тяжелых волнах в бездонную глубину. В тумане забытья вдруг появилось лицо матери — такое, каким оно запомнилось на всю жизнь, когда дома узнали о гибели брата Федора, павшего за советскую власть в годы гражданской войны.

А вот и отец с искаженным от боли лицом в свой смертный час повторяет семилетней девочке: «Береги мать…» А как же сберечь ее, маму, когда осталось у нее одиннадцать ртов, и все они, братья и сестры, один за другим мелькают в воспаленном мозгу девушки. А потом опять госпитальная палата и темные-темные глаза, внимательные и усталые. Кто это? И почему этот человек говорит об ампутации ног? В сознании отпечаталось слово «врач». Он хочет ампутировать твои ноги Да, они безумно болят. А руки? Может быть, их уже нет? Резкое движение, усилие пошевелить головой — и все вокруг исчезло во тьме.

Наконец настало пробуждение от долгого сна. Открыв глаза, Клава увидела бледные лица своих соседей по палате. Хотелось крикнуть, сказать этим людям что-то большое, еще не осознанное, а вырвалось лишь одно слово: «Жива!..» Подбежала пионерка, дежурившая в госпитале, нежно склонилась над больной.

А потом опять забытье, как во сне, перебазировка в Москву и внимательные, ласковые голубые глаза. «Она будет жить и будет полноценным человеком, — сквозь сон слышит Клава. — Только безграничная жажда жизни поддерживает почти потухший огонек в этом организме», — продолжал врач.

«Она будет жить…» — отстукивало в голове. Кто это сказал? И Клава открыла глаза.

С этого дня началось лечение, в котором больная была основным лечащим врачом. Кости срастались плохо. Раненая нога гноилась. В подвешенном состоянии, без движения Клава пролежала долгих восемнадцать месяцев. Невозможно даже вспомнить, сколько раз приходилось начинать все сначала: искусственно ломать кости, чтобы они правильно срастались. Но снова и снова рентген показывал неправильное сращивание, и опять больная настойчиво просила ломать еще раз. И ни разу не выронившая стона, с холодными каплями пота на спокойном лице, с ясными благодарными глазами больная летчица Клава Серебрякова вызывала восторг и удивление у видавших виды хирургов.

На помощь пришла лечебная физкультура. В газете Клава прочитала о летчике Маресьеве. «Мог же безногий летчик научиться ходить? А у меня целы и руки и ноги. Не беда, что кости еще не срастаются, а пальцы на руках так скрючились, что разогнуть их пока еще нет никакой силы. Да, не беда! Я еще буду танцевать и играть на мандолине», — твердила Клава и мелкими, едва заметными движениями старалась вызвать к жизни свои бесчувственные руки.

Долгие и мучительные часы проводила она над выполнением каждого движения — и сила воли победила. Вот зашевелился указательный палец на левой руке, потом мизинец — на правой…

В госпитале Клаву называли героиней. На нее приходили смотреть, ее ставили в пример нетерпеливым больным. Ее часто просили рассказать о боевых делах женского гвардейского авиационного полка. Она говорила о своих подругах — Кате Рябовой, Марине Чечневой, Наде Поповой и других, которых полюбила всем сердцем, с которыми военная дружба связала на всю жизнь.

И когда однажды в дверях палаты показались Катя Рябова и Руфа Гашева, всем больным на миг показалось, что Клава сейчас соскочит с кровати и побежит по комнате. Клава поправлялась на глазах у всех. Прежним блеском засветились чудесные серые глаза. И трудно было даже представить, что это оживленное, веселое лицо принадлежит почти недвижимому телу.

В долгие зимние вечера больные просили Клаву рассказать о себе, о своих боевых делах. Скромная, всегда смущающаяся, Клава считала, что в ее делах не было ничего героического, и отклоняла просьбы соседок.

А командир звена Клавдия Серебрякова могла бы рассказать о многом. О том, как летала она над горами Кавказа, как, прорываясь сквозь глубокую облачность, бомбила вражеские склады с горючим, автоколонны, переправы, как порой прилетала она с боевого задания на самолете, сплошь изрешеченном пулями. Клава могла бы рассказать о том, как летала она на Малую землю, спускаясь на 100-200 метров, бросала продукты и боеприпасы отважной группе моряков, высадившейся на крымском берегу, и под непрерывным артиллерийским огнем уходила назад, на Таманский полуостров. А сколько воспоминаний мог бы вызвать Севастополь!.. Там, над Севастополем, Клава Серебрякова однажды прощалась с жизнью, попав в шквальный огонь вражеских зениток. Самолет, ярко освещенный прожекторами, камнем летел к земле. Фашистские наводчики, наверное, были убеждены в своем успехе. Но маленький «По-2» буквально у земли вдруг выровнялся и, вырвавшись из цепких лучей, весь искалеченный, с подбитым мотором, едва дотянул до своего аэродрома.

Клава могла бы рассказать и о последнем своем вылете. Но она молчала, а люди смотрели на нее, как на героиню, победившую смерть.

Постепенно Клава стала вставать на ноги. Как беспомощный годовалый ребенок, оторвавшийся от юбки матери, она хваталась за воздух, падала на руки подоспевших медицинских сестер, опять вставала и опять падала. И так бесконечно…

Когда Клава на костылях впервые вышла в коридор, как по команде там появились все больные, кто хотя бы немного мог передвигаться.

Слух о том, что героическая летчица, заставившая себя, так же как и знаменитый Маресьев, ходить на искалеченных ногах, быстро облетел весь госпиталь.

Она идет! Еще совсем не гнется одна нога, руки похожи на плети. Еще приходится до крови кусать губы и до предела напрягать нервы, с надеждой смотреть на окружавших ее врачей. Но она же идет!

Поздней осенью 1946 года Клаву Серебрякову выписали из больницы…

С тех пор прошли годы.

Торжественно отмечала страна сорокалетие советской власти. В Москву, в Центральный дом Советской Армии, со всех концов страны съехались боевые подруги, бывшие летчицы трех авиационных женских полков. На трибуну поднялась невысокая женщина. Ее призыв: «Приезжайте к нам в Октябрьск!» взволновал весь зал. «Нет города лучше нашего», — говорила учительница истории средней школы города Октябрьска Башкирской АССР Клавдия Серебрякова.

— Я счастлива, что живу в таком прекрасном городе юности, отдаю свои силы и знания детям нефтяников, — продолжала она. — Приезжайте к нам! Вы увидите, какой счастливой жизнью мы живем, — закончила Клава свое маленькое выступление.

Гром аплодисментов провожал ее до самого места.

Кто бы мог узнать в строгой, гордо ступающей женщине ту искалеченную девушку, которой предвещали ампутацию ног?

Да, это была она — летчица Клава Серебрякова!

Вернувшись к жизни, Клава нашла в себе мужество и силы закончить педагогический институт и всю свою жизнь посвятить воспитанию детей.

Мать двоих дочерей, она продолжает и сейчас много заниматься, повышать свои знания. Не остыла и любовь к музыке. Клавдия Федоровна учится в вечерней музыкальной школе для взрослых по классу пианино.

Бывают люди, жизнь которых называют подвигом. Когда вы слышите такие слова, вспоминайте бывшую летчицу, ныне учительницу истории из города Октябрьска Клавдию Федоровну Серебрякову.

Из дневника Жени Рудневой.

Пока стучит сердце

Письма родителям

27 февраля 1942 года

Здравствуйте!

Милый папист! Вчера получила твое письмо с газетной вырезкой. Спасибо за нее, я прочла об университете, так как все касающееся его меня интересует с прежней силой. Но, родной мой, в меня здесь уже столько вложено сил, денег и, главное, знаний, что вместе с остальными я представляю некоторую ценность для фронта. Я обязательно вернусь к вам домой после войны, но уж если что случится, то фашисты дорого заплатят за мою жизнь, так как я владею совершенной техникой, которую я постараюсь полностью против них использовать. Ну, а теперь о вас. Теперь я имею некоторое представление о современной Москве — видела «Разгром фашистов под Москвой». Было такое чувство, как будто побывала дома. Чтобы вы не беспокоились, предупреждаю: когда я буду куда-нибудь переезжать, я пришлю вам письмо без обратного адреса на конверте (это письмо тоже без адреса, но на него ты не обращай внимания), возможно, после такого письма долго не буду писать, пока не узнаю своего адреса. Вы за меня не беспокойтесь! У меня очень хороший командир (непосредственный начальник). Ее тоже звать Женей. Да, когда Дуся (моя университетская подруга здесь) прочла твою приписку, папист, на газете, она от души рассмеялась: ее родные тоже долго не могли понять, где она, и звали домой. У нее шесть братьев в Красной Армии, а родителей нет совсем, так что ее сестры обо всех сразу беспокоятся. Мамочка, хочешь знать, какая Дуся из себя? На моей большой карточке, где сняты девушки, работавшие в совхозе, она есть. Там подписано: Пасько Дуся.

Целую крепко. Пишите.

Вы мне все время пишите, все ваши письма мне доставят.

Женя

13 июня 1942 года

Здравствуйте, мои любимые!

…Сегодня 8 месяцев с того времени, как я в армии. А помните, ведь я даже на два месяца полностью никогда из дому не уезжала! Кроме сознания, что я защищаю Родину, мою жизнь здесь скрашивает еще то, что я очень полюбила штурманское дело. Вы, наверное, очень беспокоитесь с тех пор, как я в армии, тем более, что теперь вы знаете мою профессию. Но вы не очень смущайтесь: моя Женечка — опытная летчица, мне с ней ничуть не страшно. Ну, а фронтовая обстановка отличается от нашей учебной работы только тем, что иногда стреляют зенитки. Но ведь я тоже, как и вы, хорошо помню бомбежки Москвы: сбить самолет очень трудно. В общем не беспокойтесь. А уж если что и случится, так что ж: вы будете гордиться тем, что ваша дочь летала. Ведь это такое наслаждение — быть в воздухе.

С особенным восторгом я переживала первые полеты. Но не могла поделиться с вами своими чувствами, потому что не хотела вас волновать сообщением о своей профессии, поэтому и аттестат долго не высылала.

Получили ли вы деньги по нему за июнь?

Пишите подробно, как живете. Прошу, пишите через день.

Целую вас крепенько.

Женя

15 сентября 1942 года

Здравствуйте, мои самые любимые!

Ну, вот и вы, наконец, дожили до большой радости: 1) мне 11 сентября присвоили звание младшего лейтенанта и 2) самое главное — 13 сентября (ровно 11 месяцев моего пребывания в армии) меня наградили орденом Красной Звезды. Я рада за вас, мои дорогие, что теперь у вас дочь орденоносец. Для меня орден не завершение работы, как это принято считать, а лишь стимул к дальнейшей упорной борьбе. Теперь я буду летать еще лучше. Я летаю все время, мои родненькие. Это, когда я 8 июля вам писала, моя летчица Дина была дежурной, поэтому и я не летала. А теперь у меня на сегодняшний день 150 боевых вылетов.

Хорошие мои, вчера мне сказали, что наш -комиссар вам письмо писала (я об этом не знала), получили ли вы его? И что в нем написано? Если очень хвалят, не зазнавайтесь, я все та же простая ваша донечка Женя, что и была. Целую вас крепко-прекрепко. Мамулька, ты теперь не работаешь: за то, что я теперь орденоносец, 5 дней подряд пиши мне по письму (большому!). Каждый день, хорошо?

Женя

Письмо профессору С. Н. Блажко

19 октября 1942 года

Уважаемый Сергей Николаевич!

Пишет Вам Ваша бывшая студентка Женя Руднева — из той астрономической группы, в которой учились Пикельнер, Зигель, Манзон. Эти имена, возможно, Вам более знакомы, а вообще группа у нас была маленькая, всего 10 человек, и были мы на один год моложе Затейщикова, Брошитэка, Верменко. Простите, пожалуйста, что я к Вам обращаюсь, но сегодняшнее утро меня очень взволновало. Я держала в руках сверток, и в глаза мне бросилось название газетной статьи: «На Пулковских высотах».

На войне люди черствеют, и я уже давно не плакала, Сергей Николаевич, но у меня невольно выступили слезы, когда прочла о разрушенных павильонах и установках, о погибшей Пулковской библиотеке, о башне 30-дюймового рефрактора. А новая солнечная установка? А стеклянная библиотека? А все труды обсерватории? Я не знаю, что удалось оттуда вывезти, но вряд ли многое, кроме объективов. Я вспомнила о нашем ГАИШе{4}. Ведь я ничего не знаю. Цело ли хотя бы здание? После того как Вы оттуда уехали, мы еще месяц занимались (я была на четвертом курсе). По вечерам мы охраняли свой институт, я была старшиной пожарной команды из студентов. В ночь на 12 октября я также была на дежурстве. Утром я, еще ничего не зная, приехала в университет, оттуда меня направили в ЦК ВЛКСМ — там по рекомендациям комитетов комсомола отбирали девушек-добровольцев. И вот 13 октября был год, как я в рядах Красной Армии. Зиму я училась, а теперь уже 5 месяцев, как я на фронте. Летаю штурманом на самолете, сбрасываю на врага бомбы разного калибра, и чем крупнее, тем больше удовлетворения получаю, особенно если хороший взрыв или пожар получится в результате. Свою первую бомбу я обещала им за университет — ведь бомба попала в здание мехмата прошлой зимой. Как они смели!! Но первый мой боевой вылет ничем особенным не отличался: может быть, бомбы и удачно попали, но в темноте не было видно. Зато после я им не один крупный пожар зажгла, взрывала склады боеприпасов и горючего, уничтожала машины на дорогах, полностью разрушила одну и повредила несколько переправ через реки…

Мой счет еще не окончен. На сегодня у меня 225 боевых вылетов. И я не хвалиться хочу, а просто сообщаю, что честь университета я поддерживаю меня наградили орденом Красной Звезды. В ответ на такую награду я стараюсь бомбить еще точнее, мы не даем врагу на нашем участке фронта ни минуты покоя… А с сегодняшнего дня я буду бить и за Пулково — за поруганную науку. (Простите, Сергей Николаевич, послание вышло слишком длинным, но я должна была обратиться именно к Вам, Вы поймете мое чувство ненависти к захватчикам, мое желание скорее покончить с ними, чтобы вернуться к науке.)

Пользоваться астроориентировкой мне не приходится: на большие расстояния мы не летаем.

Изредка, когда выдается свободная минутка (это бывает в хорошую погоду при возвращении от цели), я показываю летчику Бетельгейзе или Сириус и рассказываю о них или еще о чем-нибудь, таком родном мне и таком далеком теперь. Из трудов ГАИШа мы пользуемся таблицами восхода и захода луны.

Сергей Николаевич, передайте мой фронтовой горячий привет Н. Ф. Рейн и профессору Моисееву. Ему скажите, что он ошибался: девушек тоже в штурманы берут.

Как ваше здоровье, Сергей Николаевич? Если Вам не будет трудно (мне очень стыдно затруднять Вас и вместе с тем хочется знать!), напишите мне о работе ГАИШа, о том, что осталось в Москве, что удалось вывезти из Пулкова.

Я очень скучаю по астрономии, но не жалею, что пошла в армию: вот разобьем захватчиков, тогда возьмемся за восстановление астрономии. Без свободной Родины не может быть свободной науки!

Глубоко уважающая Вас

Руднева Е.

2 декабря

Вчерашний день нам кажется случайным,

А счастье принесет совсем другой…

Недавно я об этом подумала. И глупая мысль, совсем парадокс, пришла мне в голову: ведь сейчас война, кругом столь ко ужаса и крови, а у меня, наверное, сейчас самое счастливое время в жизни. Во всяком случае, жизнь в полку будет для меня самым светлым воспоминанием, так мне кажется. И вот у меня двойная жизнь: в мыслях о будущем мне все рисуется туманно, но очень светло. Ведь главное — кончится война. А между тем я чувствую, кроме мрачной, замечательную сторону настоящей жизни. Одно меня угнетает: я плохой штурман. И как-то по-глупому плохой: ведь я могу не делать всех тех ошибок, которые я делаю. Знаю, что могу, потому что в полетах с другими летчиками я их и не делаю, а лечу с Диной — обязательно что-нибудь не так.

17-го было вручение орденов. Этот день я надолго запомню. Наш невзрачный клубик убрали цветами и коврами, батальонный комиссар еще раз показала, как всходить по ступенькам и не запнуться о порожек, как поворачиваться и говорить «Служу Советскому Союзу». Вместе с нами получали ордена и братцы. Потом был обед в нашей детской столовой, но, кажется, на нормальных стульях. Перед обедом подали водку. Никак нельзя было не выпить. И вот я отлила половину стакана сидящему рядом со мной штурману-братику, и мы с ним выпили за процветание штурманского дела. Вчера мне летчик, который сидел слева от меня на том обеде, сказал, что этот штурман погиб. Так что процветание штурманского дела не состоялось. А потом у Дины болела рука — со мной ведь трудно летать! — и она летала с Раей. Опять зависла сотка, на этот раз пострадал лонжерон, и одну ночь мы совсем не летали. А потом я перелетала со всеми летчиками полка (всем могу теперь дать оценку, со своей точки зрения, конечно), раз была дежурной по старту, так что теперь дело выпуска самолетов мною освоено.

У меня настроение было так себе: на земле скверное, в воздухе отличное, потому что летали мы в сентябре особенно много, у меня 103 полета за месяц.

6-го было торжественное заседание, а 7-го утром на построение к нам прибыли генерал-майоры Вершинин и Науменко. Вершинина мы уже слышали однажды на партийном собрании. Он сказал тогда, что мы самые красивые девушки, потому что красота сейчас и вообще заключается не в накрашенных ресницах и губах, а в том большом деле, которое мы делаем.

Пока не летали, занималась теорией. «Преподаватели» штурманского дела летчик Лора, бомбометания — я (недавно бриг, комиссар устроил мне экзамен на старте в присутствии Негаматулина). Замечательная, между прочим, у нас эскадрилья. Не то что ворчунья первая! Особенно штурманы хороши. Под руководством нового парторга Полинки Гельман мы было организовали философский кружок, но она заболела, и занятия так и не состоялись. Зато я сама почитала, что хотела. Я за три дня получила поздравления от родных и друзей. Чудаки, они думают, что я делаю что-нибудь особенное…

28 ноября мы в санатории. Компания подобралась хорошая: Соня, Вера с Машей и мы трое. Первый день долго собирались, все устраивались, так что в полном составе были только к вечеру. Перед ужином «разгоняли» аппетит: под звуки «Калинки» Вера с Диной носились по столовой и кричали: «Асса!..», а Маша гонялась за ними со свечкой. Даже доктор заглянул в дверь: «Вы что, в «кошки-мышки» играете?» За ужином так хохотали, что я несколько раз выходила из-за стола, чтобы успокоиться и прожевать…

15 декабря

После обеда — на аэродром и быстренько лететь: в эту ночь не было ни облачка, и мы сделали 7 полетов. Бомбили Истров. В третий полет ходили строем, ведомыми у Амосовой, с Карпуниной. Бомбили с высоты 700 метров. У моей летчицы неумный штурман, а у меня безумная летчица: мы отбомбились, и она стала сигналить АНО. Это с такой-то высоты! Значит, правильно я Иде писала, что с ней можно хоть на край света лететь. Начиная с пятого полета Дина очень устала и засыпала, но даже в этом случае машина никаких особых эволюции не производила. Так что мне было ужасно скучно: что делать в обратном пути, ежели светит прожектор? Рассказывать? Так мой голос имеет усыпляющее действие. Самый верный способ для Дины не уснуть — отдать мне управление. Наша машина (плюю через левое плечо) стала после ремонта такой послушной, что за управление и браться не нужно — сама идет. А чуть я дотронусь — пикирует. А вот вчера я совершила свой 270-й и самый неудачный за все время вылет: быть на 600 метров над эшелоном и не попасть в него! Взяли четыре «ФАБ-50», но уже не нашли его. В третий полет вместо меня летал генерал-майор Попов. Мы летали на разведку плохой погоды. А перед этим я рассказывала майору Рачкевич, что видно ночью, и подумала: вот предложили бы сейчас полететь в темную ночь на Гармаш или Петрогеоргиевский без саба! А ведь летали… Заруливали при свете прожектора. У меня странная болезнь: проснусь если через 3-4 часа после того, как приду с полетов, больше уже не усну. Так было и сегодня. Грусть находит порывами, как разрывная облачность. Ночь плохая, сидим дома с накрашенными губами — обветрились. Впервые в жизни я накрасила губы. Как некрасиво!

20 декабря

16-го, кажется, был выдающийся полет: до Терского хребта мы набрали 950 метров, а над самым хребтом облачность прижала до 700 метров, над Тереком до 600 метров. Я ориентировалась по луже за рекой. Впереди было худо, но сзади еще хуже: прожекторы я в полете туда ни разу не видела; куда нас сносило, до Терека решить было нельзя. За хребтом пошел дождь, потом снег, подбалтывало. Я боялась обледенения. Запасной целью была Терская. Мы чуть-чуть уклонились от маршрута вправо, но потом повернули и пересекли Стодеревский изгиб точно по линии пути. Скорость была 115.

25 декабря

Сегодня 25 лет со дня установления советской власти на Украине. Что-то там поделывают моя бабуся, Вера, Лида, Коленька, Толик, Алик, тети и дяди? Живы ли они? Дядя Лева рассказывал, как отступали из Бердянска… О, я буду рассказывать, как входили в Бердянск!!! За мой Бердянск, за моих родственников расчет будет произведен полностью!

До 12 ночи вчера дежурили на аэродроме. Погоды нет. Сегодня наши взяли Диготу. Молодцы! К Моздоку немцы подтягивают силы.

17 января 1943 года

Наутро на строевых собраниях эскадрилий мы услышали ужасную новость. Вышла Ракобольская и сказала: «Погибла Раскова». Вырвался вздох, все встали и молча обнажили головы. А в уме вертелось: «Опечатка, не может быть». Наш майор Раскова!.. Я и до сих пор, как подумаю об этом, не могу поверить.

10 февраля

Вчера ночью нам прочли приказ. Долгожданный. Итак, мы гвардейцы. Сейчас было построение дивизии. Потом строем шли в столовую. Да, полк наш теперь гвардейский.

12 февраля

10-го я сделала с Мартой четыре вылета. Это были ее первые боевые вылеты. Замерзли до костей и даже глубже. Первая зимняя ночь прошла не ахти как удачно. Ира с Полянкой не вернулись. Я волновалась за них, боялась, а вечером оказалось, что они под Кропоткиной сидят. Ушли на другой прожектор. Вчера еще по два вылета сделали. Идет упорная борьба за Тимашевскую. Взята Лозовая.

16 февраля

Утром перелетели в Ново-Джерелиевскую, начали работать в 4 утра, для Марты и меня был отбой. Она еще спит. Близко бахают. Взяты Ростов и Ворошиловград.

Письмо профессору С. Н. Блажко

24 февраля 1943 года

Здравствуйте, многоуважаемый Сергей Николаевич!

Наконец ППС догнала нас, и я опять имею возможность связаться с внешним миром. А то мы так быстро движемся за удирающим врагом, что почта от нас постоянно отстает. Еще раз благодарю Вас за Ваше теплое письмо: я уже писала Вам, что получила его как новогодний подарок — 31 декабря вечером. Поделюсь с вами своей радостью и гордостью: нам присвоили гвардейское звание. Конечно, теперь мы стараемся изо всех сил работать еще лучше, помогать нашим славным наземным войскам. Распутица, на дорогах вражеские машины позастревали, по ним и бьем. Самая лучшая награда для меня — увидеть сильный взрыв с черным дымом. Да, мы ожесточились за это время, но такого врага нужно только уничтожать. Друзья мне пишут. Между прочим, сообщали, что ГАИШ собирается в Москву — там, конечно, лучше будет работать. В свободное время думаю о будущей работе. Будет трудно, голова отупела. Но ведь война всем жизнь искалечила. Выправим!

Сергей Николаевич, если будете писать Верменко, передайте ему привет. Привет ГАИШу.

Желаю Вам много бодрости и здоровья.

Руднева Е.

24 февраля

16-го сделали отсюда по два полета. Растаяло, трудно ориентироваться… Занимаюсь с будущими штурманами бомбометанием. Машин на дорогах полно сейчас только летать бы да летать! Ира с Полинкой прилетели. Я от родных посылку получила — так обо всем позаботиться могут только они!

7 марта

Вчера прилетели в Пашковскую. Перелетала с Люсей Клопковой. Вечером опять дежурила. А сейчас все ушли на полеты Погода плохая, я дома. Самое главное в моей жизни — партбюро приняло меня 4 марта в члены партии.

17 марта

Вот хочется иногда рассказать все сразу — много-много, а можно сказать — язык пристанет к горлу и ничего не скажешь… Ветер, летать нельзя.

11 марта 1943 года я прошла парткомиссию: спросили главное: сколько потерь ориентировок в эскадрилье? Иду вчера ночью домой и мечтаю: «Нашлась бы добрая душа, чтобы пришла я сейчас домой, а письма мне лежат на кровати». Прихожу, а пять писем лежат на тумбочке. Вечером мы с Лидой набили матрацы тростником и топили целый вечер. Вот и все на сегодня.

27 марта

Мы пока что в Пашковской. Вчера впервые летали из Ивановской. Над Киевской было весело. Раю Аронову ранило, Лиду Свистунову царапнуло. За это время почти каждую ночь летала Один раз с Дрягиной, другой — с Клопковой.

Письма родителям

28 марта 1943 года

Милые мои роднули!

Здравствуйте!

Воображаю, папист, что ты подумал обо мне, когда пришло письмо от Лиды о том, что она будет кончать вуз. «Вот все подруги спокойно кончат институты, одна лишь у меня дочка такая неспокойная дура, что не могла спокойно учиться». Хороший мой, опять отвечу тебе строчками нашего стихотворения: «Пусть скажет отец, что гордится он дочкой, не только ж сынами гордиться должны!»

Ведь иначе не позволила бы сделать моя совесть. Я вам сказала тогда, что меня мобилизовал ЦК комсомола, на самом же деле это верно лишь отчасти, дело было сугубо добровольное. Но если бы вы знали, как я довольна, что решила тогда свою судьбу именно так! Я хочу одного: вам будет легче, если вы будете знать, что ваша дочь прикладывает все силы к тому, чтобы разгромить лиходея.

Целую.

Женя

13 апреля 1943 года

Здравствуйте, мои бесценные мусенька и папист!

Итак, сегодня стукнуло ровно полтора года, как мы не видимся с вами. Много. Я сейчас сижу дома одна. Вечереет. Соня ушла на работу, а я сегодня отдыхаю; сегодня вообще приказало работать только половине людей. Два часа назад нам торжественно вручили погоны: в Москве это уже с 1 февраля, но ведь мы-то не в Москве, нам выдали только сегодня (а ты уже давно просила, чтобы я в новой форме сфотографировалась. Формы у меня новой нет: к зимней форме старой пришьем погоны, а вот скоро летнюю дадут — та уже будет новой). Я их сейчас примеряла перед зеркалом. Велики. У меня ведь плечи узкие. Попробую где-нибудь обменять эти погоны на маленькие, а то они шире плеч. Мои хорошие! Последнее время я некоторые письма к вам отправляла с пассажирскими самолетами. Поэтому они доходят быстро. Это письмо пошло по почте — будет идти месяц, а то и больше. Не беспокойтесь, что произойдет перерыв в письмах: когда я не смогу посылать с самолетами, все письма будут идти долго, но ведь за начало апреля письма вы получите значительно раньше, поэтому получится перерыв.

Мамочка, получила ли ты деньги по аттестату? Сообщите дошли ли мои фотографии: та, где я сфотографирована на открытке, и вырезка из газеты, где мы вчетвером? Я жива и здорова, работаем мы по-прежнему. Вчера Дина была занята, я летала с Мартой. Пошел дождик, пришлось сидеть сложа руки мы с ней часа три проболтали, а потом пытались заснуть в кабинах. Но хоть температура была +5°, мы все-таки замерзли.

Пишите. Целую крепко.

Женя

13 апреля

Из каких соображений Дина недовольна, когда я летаю с другими летчиками? Боится, что наделаю глупостей и ей будет стыдно за своего штурмана? Так ведь я глупости только с ней делаю, а в полетах с остальными я чувствую больше ответственности и поэтому более внимательна. Правда, устаю я от таких полетов сильно. Но они приносят мне удовлетворение. Если бы я не испытывала своих сил с другими летчиками, я не знаю, какое ужасное самочувствие у меня было бы. Но все-таки с Диной я больше всего люблю летать. Потому что теперь я знаю, что летать могу, что со мной можно летать спокойно. Никто, кроме Дины, не говорит мне о моих ошибках. Каждый полет с ней меня чему-нибудь учит — в полетах с другими я это всегда учитываю. Это первое, а второе — она мастер своего дела, в ней даже осторожности не всегда хватает, а трусости и капли нет. Это мне больше всего нравится. И последнее: когда-нибудь я и с ней научусь летать без нелепостей. Уже совсем темно. Пора идти ужинать.

15 апреля

Смелость — это отличное знание своего дела плюс разумная голова на плечах и все это умноженное на жгучую ненависть к врагу.

19 апреля

Жигули, Наташа и Ульяныч собираются стать летчиками. Многие штурманы только об этом и думают. Под руководством главного Соня с зимы не летает за штурмана, ей хочется летать в первой кабине. Галка тоже мечтает. Распадается благородное сословие…

…Деревья в садах, как снегом, засыпаны белыми цветами…

24 апреля

Вчера утром подхожу к штурманам, собирающимся бомбить, поругала их за отсутствие ветрочетов и спрашиваю Нину Ульяненко: «Да, Нина, ты была на полетах, как там, все в порядке?» Нина странно взглянула на меня и каким-то чересчур спокойным голосом спрашивает: «Что все в порядке?»

«Ну, все благополучно?» — «Дусю Носаль убили. «Мессершмитт». Над Новороссийском…» Я только спросила, кто штурман. «Каширина. Привела самолет и посадила». Дуся… Рана в висок и затылок, лежит как живая. Позавчера ее только в кандидаты примяли. Ее Грицько — в Чкалове… А Иринка молодец — ведь Дуся навалилась на ручку. Ира с большим трудом вела самолет. Что бы я вчера ни делала, все время думала о Дусе. Но не так, как это было год назад. Теперь мне гораздо тяжелее. Дусю я знала ближе, но сама я, как и все, стала другой: суше, черствее. Ни слезинки. Война…

Да, вчера я впервые наблюдала ожесточенный морской бой. Луна, в двух местах противник повесил по пять сабов, море, освещенное ими, горы на берегу — и перестрелка с берега на берег красными и белыми пульками…

Получение задачи.

Заходит Ракобольская: «Товарищи командиры, прослушайте задачу: сегодня нашему полку выходной день».

Второй раз за время пребывания на фронте нам дают выходной. Первый раз это было 16 октября, кажется, тогда нас вернули уже от самолетов.

Меня выходной день в данную минуту огорчил: я только собиралась лететь, потому что Пискаревой и Рябовой дали выходной, а теперь мне не скоро летать придется. Не на чем. Тем более, что своего летчика нет.

Пойду к штурманам. Завтра они с 1000 метров бомбят.

Письмо родителям

26 апреля 1943 года

Дорогие мои!

Здравствуйте! Дорогая мамочка! 25 июля тебе будет 51 год. Поздравляю тебя, милая моя старушечка. Желаю тебе всего самого-самого лучшего. Желаю тебе не знать горя утраты любимых людей в этой жестокой войне. Ведь если бы не война, ты бы у меня еще молодцом была. Сравниваю твои фотокарточки. У меня здесь есть за 1931 год, 1940 (три штуки) и за 1942 год. Как ты изменилась, как постарела! Ксенечка пишет, что ты не очень плохо выглядишь, а ты, папист, как всегда, просто очаровал ее. Пришлите вы мне свои фотографии за этот год. Ведь это даже нехорошо: у вас моих так много, а вы мне не можете прислать. Девочки из Москвы пишут, что в «Московском большевике» за 13-е, кажется, июня была напечатана моя мордочка. Наверное, у вас эта газета есть. И вот люди, которые читают газету, думают, что я какая-нибудь особенная героиня. Пусть они думают что хотят, но я хочу, чтобы вы знали: я такая же ваша дочка, как и была, изменилась очень мало. Только постарела: ведь мне уже 22 года, да еще с половиною… Никаких я героических дел не совершаю, просто честно бью фашистов. Вот кто вызывает всегда мое восхищение, так это моя любимая Галочка: она столько перенесла, и какая она мужественная, какая она прелесть! Она мой друг по профессии. Ну, а изо всех летчиц самая лучшая, конечно, Дина. Не потому, что она моя, нет, это было бы слишком нескромно, а потому, что она действительно лучше всех летает. Получили ли вы ее письмо? А фотографию? Потом я еще вам посылала большую карточку, где Дина у колодца наливает мне воду. Я подстриглась после того, как сфотографировалась на этой карточке, и теперь пока не похожа. Мамочка, независимо от того, получишь ли ты ее письмо, пришли Дине хорошее письмо: ведь она вам почти дочка. В самых трудных условиях мы с ней вдвоем — только двое и никого вокруг, а под нами враги. Уже темно, в коридоре налаживают кино — мы сегодня отдыхаем. Вошла Соня и ругается, чтобы я не портила глаза — дала сроку мне 5 минут. Дорогие мои! Майор Рачкевич недавно мне проговорилась, что вы сожгли книги. Подумаешь, важность! Да стоит мне только вернуться к вам целой и невредимой, у меня столько книг будет, что сейчас и мечтать нельзя! Вот чего мне было бы очень жаль, так это дневников. Но ведь они целы? Напишите вообще, что осталось. А если ничего, тоже не беда. Вы целы, а это главное. В комнату заглянула Дина, уставшая-уставшая. Ведь она у меня большой командир и ей приходится работать даже тогда, когда остальные отдыхают. Еле уговорила ее пойти ужинать. Совсем темно. Привет вам от всех, кого вы знаете: от Жени, Лоры, Дуси, Сони, Дины, Марты, Галочки и от меня. Целую крепко-крепко.

Женя

26 апреля

День за днем… Вчера у меня была медкомиссия. Когда вращали меня на стуле, врач только безнадежно махнул рукой: здорова абсолютно. Посмотрели Краснодар. И Краснодар нас. Вечером была там воздушная тревога, но мне не хотелось выходить из автобуса. Дни сейчас стоят теплые, замечательные.

30 апреля

Такой торжественный день — вручение гвардейских значков, и вдруг меня наградили орденом Красного Знамени. Я вспоминаю, что было, когда я получила «звездочку». И что сейчас!

Как хорошо! Себровой и Наташе дали ордена Отечественной войны 2-й степени. Это разумно. Красное Знамя получили Санфирова и Каширина. Вот, кажется, и все. Вчера сделали четыре вылета.

12 мая

Так много не написано! Дину наградили орденом Отечественной войны 2-й степени… Я от души порадовалась. Позавчера наградили Дусю Красным Знаменем. Как я торжествовала за нее, за университет, за всех!

1 Мая я встретила в воздухе, у Крымской, торжественно поздравила гвардии капитана Амосову, а в 00.14 «поздравили» врагов. Потом мы еще летали с ней — «душу отводили», всего 15 полетов.

23 мая

Сегодня или завтра должна Дина прилететь. Как я ее ждала целый месяц, а теперь даже не хочется, чтобы она скоро приезжала. Она ведь еще ничего не знает: позавчера «мессер» сжег в воздухе ее друга Ваню Корябова. Жаль, был хороший парень. Несчастный полк: дней десять назад над Таманью подбили Михаила Михайловича Пономарева с Николаем Михайловичем Душиным — разве плохие ребята? Замечательные!..

25 мая

Как мне хочется летать! 21-го я с удовольствием летала с Мартой (Полинка дежурила по части). Нас выделили на полеты как старый экипаж. А всего лишь два месяца назад нам с ней был однажды отбой, потому что она была еще молодым летчиком!

8 июня

Позавчера меня два раза пытались сжечь — над целью два саба на нас ссыпались (я очень испугалась), а потом я домой с Люсей Клопковой перелетела, мы покружились над местом вынужденной посадки Жени Крутовой (попали в карбюратор), под нами отчетливо виден был самолет, и он дал вверх белую ракету. Ну и полетики были: болтало, трепало неимоверно! Майор больна, Соня хотела первый полет сделать с Диной, капитан ее не пустила и меня же отругала…

Да, вчера было землетрясение — два толчка, все заметили, кроме меня, я в это время делала доклад на семинаре агитаторов дивизии (литература Отечественной войны).

1 августа

До меня, видимо, еще не все дошло, и я могу писать.

Подходит ко мне вчера Аня Высоцкая и жалуется, что ее опять назначили с Лошмановой, что ей нужно дать более опытного штурмана. Кого? Во 2-й эскадрилье назначить некого, потому что Гашева летала с Никитиной. Может быть, взять штурмана из другой эскадрильи? Стоим с Таней Макаровой в столовой и размышляем. И тут мне в голову пришла роковая мысль: послать Натку с ее бывшим штурманом, а Аню — с Докутович. Наташа сразу согласилась. Галя — с колебаниями. Встречаю Катю Рябову через несколько минут. «Ты за Галку не боишься?» — «Что ты! Я сама сделала с Высоцкой шесть полетов и полетела бы сегодня, но мне уж очень хочется с Рыжиковой полететь. И, кроме того, ты ведь знаешь, как я люблю Галю, и на опасность я ее не послала бы». Ну, полетели.

На моих глазах сожгли Женю Крутову с Леной Саликовой. Женя, Женя… Когда-то мы загадывали, что, может быть, придется вместе смотреть в глаза смерти. Я видела, как смерть подкрадывалась к Жене, но что я могла сделать?! Мы были уже над своей целью, но я направила Клаву на ближайший прожектор, один из семи, державших Женин самолет. Сначала она маневрировала, потом загорелась плоскость. Но она планировала, не падала. Перед посадкой дали красную ракету. Горящий самолет закрыла от моих глаз плоскость, и я увидела только вспышку в воздухе от взрыва на земле. На территории противника, недалеко от Киевской… Успели ли выбраться? И было ли кому выбираться? Мы с Клавой решили, что это Нина Ульяненко с Катей Тимченко. Женя, Женя… У меня дрожали руки и ноги, первый раз на моих глазах сгорел самолет… Машина у меня ходила по курсу, как пьяная, но мне было не до нее. Потом прилетела Дудина и доложила, что в 23.00 еще один самолет сгорел (Женя — в 22.18). Кто?? По порядку вылета — Высоцкая или Рогова. Сердце у меня похолодело. Я подбегала к каждому садящемуся самолету, но там Гали но было.

…Моя Галя не вернулась! Кроме того, не вернулись Рогова — Сухорукова и Полунина — Каширина. У Роговой рвались ракеты во второй кабине, она беспорядочно падала. Полунину сбили ЗП. Первых трех — истребитель. О первых трех же сообщили наземники. Пустота, пустота в сердце…

Вчера из парткома папиного завода пришло письмо, что папа вступает в ВКП(б). Какая радость! Единственная светлая моя минута за последнее время.

…Я решила лететь с Надей Поповой во второй полет. Дина с Лелей летели первыми. С земли мы видели шквальный пулеметный огонь. Первой села Надя, а Дины и Наташи не было. Наташа пришла пятой, отходила от цели, набирала высоту. Мне было очень тревожно. В пути я спрашивала: «Надя, как ты думаешь, что с ними?»

«У меня хорошие предчувствия, они будут дома». Бомбить нужно было по живой силе в двух километрах северо-западнее Н.-Греческого. Мы зашли с севера, от Кеслерова. Вдруг включились прожекторы. Много, слепят. Где мы сказать трудно, кажется, еще не дошли. Потеряли высоту в прожекторах до 900 метров и ушли к Кеслерову набирать. 4 минуты держали нас прожекторы, а показалось — 4 часа; не стреляли, но в воздухе ходил вражеский самолет и давал ракеты. Опять подкрались (на 1 200), посчастливилось увидеть Н.-Греческий, взяли курс, но прожекторы схватили моментально. Но мы все-таки решили идти, чуть-чуть маневрируя. Через минуту я бросила бомбы. А всего в этот заход прожекторы держали нас 6 минут — чуть ли не до Варениковской. Стали на курс, и я повела самолет. Надя развлекала меня — вылезла из самолета, свесила ноги и смеется. А прилетели, Катя говорит: «Нет. И Белкиной тоже». Разве опишешь все это? Как будто что-то оборвалось. Упрашивали с Амосовой генерала, чтобы пустил утром на поиски, — он был неумолим.

2-го утром я с майором поехала к Дине в Краснодар, выучив наизусть ее записку Александру Петровичу.

У въезда в город спустил скат. Пришлось менять. А было уже 6 часов, и было видно, как с аэродрома взлетают санитарные самолеты.

Оказывается, мы прибыли раньше Симы. Дина доложила о выполнении задания, а я даже подойти к ней не могла — полились слезы. У Дины рана в голень навылет, у Лели — осколки в мякоти бедра, она потеряла много крови. Сели они прямо к полевому госпиталю. Динка просто герой — так хладнокровно посадить машину! Предварительно она сбила пламя, но мог загореться мотор, потому что там бензин. У Лели было шоковое состояние.

Мне не хочется никакого пафоса, но именно о Дине, о простой женщине, сказал Некрасов:

В игре ее конный не словит,

В беде не сробеет — спасет,

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет.

15 августа

Ночь, лунное затмение. Опять ты взвинчена до предела, Женечка.

Теперь, когда Гали нет и она никогда не вернется… Ой, как это жутко звучит, жизнерадостная моя Галочка! Это слишком жестоко. Я ношу ее фотографию в партбилете, я не могу переложить ее в маленький белый конвертик, куда я уже положила Женю, — с такой болью в душе я похоронила и этого своего друга. А с Галкой я никак не решусь расстаться.

17 августа

Я окончила Олдингтона «Все люди враги». Автор вместе с Кларендоном совершает массу ошибок, взгляд у него на жизнь далеко не жизненный, и сам он, как человек умный, понимает обреченность своих теорий. Но эта книга волнует. Ряд мыслей у него для меня нов и поражает оригинальностью (вместе с тем они и наиболее слабое у него место), ряд «вечных истин» очень тонко подмечен.

«Любовь — это самое интимное, самое личное в человеке. Она подобна цветку, который можно подарить в данный момент только одному человеку. Если любишь, надо всего себя отдать и чувствовать, что тебя принимают, — и, быть может, в любви труднее все принять, чем все отдать. Мы знаем, что даем, но не можем знать, что получим».

Вечер, 25 августа

Женечка, ты хочешь несбыточного: ты хочешь, чтобы среди девушек нашлась вторая Галя. Но ведь Галя была у тебя только одна — да и ту ты сама, товарищ штурман полка, послала на смерть…

Письмо родителям

12 октября 1943 года

Вы помните вечер два года назад, мои любимые?

Папа спал, а ты, мусенька, вперемежку со слезами, играла со мной и Софой в девятку. А назавтра я ушла. Прошло два года. Если бы меня сейчас спросили снова, как я хочу устроить свою жизнь, я бы, ни минуты не колеблясь, ответила: «Только так». Не подумайте, что мне легко в разлуке с вами, мои дорогие. Иногда я не только сердцем, всем телом чувствую, что мне не хватает вас. Но это иногда. А обычно я думаю о вас всегда: когда мне очень хорошо и очень плохо. И мысль о том, что меня ждут, что кто-то жаждет видеть меня после войны живой и здоровой, часто согревает лучше, чем печка. А вот сейчас я бы не прочь посидеть у хорошей печки: сидим мы в землянке, снаружи беснуется ветер, крутящий пыль и заставляющий беспокоиться о наших птичках.

Целую.

Женя

Во-первых, примите мой самый горячий привет и наилучшие пожелания в вашей жизни. Я уже вошла в строй и сделала с Женей 10 вылетов. Можете поздравить. Целую вас.

Дина

1 ноября

Пересыпь. Здесь мы с 20 октября. Сегодняшняя ночь войдет в историю начало высадки десанта на Крымском полуострове. С вечера сделали по одному вылету, потом перерыв на 5 часов. В 2.15 нанесли первый удар, в 4.25 заработала наша артиллерия. Сегодня узнаем судьбу десанта. Летала я опять с Люсей — на 513, как и на 313. Словили нас прожекторы удивительной яркости. Люся так пикировала, что у меня дух захватывало, и я прерывающимся голосом командовала в трубку.

Вообще переговор у нее очень скверный, но на этот раз она отлично слышала. Зенитки били близко, но безуспешно.

10 ноября

Мысли путаются, жизнь раздвоилась: собираюсь домой. Получилось так. Как-то сидели мы в автомашине (ноги замерзли) и разговорились об отдыхе. Майор объявила, что уже оформила на меня путевку. Я стала ее упрашивать не делать этого. Полчаса уговаривала. Она мне поддакивала, и мне показалось, что я ее уговорила. Дня через два в столовой зашел разговор об этом в присутствии врача. Врач говорит, что все уже готово и я должна ехать. «Нет, я отговорила майора». — «Ничего подобного: я своего решения не меняла». «Как? А зачем же я полчаса старалась?» Итак, я еду. Путевка в Кисловодск с 8 ноября, но это неважно.

2 февраля 1944 года

Если, расставаясь, встречи ищешь вновь 

Значит, ты пришла, моя любовь!

Ты пришла!.. Готова ли я тебя встретить? Мне 23 года, уже много. А с каждым днем оказывается, что в жизни еще много, очень много неизведанных сторон. Вот 2 часа назад Сима получила долгожданное письмо, даже два сразу. И около получаса просвещала меня. Завидую я ей или нет? Наверное, нет.

Перерыв в дневнике получился солидный. В Москве я была 10 дней — в ночь на 21 ноября приехала, в ночь на 2 декабря уехала. Мама пишет — все прошло, как сон.

Я, когда кочевала в Краснодаре в день приезда из Москвы, останавливалась в комнате майора Гуревича (у него было ночное дежурство). Я была в квартире одна. До ужина прочла вслух всего «Демона» — на душе было грустно и тепло… «И будешь ты царицей мира…» Зачем мне целый мир, о дьявол? Мне нужен целый человек, но чтобы он был «самый мой». Тогда и мир будет наш. И нашего сына. Мария Владимировна предупреждала меня при встрече: «Будь осторожна в выборе отца для своего ребенка. Ведь он должен быть еще и другом для тебя». Вот когда кончится война… 8 февраля мы отмечаем двухлетие полка. Как незаметно мчатся годы! Последнее время у меня было что-то уж очень много работы: напряжение максимальное, приняла зачеты по «НШС» у всего полка, сделала доклад о Марине Расковой, месячный отчет, графический учет карт, пишу сказку «У самого синего моря жил-был гвардейский женский полк…», сегодня делала доклад в 4-й АЭ о боевых традициях нашего полка. Полина Гельман требует у меня статью «Двухлетие» в журнал; к 5 февраля надо приготовить карту нашего боевого пути. И при этом я бы всегда нашла время раз в пять-шесть дней написать Славику. Но он далеко, по пути в Иран. Позавчера получила от него сразу три письма, и везде пишет одно: не пиши, пришлю новый адрес. А мне так иногда хочется поговорить с ним, так его недостает. Последнее письмо было уже из Сальян…

5 февраля

Где-то ты сейчас, мой далекий «иранец»?.. Мы все время не работаем: то точка непригодна, то ветер сильный. Усиленно готовимся к двухлетию. Я уже сделала карту боевого пути. Пишу «Двухлетие».

А ведь жить так хочется, родная,

И в огне так хочется любить…

Бондареву уже заменяем — расширяем штурманскую группу Розовой и Волосюк. Сейчас с Катей Рябовой стали вспоминать тригонометрию — пустые, пустые головы…

8 февраля

22.00. Итак, два года! Празднование прошло хорошо. Вчера — сержантского состава. Мы с Симой с утра летали с приглашениями. А вечером работали.

…Ой ты, ноченька, ночка лунная,

Ночка лунная, ночь весенняя!..

Никаких намеков на февральские трескучие морозы. Сделали по три вылета на гору Митридат в Керчи. А потом нас закрыло туманом. Спать легли в 6 часов утра. А днем началась предпраздничная суета. Чистились, гладились. Торжественная часть. Майор делает доклад. Устала она даже. Затем приказы, поздравления.

Ужин прошел хорошо. Сейчас все еще танцуют. А мне грустно… Хочется работать больше, чтобы скорее кончилась война. Славик боится, что огромное расстояние нарушит нашу дружбу. Однажды Оля Митропольская привела мне чье-то изречение: «Разлука ослабляет слабое чувство и усиливает сильное». Я расстояний не боюсь.

22 февраля

Если я изменю своему характеру, я стану презирать себя. Не потому, что он (характер) у меня слишком хорош. Вовсе нет. А потому, что я очень высоко ставлю звание командира Красной Армии, офицера. Советский офицер — ведь это человек, которому присущи лучшие черты советского человека, поэтому он на целую голову, если не больше, выше всякого другого офицера. И с другой стороны — он офицер, стало быть он культурнее, образованнее, вежливее всякого другого советского человека. Огонек молодости и задор свободного сына (или дочери, подумаешь — разница!) нашей Родины у нас, коммунистов, должен быть всегда, независимо от возраста!

Рутина условностей.

Однако настроение у меня испорчено другим. Вот скоро месяц, как Славик не пишет. Почему?!.

Погода все такая же плохая. Наконец-то приморозило, но ветер сильный, все равно не летаем.

Вечер. Совещание прошло. После обеда был партактив с вопросом о правилах поведения советского офицера. Если честно сознаться, я никогда не задумывалась над тем, соответствую ли я этому званию. Вот, пожалуй, только утром сегодня, когда писала дневник, я подумала, как ко многому обязывает это звание. Даже при условии, если я после войны не буду военной — как много даст мне в жизни эта школа офицерского коллектива, если взять от нее все возможное. Надо обратить на себя внимание и даже в мелочах помнить о достоинстве офицера. Очень часто живем старым богатством, а оно улетучивается. Вот пришлось послать Лене такой запрос: «Вышли формулу Муавро». А сегодня поспорили с Полинкой Гельман о том, в 1572 или 1672 году была Варфоломеевская ночь. Хочу письма от Славика!

27 февраля

Никогда не думала, что так буду ждать письма от Славика. До обеда я об этом не думала, но когда приносили почту и мне не оказывалось письма, всякие самые разнообразные мысли лезли в голову. Сегодня я письмо получила. За 10 февраля.

И сразу успокоилась. На долго ли?..

5 марта

Один вечер я провела чудесно. Смотрела кинокартину «Жди меня». Славик видел эту картину. Зачем же он прислал мне целиком все стихотворение? Дорогой мой!

Я верю тебе. И знаешь почему? В картине сказано: «Настоящие мужчины имеют хорошую привычку: если их очень ждут, они обязательно возвращаются». Я очень жду и отсутствие писем сваливаю на почту.

В полку все старое. Вот только 3 февраля начала заниматься еще одна штурманская группа. С позавчерашнего дня, то есть ночи, летать будут только на контроль. Контролем я осталась довольна: хотела бы я, чтобы кто-нибудь из начальства поболтался под облаками и посмотрел, как честно кладут «У-двашки» бомбы в цель! Этой ночью мы с майором были вынуждены идти на разведку погоды: всех летчиков после первой разведки отпустили ужинать, даже дежурного командира и экипаж-разведчик.

В который раз перечитала «Как закалялась сталь». «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».

Раньше я не думала о конце этих слов:

«И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-нибудь трагическая случайность могут прервать ее». Надо спешить жить. Жить — в самом высоком, в самом святом смысле этого слова.

15 марта

Крым. Я «на той стороне»! Впервые вчера ступила на крымскую землю, а до сих пор я все бомбила лишь ее, а она отвечала мне лучами прожекторов и снарядами зениток. Вчера Женя Жигуленке высадила меня в Жуковке. Над проливом мы летели бреющим. Около Чушки очень мелко, а вообще пролив глубокий. Издалека виден дым: это с Чушки, строят мост и все время дают дымовую завесу. Как крепко уцепились наши войска за этот клочок крымского побережья! Комендантом аэродрома оказался Бондарь — из полка майора Бочарова. Я зашла к нему в землянку. Телефонная сеть. Пиликает радио. Видно, что люди здесь основались надолго, по-хозяйски. Этот кусок земли стоил нам очень дорого, но зато и польза от него сейчас великая. Отсюда будем бить противника…

Спать мы легли в третьем часу. Я приехала — враг перестал бомбить (не хочет, чтобы я посмотрела войну)! Сегодня после завтрака ходили смотреть, как идет перестрелка на передовой. Вот она какая стабильная, линия фронта! Бьют наши батареи — враги засекают и принимаются бить. Наши молчат и засекают их батареи. Наши начинают — они молчат. И так все время. Проносило низкую облачность, но показывалось солнышко, и ветер был чисто весенний. Как не хотелось думать о войне, но линия фронта отсюда в 3 километрах, в бинокль отчетливо виден совершенно разрушенный Аджи-Мушкай, а кругом хлопают разрывы и слышен шум летящих снарядов, в последний момент перед взрывом переходящий в свист. В 3 часа мы вернулись в землянку. Майор Уваров принес мне букет подснежников. Как я обрадовалась этим скромным цветочкам — первым вестникам весны!

17 марта

Была в 40 метрах от врагов — на самой передовой. Вчера наши войска на правом фланге у высоты 164,5 перешли в наступление, но сегодня опять вернулись на исходные позиции. Передовая… Если не нагнуться в траншею, сейчас же свистят пули снайперов. Землянка командира взвода, лейтенанта: маленькая, темная, с голыми нарами, у входа следы недавнего прямого попадания снаряда. А сейчас сижу в землянке полковника. Электричество. Радио. Играет гавайская гитара…

И где-нибудь в землянке иль в избе,

У жизни и у смерти на краю

Я чаще буду думать о тебе

И ничего, мой друг, не утаю.

Думаю о тебе, Славик.

19 марта

Вчера я даже аттестат оформила, собралась сегодня лететь. Наши работали всю ночь, а с утра поднялся ветер, и за мной не могут прислать самолет. Прочла Кочина «Кулибин». Пишу письма. Наши войска на 1, 2 и 3-м фронтах Украины ведут успешные наступательные бои. Заняли Жмеринку.

В эту ночь мы сделали рекордное число вылетов — 171. На другой же день нас ограничили, дали только 120 вылетов.

Вечер. Как жаль, что нет чернил — нельзя написать Славику!

27 марта

Я прилетела из Крыма 20 марта. Была штабная игра. В результате ее вчерашняя конференция с бурной дискуссией о звездном полете.

У нас в полку тяжелые дни. Завтра будем хоронить Володину и Бондареву. Разбитый в щепки самолет и их трупы один крестьянин обнаружил в плавнях у Черноерковской 10 марта. Их выкопали и привезли сюда на санитарном самолете. Тягостное чувство.

Прочла Льва Кассиля «Есть такие люди». Понравился первый рассказ «Нелюдимо наше море…» — о капитане Батыгине и его жене.

29 марта{5}

Вчера была похоронная погода: дождь целый день и ветер — порывами до 25 метров в секунду. Девушек похоронили под звуки оркестра и салюта из 20 винтовок. Вечером писатель Борис Савельевич Ласкин читал нам свои произведения. Сейчас сижу в Старотитаровской. Ну и грязная станица! Собрание штурманов полков. Я доклад уже сделала. Перерыв на обед с 16 до 18 часов…

Истребители

Боевой путь 586-го истребительного полка

Боевой путь 586-го истребительного полка пролегал от берегов Волги до столицы Австрии — Вены.

Летчицы полка на своих грозных самолетах-истребителях «Як-9» прикрывали от налетов фашистских бомбардировщиков промышленные центры и железнодорожные узлы — Саратов, Воронеж, Касторную, Курск, Киев, Житомир, Котовск, Бельцы; охраняли мосты через Волгу, Дон, Воронеж, Днепр, Днестр.

Полк прикрывал переброску войск Степного и 2-го Украинского фронтов, штурмовал войска противника в районе Корсунь-Шевченковского, оборонял железнодорожный узел Дебрецен (Венгрия), военно-промышленные объекты Будапешта и переправы через Дунай.

Летчицы полка совершили 4419 боевых вылетов, провели 125 воздушных боев, сбили 38 самолетов противника. Ни один объект, охраняемый полком, не пострадал от авиации противника. Весь личный состав полка награжден орденами и медалями Советского Союза.

Александра Макунина, начальник штаба полка.

Первый командир полка

В пасмурное февральское утро 1942 года, слегка прихрамывая на левую ногу, в штаб полка вошла женщина-майор. Она была среднего роста, кожаный черный реглан, темно-синий берет и хромовые сапоги на ней сидели ладно и говорили о том, что эта женщина привыкла носить военную форму. Ее черные проницательные глаза и морщинка-бороздка на переносице подчеркивали волевой характер.

С первого же взгляда мне показалось, что я ее где-то видела. Мучительно вспоминаю и не могу припомнить, где и когда. Мы все встали, затих «пулемет» Лиды Быстровой (так называли ее пишущую машинку).

Майор вошла вместе с Героем Советского Союза М. М.Расковой. Марина Михайловна объявила нам, что это командир полка Казаринова Тамара Александровна.

Многие летчицы были знакомы с Тамарой Александровной еще с октября 1941 года, с первых дней формирования наших полков в Москве. Там, на заседании приемной комиссии, она беседовала со многими девушками. Ее мнение было решающим при отборе летчиц-истребителей.

Когда началась эвакуация в Энгельс, Тамара Александровна вылетела в Грозный для освоения нового типа истребителя. И вот теперь она снова в родном полку.

Поздоровавшись, Тамара Александровна познакомилась с теми из нас, кто прибыл в полк уже после ее отъезда. Между нами сразу же завязалась задушевная беседа. Она расспрашивала нас об успехах в учебе; мы с радостью сообщали ей, что некоторые из нас уже вылетали самостоятельно, рассказывали, как мы осваиваем летную программу, чем довольны и чем недовольны.

О себе Тамара Александровна не любила рассказывать. И все же вскоре мы узнали, что она пострадала во время воздушного налета в Грозном и с открытым переломом ноги была направлена в госпиталь. Вот откуда это прихрамывание, так удивившее девушек, ранее знавших ее.

С большим трудом вырвалась она из госпиталя, уговорив врачебную комиссию, что будет долечиваться в отпуске, здесь же, в Грозном, и в тот же час уехала в полк.

Позднее я вспомнила, почему мне показалось знакомым ее лицо. У меня дома еще с 1937 года хранилась вырезка из газеты «Правда» с портретом Т. А. Казариновой, молодой коротко подстриженной женщины с капитанской шпалой в петлицах.

* * *

В 1929 году лаборантка московского завода «Динамо» комсомолка. Тамара Казаринова поступила в Ленинградскую военно-теоретическую школу летчиков. В те времена это было сопряжено для девушек с большими трудностями. Первый раз, уже пройдя все комиссии и сдав экзамены на «отлично», она не была зачислена в число курсантов. Ей пришлось вернуться в Москву, опять на завод «Динамо». Заводские партийная и комсомольская организации помогли активной комсомолке и хорошей производственнице, добились ее зачисления в эту летную школу.

Перед руководством школы возникла трудность: куда поселить девушку ведь общежитие было только для мужчин. Великодушие одного преподавателя спасло положение. Он предложил маленькую комнату в своей квартире, где и поселилась первая девушка-курсант Казаринова.

По окончании военно-теоретической школы Тамару посылают для практического обучения полетам в Качинскую авиационную школу. Строгая и скромная, требовательная к себе, она скоро завоевала любовь и уважение среди курсантов, командиров и преподавателей.

После качинской школы Тамара Александровна служит в частях штурмовой авиации, затем несколько лет работает летчиком-инструктором в военной школе летчиков и снова в штурмовой авиации — сначала командиром звена, а затем командиром эскадрильи. За хорошую работу в 1937 году она среди немногих летчиков страны удостаивается высокой правительственной награды — ордена Ленина.

Война застала Тамару Александровну в Прибалтике, где она служила в одной из авиационных частей, передавая свой опыт молодежи.

К нам — в полк майор Казаринова пришла уже опытным военным командиром-летчиком. Сколько надо было вложить труда, чтобы ввести полк в состав действующих частей!

Самой большой заботой командира полка было — добиться повышения летного мастерства наших девушек, их боевой выучки. На аэродроме в любое время суток можно было видеть невысокую, слегка прихрамывающую фигуру. Личный блокнот командира всегда был заполнен замечаниями о полетах, их организации. Ее строгость и требовательность сочетались с большим тактом по отношению к девушкам. Только в узком кругу при разборе полетов каждый командир эскадрильи получал по заслугам, и здесь Казаринова была беспощадна.

Ежедневно тщательно разбирались итоги дня, анализировались ошибки каждого летчика и штурмана, разрабатывалась таблица учебных полетов на следующий день, уточнялись расстановка сил и порядок выполнения отдельных элементов полета.

Трудно было добиться похвалы от майора Казариновой. Обычно она говорила: «Неплохо пилотировала Сурначевская», а всем казалось отлично. Или: «Хороших результатов добилась Хомякова, стреляя по конусу», а командир эскадрильи Прохорова считала, что это отличное попадание. Но Тамара Александровна делает поправку: «Стреляет Хомякова метко, но с больших дистанций. Надо ближе и смелее подходить к цели». Все считали, что Панкратова смело пикировала на щит и метко стреляла, но майор делает замечание, что слишком поздно летчица вывела самолет из пике и что этот риск не обоснован.

Тогда это были малоприятные вечера в землянке на командном пункте при свете фитиля, вправленного в стреляную гильзу. Но именно здесь проходила учеба командиров эскадрилий.

Воспитывались требовательность, строгая дисциплина и организованность, боевое искусство летчика.

Недаром весной 1942 года на учебных стрельбах наш полк в дивизии занял первое место. Днем и ночью летчицы несли дежурства по противовоздушной обороне Саратова. Уже не раз вылетали по боевой тревоге. Но система ПВО района была еще слабо налажена, сигналы тревоги поступали в полк с запозданием, нередко артиллеристы и летчики «мешали» друг другу. Однако так продолжалось недолго. Майор Казаринова поехала к артиллеристам, совместно были разработаны вопросы взаимодействия полка с отдельными батареями. На нашем командном пункте устанавливаются телефоны прямой связи с артиллеристами. Результаты тщательно продуманной организации взаимодействия истребителей с артиллеристами не замедлили сказаться.

В сентябре 1942 года Валерией Хомяковой на подступах к Саратову был сбит первый фашистский самолет «юнкерс-88».

Поздравляя Леру с победой, командир полка сказала:

— Первая победа достигнута — это хорошо! Но удержать достигнутое труднее. Больше требовательности к себе и к своим подчиненным. Теперь спросят с вас больше, как с настоящих боевых летчиков!

Сама Тамара Александровна работала очень много. В гарнизоне давно отбой ко сну, а на командном пункте, в землянке, горит свет. Часто бывало уже далеко за полночь, в воздухе тихо, тишину на КП в эти часы только изредка нарушают звонки поверки связи. Думаешь: «Вот бы поспать по-человечески!» И, словно чувствуя эту мою «коварную» мысль, Казаринова предлагает: «Давайте, начальник штаба, заглянем еще раз в план боевых тревог». И это «заглянем» порой затягивалось до рассвета.

Желание сделать лучше, чем у соседей, было свойственно Казариновой. Она говорила: «Нам допускать оплошностей нельзя: мы — женщины. Восстанавливать репутацию очень трудно…»

Часто она повторяла еще одну фразу:

— Сейчас трудно, а ведь на фронте будет еще труднее!

Дело шло к дождливой осени. Здоровье Казариновой ухудшалось. Тамара Александровна еще больше стала прихрамывать, перестала летать. Скоро из Москвы пришла шифровка, отзывающая майора Казаринову для работы в штаб ПВО страны.

Как сейчас помню, в день ее отъезда я получила приказ из дивизии, в котором мне объявлялся выговор за утерю одного документа. Когда я провожала майора Казаринову к самолету, она на прощание серьезно поздравила меня с первым взысканием. Я была обескуражена этим поздравлением, не знала, как его понять. Тамара Александровна, глядя на мое растерянное лицо, объяснила, что это взыскание означает признание меня таким начальником штаба, с которого можно строго спрашивать. Мы простились, и Тамара Александровна улетела. Мне стало как-то сразу очень грустно и тоскливо. Кончилась моя учеба, не стало рядом человека, который мог и потребовать и помочь в трудную минуту.

Работая в Москве, Тамара Александровна не забывала нас. И девушки были благодарны ей за суровую и справедливую школу. Часто вспоминали ее советы, многие из которых становились понятными значительно позже и оттого приобретали еще большую ценность. С большой теплотой и любовью мы писали ей письма, рассказывая о радостях и горестях фронтовой жизни полка, советовались с ней.

Все знания, весь свой богатый летный опыт, все благородство души отдала Тамара Александровна Казаринова своей молодой смене — нашим девушкам-истребителям.

Тяжелый недуг рано вырвал из летной семьи Тамару Александровну. К мраморному памятнику на ее могиле часто собираются боевые подруги вспомнить добрым словом большую жизнь, отданную Родине, авиации.

Нина Словохотова, начальник химической службы полка.

Боевой счет открыт!

Раннее сентябрьское утро. Золотой шар солнца медленно выкатывается из-за горизонта, небо сразу пламенеет. Степь дышит спокойствием и тишиной, и только где-то далеко, на юго-западе, клубится жирный черный дым — это на Волге горит баржа с нефтью, напоминая о событиях прошедшей ночи. Мы едем туда, к реке, к месту падения фашистского бомбардировщика, сбитого Лерой Хомяковой. Снова и снова встают в памяти картины минувшей ночи: пронзительный вой сирен, грохот зениток, взрывы бомб, багровое зарево пожара и рассекающие черноту ночи огромные пальцы прожекторов, ощупывающие небо.

Наш аэродром на левом берегу Волги — два деревянных домика, несколько землянок, вырытых самими девушками, поодаль стоянки самолетов да взлетная полоса. А кругом степь до самого горизонта. За рекой — Саратов.

Третью ночь рвутся к Саратову фашистские бомбардировщики, и вместе с сумерками на город спускается тревога. Сотни тысяч мирных людей не спят, как и мы, прислушиваясь к грохоту зениток, вглядываясь в черное, рассекаемое прожекторами небо.

В первой боевой готовности дежурят летчики нашего полка — в их руках оборона города. На командном пункте оперативный дежурный младший лейтенант Ендакова. Непрерывно трещит телефон, по нему идут донесения с постов ВНОС{6} — к городу подходит большая группа вражеских бомбардировщиков.

В небо взлетает красная ракета. Быстрый разбег, и вот уже самолет в воздухе, набирает высоту и скрывается в темноте.

— В воздухе лейтенант Хомякова. Квадрат тысяча пятьсот тридцать два. Высота две тысячи метров, — докладывает в штаб дивизии командир полка майор Казаринова.

Яростно бьет зенитная артиллерия, огневой завесой преграждая фашистским бомбардировщикам путь к городу. Противник уходит на юг, сбрасывает бомбы где-то далеко за Волгой. Вспыхивает пламя пожаров. Но часть вражеских самолетов возвращается, упрямо пытаясь пробиться к городу, к его заводам, кующим оружие для фронта, к мосту через Волгу, по которому день и ночь идут эшелоны.

Снова тревожно трещит телефон на командном пункте — одному фашистскому бомбардировщику удалось прорваться в район важного военного объекта. Ищут, мечутся по небу лучи прожекторов. С огромным волнением наблюдаем мы, как один луч выхватывает из темноты черный силуэт вражеского самолета и через мгновение другие прожекторы скрещивают на нем свои лучи.

Враг бросается из стороны в сторону, маневрирует, пытается вырваться из ослепляющего плена. В ярко освещенном пространстве проносится истребитель. Алая трассирующая очередь вонзается в бомбардировщик. Резко взмыв вверх, он тут же сваливается в крутое пикирование. Падает! Падая, он все еще огрызается, но невидимый истребитель преследует его, снова и снова бьет по нему.

Тысячи глаз следят за этим воздушным боем, но никто, кроме нас, не знает, что в единоборство с фашистским бомбардировщиком вступила девушка!

Издали доносится -глухой звук взрыва. У нас у всех одна мысль: «Сбит или не сбит?» Может быть, это только маневр искусного летчика? Все примолкли, только слышен голос майора Казариновой, командующей по радио Хомяковой:

— Сорок второй! Сорок второй! Продолжайте патрулировать в зоне.

Наконец из землянки КП выбегает связной и, задыхаясь от волнения, докладывает:

— Посты ВНОС сообщают, что вражеский бомбардировщик «юнкерс-88» упал южнее железнодорожного моста и взорвался на собственных бомбах!

Из дивизии по радио передают всем полкам: бомбардировщик противника сбит заместителем командира эскадрильи 586-го истребительного авиационного полка Валерией Хомяковой.

Боевой счет полка открыт!

Давно ли мы строем входили в ворота Энгельской летной школы, и встречные иронически посматривали на нас. Значит, недаром прошли для нас месяцы непрерывной упорной учебы. Сегодня впервые за всю историю авиации девушка летчик-истребитель сбила в ночном бою вражеский бомбардировщик.

К командному пункту подходят Катя Полунина и Вера Гущина из экипажа Хомяковой. Они зябко жмутся друг к другу. Но не холод сентябрьской ночи пронизывает их, они тревожатся за своего командира.

Катя Полунина, механик самолета, всегда веселая и озорная, сейчас молчалива и сосредоточенна. Она подружилась со своим командиром еще на учебных полетах в Энгельсе, где формировались наши полки под командованием майора Расковой. Тогда никто еще не знал, кто в каком будет полку.

«Хочу быть только истребителем!» — твердила Лера, и Катя верила, что она добьется своего. Сильная воля чувствовалась в этой красивой, стройной девушке.

В задушевных беседах с подругой Лера рассказывала о себе:

— Люблю летать, Катя! Я ведь химик. Менделеевский институт окончила. И отец у меня химик. Только я еще в институте в планерной школе училась. Когда получила диплом инженера, отец мне сказал: «Ну, Лера, у нас в семье теперь два химика!» А я уже тогда мечтала стать летчиком. Работала на заводе инженером и училась в аэроклубе. Через год бросила химию и стала инструктором-летчиком. Люблю летать!

В Энгельсе при отборе летчиц в истребительный полк Лера показала отличную технику пилотирования. Комиссия была придирчивой и строгой, но, видя, как четко и красиво выполняет Хомякова фигуры высшего пилотажа, один из членов комиссии, полковник Багаев, сказал:

— Эта будет истребителем!

Майор Раскова радостно улыбнулась. Она любила своих девушек, гордилась ими. В Хомяковой она видела не только отличного летчика, но и волевого командира-воспитателя. Эти качества проявились у Леры еще в аэроклубе. Курсанты Хомяковой были хорошим пополнением военных летных школ. Командование Борисоглебской военной школы пилотов не раз присылало благодарность инструктору Хомяковой за отличную подготовку ее учеников.

При формировании истребительного полка Хомякова была назначена заместителем командира эскадрильи. Вместе с командиром, известной летчицей Женей Прохоровой, с которой она работала еще в аэроклубе, Лера настойчиво и терпеливо учила девушек и в то же время жадно училась сама.

«Узнаю много нового и интересного по теории, — писала она родным, учусь стрелять. А на каких хороших машинах буду я летать!»

В январе 1942 года пришли в полк новые машины — 24 белоснежных «яка», а уж весной полк вошел в строй боевых частей истребительной авиационной дивизии, стоящей на противовоздушной обороне Саратова. Когда перед полком встала задача обороны объектов не только днем, но и ночью, одной из первых летчиком-ночником стала Хомякова.

Сейчас, в ночном небе, у Леры Хомяковой первые встречи с врагом.

Мы с нетерпением ждем посадки Леры. Она еще долго, как нам кажется, ходит в зоне. Но вот самолет приземляется, и Лера сразу же попадает в объятия своего экипажа. Затем она докладывает о результатах боя майору Казариновой.

— Поздравляю вас с первым сбитым самолетом!

На рассвете Лера с командиром дивизии вылетела на место, падения «юнкерса». А мы, Катя Полунина, Вера Гущина и я, от штаба, да инструктор политотдела дивизии едем туда же на полуторке. Вот и железнодорожный мост через Волгу. Идут по нему эшелоны с танками, орудиями, солдатами, туда, где сейчас решается судьба страны.

Неподалеку от моста в прибрежном лозняке распластана искореженная машина с черным пауком свастики на хвосте. Мертвыми глазами смотрят в голубое небо фашисты. Около них нераскрывшиеся парашюты. Видимо, так стремительна и неожиданна была атака истребителя, что они не сразу поняли, что командир их убит и самолет, неуправляемый, падает. Выбросились, да поздно — парашюты не успели раскрыться. Летчика выбросило из самолета при взрыве. На груди несколько крестов — высшие фашистские награды. Видно, немало побомбил он мирных городов в Голландии, Франции, Польше, неся всюду смерть и разрушение. Теперь фюрер послал его сюда, на берег великой русской реки, и здесь его настигло возмездие.

Вот стоит его победительница — красивая русская девушка в синем комбинезоне. Лицо у нее строгое, усталое. Она заслонила ладошкой глаза от солнца и смотрит на тот берег Волги, где в легкой синей дымке раскинулся на холмах Саратов.

Широко и привольно течет Волга в своих берегах. И кажется, чуть движется она, а подойдешь к самому краю берега и видишь — быстрина-то какая!.. Собрала она со всей России ручейки и речки и могуче, неудержимо несет их к морю.

А. Полянцева, командир эскадрильи.

Два против сорока двух!

До предела сжато, скупым военным языком повествует наградной лист:

«…Обнаружив группу вражеских бомбардировщиков типа «Ю-88» и «ДО-215″ в количестве 42-х самолетов… тт. Памятных и Сурначевская вступили в бой. В результате боя сбито 4 вражеских самолета».

…Весна 1943 года. День и ночь полк ведет патрулирование над крупнейшим железнодорожным узлом Касторная и мостом через Дон в районе Воронежа и Лиски. Происходит перегруппировка наших войск перед великим Курским сражением. Противник бросает крупные воздушные соединения на бомбардировку охраняемых полком объектов.

Ранним утром 19 марта весь полк, за исключением дежурных истребителей Тамары Памятных и Раи Сурначевской, вылетает на отражение массированного налета на Лиски. Завязывается ожесточенный воздушный бой. Вражеские бомбардировщики, не выдержав дружного натиска истребителей, беспорядочно сбрасывают бомбы в поле и поспешно группами и в одиночку уходят. На земле догорают два сбитых «юнкерса». Полк без потерь возвращается домой.

К заруливающим на стоянки самолетам мчатся бензозаправщики, на подножках которых стоят мотористы и торопят шоферов: «Скорей! Скорей!..»

Командир полка майор Гриднев, выскочив из кабины, спешит на КП выяснить обстановку — дежурных истребителей нет на месте, они в воздухе.

Оперативный дежурный Инна Калиновская докладывает:

— На Касторную идет большая группа бомбардировщиков, в воздухе только два истребителя — Памятных и Сурначевская, связь с самолетами ведется непрерывно, слышимость хорошая.

Начальник штаба капитан Макунина и оператор наведения старший лейтенант Словохотова передают летчикам координаты противника. На экране радиолокатора наши истребители сливаются с противником.

Памятных сообщает по радио:

— Вижу самолеты противника!

Сурначевская добавляет:

— Их куча!

Что делать? На станции Касторная большое скопление эшелонов с войсками, боеприпасами, вооружением. Все это сейчас взлетит в воздух. Командир полка приказывает:

— Атаковать!

В ответ доносится какой-то шум, затем связь обрывается. Командир полка бежит на старт. Томительно тянутся секунды. Наконец механики один за другим докладывают: «Самолет к вылету готов!»

Четверка истребителей поднимается в воздух и идет в направлении Касторной. Вот и станция! Она цела. Много эшелонов — некоторые уходят, другие рассредоточены. Километрах в двадцати виднеется дымок и множество свежих воронок на земле. Самолетов в воздухе не видно. Где же Памятных и Сурначевская? При снижении обнаруживаются обломки самолета: ясно виднеется красная звезда на белой плоскости…

С тяжелым чувством возвращаются на аэродром истребители. Неужели обе летчицы погибли? Где второй самолет?

Всю ночь дежурные Калиновская и Ендакова надрываются у телефонов, но на этот раз даже посты ВНОС молчат. В тревоге за товарищей ни один человек в полку не спит.

На рассвете звонок из штаба дивизии:

— Памятных и Сурначевская живы, находятся в Касторной. Высылайте за ними самолет.

Пришла телеграмма от командования фронта, в которой выражается восхищение бесстрашием, дерзостью и высоким летным мастерством летчиц Памятных и Сурначевской, отразивших налет 42-х вражеских бомбардировщиков, 4 из которых были сбиты.

Радостно встречали девушки отважных подруг, обнимали, поздравляли с победой, засыпали вопросами о подробностях этого необычайного воздушного боя.

— Все было, как обычно, — рассказывала Тамара Памятных. — Зеленая ракета — сигнал боевой тревоги, взлет. Идем в указанный с КП квадрат. Высота четыре тысячи метров.

Впереди на юго-западе вижу черные точки. В голове мелькнуло: «Птицы». Нет, идут слишком ровно, и высота большая.

Помахав Рае крылом: «Следуй за мной», — иду на сближение. Солнце сзади — можем подойти скрытно. Теперь ясно видим ниже себя метров на шестьсот большую группу фашистских бомбардировщиков, идущих в четком строю, чуть поодаль — другую группу. Десятки тяжелых машин, несущих тонны смертоносного груза, ощетинились во все стороны пулеметами. Несколько минут, и бомбы обрушатся на станцию.

Мгновенно созревает план: использовать внезапность и преимущество в высоте, разбить первую группу, не дать ей отбомбиться прицельно.

Сваливаем машины в крутое пикирование и открываем огонь по бомбардировщикам, идущим в центре группы. Из атаки выходим боевым разворотом; внизу под нами падают два горящих самолета. С земли поднимаются черные столбы взрывов, строй бомбардировщиков рассыпается. Следующая группа знает, в воздухе истребители, и подходит сомкнутым строем.

Снова атакуем, уже сзади, сбоку. Противник ведет по нас сосредоточенный огонь. Сближаемся до предела. Вижу в последнем самолете пулеметы и голову стрелка, даже различаю его лицо. Жму на гашетку — пламя заклубилось на правой плоскости «юнкерса».

Вдруг мой самолет, вздрогнув, резко переворачивается и, бешено вращаясь, стремительно несется к земле. Пытаюсь открыть кабину, расстегнуть ремни, но огромная сила вдавила меня в сиденье, не могу поднять руки, а земля приближается с каждой секундой. Под напором воздушного потока с треском срывается с кабины колпак. С трудом расстегиваю ремни, и меня с силой выбрасывает из кабины. Рука инстинктивно выдергивает кольцо. Рывок от раскрывшегося парашюта — и в следующее мгновение ноги встречают землю. Рядом горит мой самолет. Ощупываю шею, лицо — чуть-чуть поцарапало.

Вытирая кровь с лица, смотрю на небо. Самолеты противника уходят на запад, их атакует Рая Сурначевская. Значит, станцию отстояли.

— У меня больно сжалось сердце, когда я увидела горящий и падающий в беспорядке Тамарин самолет, — вспоминает Рая. — С отчаяния забыв осмотрительность и все правила ведения боя, я в упор всадила огневой залп в ближайший «юнкерс», который сразу окутался черным дымом и круто пошел вниз. И тут же почувствовала толчок, горячий пар заполнил кабину. Невольно отвалила в сторону и, планируя, стала выбирать подходящую площадку для посадки.

Температура масла поднялась до красной черты, пришлось выключить мотор и садиться в поле без щитков на фюзеляж. Приземлилась на бугре. Вокруг тихо. Вдруг вижу: бегут люди — кто с вилами, кто с палками, с ружьями. Увидев на крыльях звезду, пошли медленней, с удивлением рассматривая самолет и меня.

Я под расписку сдала охране машину и, взвалив парашют на плечо, двинулась к ближайшему почтовому отделению, чтобы связаться с командованием. А там мне сообщили: девушка-летчица с парашютом была здесь и уехала в райком партии. Там в одном из залов шел разбор только что проведенного нами боя.

В тот же день Тамара выступила на митинге перед колхозниками только что освобожденных районов.

Вскоре за нами прилетела Оля Ямщикова. По пути в полк она вела самолет низко-низко над местом нашего недавнего боя, над станцией, по путям которой паровозики деловито таскали туда-сюда воинские эшелоны и товарные поезда.

Много лет прошло с тех памятных дней. Пожелтела бумага наградных листов. Но и сейчас от каждой строчки этих документов веет чудесной легендой о мужестве и бесстрашии юных патриоток, вместе со всем советским народом сражавшихся против фашистских захватчиков.

Ольга Яковлева, летчик.

На истребителе

Ты помнишь, товарищ,

Как вместе сражались…

Очень хорошее лето было в памятном 1941 году. Вместе с подругой Ниной Дорофеевой мы работали инструкторами-летчиками в Челябинском аэроклубе.

Летали мы много, часто даже и по воскресеньям. У меня в группе были и студенты и рабочие. И получалось, что одни могут летать только утром, другие — вечером. А мне хотелось, чтобы ни те, ни другие не отставали. Вот я и работала в две смены. Тяжело было… Зато мои ребята были довольны и хорошо успевали.

Любила я первой встречать в воздухе солнышко. Для этого надо было первой взлететь. А чтобы первой взлететь, надо быстрее других подготовить самолет. Материальную часть мы с техником готовили добросовестно, поэтому я всегда была уверена, что самолет мой в полной готовности.

Взлетишь, бывало, рано-рано. Все еще спят, а ты купаешься в лучах восходящего солнца. Смотришь на землю, а там в низинах еще туман лежит, особенно над речкой, как шарф газовый. А воздух, воздух чего стоит! То холодом обдаст, то теплом повеет. Петь хочется! И я пела, чаще всего «Широка страна моя родная». Действительно, ведь нет ей ни конца, ни края, прекрасной моей Родине.

Когда мои ученики впервые вылетали самостоятельно, я была на «седьмом небе». Не пропала моя работа даром! Я научила человека летать!

22 июня как раз был у нас выходной день. Я вволю выспалась, пошла на речку, искупалась и легла на песок загорать. Со стадиона доносился голос диктора. Что-то необычное почувствовала я в его голосе. Прибежала домой, бросилась к приемнику, включила и слышу: «Враг напал на нашу Родину!» Началась война! Я бегом в аэроклуб. Там все уже были в сборе. Как мне хотелось на фронт! Я просила командование, писала рапорты. Но, вместо того чтобы отпустить на фронт, мне дали тренировать группу девушек-инструкторов, чтобы они могли заменить уходящих на фронт летчиков.

Но все же я добилась своего — получила назначение в авиагруппу Марины Расковой.

И вот мы в Энгельсе. Приехали гуда рано утром. Выгрузились и сразу пошли в столовую. Как было приятно поесть горяченького! Ведь пока ехали, сидели исключительно на сухом пайке. Все с удовольствием набросились на «блондинку» — так называли мы пшенную кашу. Затем строем отправились в парикмахерскую. Там многим пришлось расстаться с косами. Вышли из парикмахерской все с одинаковой прической — «под польку». Ольга Студенецкая просто настоящим парнем стала. И голос у нее грубоватый и фигура мальчишеская: просто парень — и все тут. Сколько с ней было курьезов, когда она оказывалась одна среди мужчин! Начнет рассказывать, мы все хохочем до колик в животе.

Жаль, не пришлось ей с нами вместе повоевать. Однажды вылетела она отрабатывать фигуры высшего пилотажа. Возвращаясь на аэродром, она вдруг почувствовала — ручка управления свободно перемещается, а самолет то задирает, то опускает нос — отсоединилась тяга управления рулем высоты. Оля не растерялась, передала о случившемся по радио и, действуя только сектором газа, повела самолет к аэродрому. Она кружила над аэродромом до полной выработки горючего, чтобы самолет при падении не взорвался, а затем выбросилась с парашютом. Падающий самолет догнал ее и крылом перебил ногу. Ее положили в госпиталь. После выздоровления врачи не разрешили ей летать на истребителе. Пришлось перейти в авиацию связи.

Среди нас были и такие летчицы, которые уже воевали, а Надя Федутенко даже была ранена. В моей памяти сохранилась первая встреча с Верой Федоровной Ломако, известном тогда уже военной летчицей. Вместе с Расковой она не раз совершала дальние перелеты. Как сейчас помню ее коренастую высокую фигуру. Одета она была в кожаное пальто, сапоги, на голове шапка-ушанка с серым каракулем. Но главное было лицо, суровое лицо уже побывавшего в боях воина. На брови и на носу белая марлевая накладка. А карие глаза так и искрились задорным блеском. От всей фигуры Веры Ломако веяло мужеством и отвагой. Передо мной был летчик-истребитель, командир с большим опытом.

Истребитель «Як-1» мы освоили довольно быстро. Сначала отрабатывали технику пилотирования. Нас предупреждали, что штопорить больше трех витков нельзя. Но однажды Аня Демченко, отчаянная голова, штопорила шесть витков. Ох, и досталось же ей!.. После уже никто не отваживался на такое. Раскова была требовательна и никаких поблажек в учебе не давала. После отработки пилотажа стали ходить на воздушный бой, на стрельбу по конусам и по наземным целям.

Наконец учеба окончена.

Мы уже не просто авиационная группа, а 586-й авиационный истребительный полк! Началась боевая работа!

И вот первая встреча с врагом…

В паре с Ирой Ольковой мы сидим в готовности номер один. Два истребителя уже подняты — в воздухе фашистский разведчик. Облачность низкая, кучевая, с разрывами. Вдруг справа от нас из облаков выныривает разведчик. Разом запустили моторы. Взвилась зеленая ракета! Миг — и мы в воздухе! Но фашиста уже не видно. Куда он делся? Разворачиваемся и идем в ту сторону, где он только что был. Вот он! Летим на сближение, но он все время прячется в облаках. Наконец мы настигаем его и атакуем. Ира заходит слева, я справа. Вражеский стрелок из задней кабины ведет огонь по Ольковой. Я подхожу ближе и бью по крылу и кабине. Задымил правый мотор. Фашист еще пытается скрыться в облаках, но тут же вываливается из облаков и круто пикирует до самой земли.

Сильный взрыв — и одним врагом стало меньше!

Вспоминается мне день 14 мая 1943 года. Мы с Тамарой Памятных вылетели на учебный воздушный бой. Когда возвращались на аэродром, с КП нам передали, что подходит противник. Мы пошли ему навстречу. Как только фашист нас заметил, развернулся и начал уходить. Мы — за ним. Сблизившись на 100 метров, открыли огонь по стрелку и моторам. Вдруг у меня замолкли пулеметы. Скорей перезарядить — снова в атаку! Тамара заходит слева и бьет очередями по стрелку, стараясь отвлечь его огонь на себя, но сверкающие строчки упорно тянутся к моему самолету. Ах, так!.. Подавшись вперед всем телом, направляю трассу своего огня на кабину стрелка, чтобы заставить его замолчать. Толчок… И от острой, пронизывающей боли в левой руке невольно зажмуриваю глаза. Перевожу дыхание и отваливаю в сторону. Нужно идти скорей домой, пока не потеряла сознание. Тошнота подступает к горлу. Смотрю на бензиномер горючее на исходе. Решаю садиться, подо мной ровное поле. Плохо вижу землю, но на фюзеляж жалко сажать машину: очень они были дороги для нас.

Выпускаю шасси и сажусь в поле. Села нормально. Прибежали колхозники, помогли выбраться из кабины и с попутной машиной отправили меня в Старый Оскол, в госпиталь. Через два дня прилетела Тамара Памятных, забрала меня, а самолет мой перегнала на аэродром. Рука у меня была сильно разбита. Главное — поврежден локтевой сустав. В Москве в госпитале хирург обещал спасти мне руку. Да, рука у меня осталась цела, но не сгибалась в локте, и пальцы не работали Что делать? Летать я должна! Упорно и настойчиво занималась я гимнастикой От боли иногда теряла сознание, но не отступала.! Изо дня в день тренировала руку. Только бы летать, только бы летать!

Постепенно стали сгибаться пальцы. Помню, делая пальцами колечко, соединяя большой палец руки с каким-либо другим, я вся покрывалась потом. Так проходил день за днем. Пальцы уже стали слушаться меня. Пробыла я в госпитале восемь месяцев. После лечения надо было пройти экспертную комиссию. Как я боялась этой комиссии!.. А вдруг забракуют? А вдруг не разрешат летать? И страшно становилось от этих «вдруг». Ведь шла война, товарищи на фронте! Нет, нет, не может быть, чтобы меня забраковали! Я годна, годна! Вхожу в кабинет. Все врачи считают, что я годна, один лишь хирург категорически возражает. Председатель комиссии спрашивает:

— Сколько лет летаете?

— Восемь.

— Ну вот, — говорит, — и хватит…

— Что хватит?

— Летать! Вы же женщина, и с вас хватит…

«Нет, — думаю, — мне этого не хватит!» Все же настояла на своем. Разрешили летать! Только на «По-2». Но и это хорошо. Победа за мной! Догоняю свой полк уже в Киеве. Как далеко они ушли! Сколько сбили самолетов! Участвовали в Корсунь-Шевченковской операции, ходили на штурмовку вражеских аэродромов. Девушки возмужали, повзрослели, набрались боевого опыта. Но что мне делать? Мне предложили перейти на работу в эскадрилью связи при Киевском военном округе. Я согласилась.

Прощай, полк! Прощайте, мои дорогие подруги!

Вскоре они улетели дальше на запад. Счастливого вам пути! Побольше сбить вражеских самолетов!

Как больно сжалось мое сердце, когда их не стало рядом со мной! Как я любила своих девчат! Какие они были все разные, но такие дорогие, близкие!

Сейчас я уже не летаю, но с большой теплотой вспоминаю свои лучшие годы, которые я отдала авиации.

Подружки

Маленькая, белокурая, голубоглазая Зоя Пожидаева (крайняя справа) производит впечатление мальчика-подростка, а никак не грозного летчика-истребителя. А ведь это о ней полковая поэтесса Рита Кокина написала:

Тоненькая девушка в беленьком подшлемнике,

А в глазах — дня майского отблеск голубой.

И награда скромная за победы славные 

На груди у девушки орден боевой.

Если звать торжественно, называют «соколом»,

Просто скажут с нежностью, ласково — «пилот»

Ей страна доверила мир и счастье Родины.

Дали ей оружие — грозный самолет.

Крепкая дружба связывает этих трех подруг с первых дней организации полка.

Лейтенант Демченко (крайняя слева) и младший лейтенант Пожидаева — это боевая пара. Вместе сидели в самолетах в боевой готовности номер один, вместе взлетали навстречу противнику. Около 200 боевых вылетов имеет каждая из них на своем счету.

Лишь ненадолго расставались они, когда Демченко и Кузнецова (в центре) в составе эскадрильи воевали на Волге. Грозные были это дни. Сотнями шли вражеские бомбардировщики к городу-герою, чтобы обрушить на его защитников тонны бомб. Демченко и Кузнецова поднимались в воздух вместе с боевыми товарищами, смело врезались в группу фашистских самолетов, разбивали их строй и заставляли поворачивать обратно. Едва отбив одну атаку, истребители вступали в другую, разгоняя следующую колонну бомбардировщиков. Налеты были звездными, непрерывными. Трудно приходилось девушкам. Чуть только стихал гул вражеских бомбардировщиков, они вылетали на штурмовку танковых колонн, скоплений живой силы и техники противника…

Вернулись девушки в родную часть зрелыми, закаленными бойцами. А когда полк получил задание штурмовыми действиями помочь наземным войскам уничтожить Корсунь-Шевченковскую группировку противника. Аня Демченко решительно повела свою группу истребителей на штурм аэродрома, где стояли готовые к взлету фашистские «юнкерсы».

Потом Маша Кузнецова летала в паре с командиром эскадрильи Беляевой Раей, лучшей летчицей полка. Ни одна бомба врага не упала на объекты, охраняемые летчицами-истребителями Аней Демченко, Машей Кузнецовой, Зоей Пожидаевой и их боевыми подругами.

День Победы дружная «троица» встретила под Будапештом. Счастливые и гордые, обнявшись, девушки громко распевали нашу полковую победную песню:

С победой, товарищ! Поднимем бокал

За Родину, счастье, друзей!

За тех, кто отважно в сражении пал

Под грохот чужих батарей!

Мы знали и верили твердо в победу,

Слова огневые нас звали вперед!

На бой вдохновляли дела наших дедов,

На бой вдохновлял нас советский народ.

Нина Словохотова, начальник химической службы полка.

От моториста до летчика-испытателя

Самолет стоял на бетонированной дорожке с откинутыми назад крыльями, без винтов — такой непривычный для глаз. Летчик-испытатель Ольга Николаевна Ямщикова еще раз обошла вокруг и улыбнулась. Ей вспомнилось, как много лет назад на аэродроме в Ленинграде она с отверткой в одной руке и ветошью в другой ходила вокруг «Аврушки»{7} по-хозяйски заглядывала во все лючки, проверяла шплинты и гайки.

Это было в 1930 году.

Ольге шел семнадцатый год, когда по путевке горкома комсомола она пришла учиться в Ленинградскую школу авиационных мотористов. Трудно было поначалу — не хотелось отставать от товарищей, молодых пареньков, с увлечением изучавших авиационную технику. В осеннюю слякоть и зимнюю стужу, в палящий летний зной приходилось мыть и чистить самолеты, ремонтировать моторы или, держась за крыло, сопровождать выруливающий на взлетную полосу самолет. Но каждый день приносил что-то новое, прибавлял уверенность в себе, в своих знаниях, а усталость давала удовлетворение — день прожит недаром. С тех пор появившийся интерес к технике остался на всю жизнь. Но была и еще одна страстная мечта. Научиться летать! Горячее желание и настойчивость помогли осуществить эту мечту. Еще будучи курсантом школы авиамотористов, Оля впервые вылетела самостоятельно на учебном самолете «У-1».

Успешно закончив в 1933 году летную школу и высшую парашютную школу, Ольга стала работать инструктором Ленинградского аэроклуба. Более ста летчиков подготовила она. Среди ее учеников известные летчики, которыми по праву гордится советская авиация: Герой Советского Союза летчик-испытатель полковник Седов, прославленный летчик-испытатель Бойченко, кандидат технических наук Пашковский, ныне работающий в области теории устойчивости и управляемости самолетов, и многие другие участники Отечественной войны, летчики-испытатели, ученые.

Надо было учить других и учиться самой. Техника совершенствовалась, и Ямщикова старается вылетать на каждом новом типе самолета. Особенно ее интересовали полеты на планерах. В 1935 году она приняла участие в перелете трехпланерного женского поезда на буксире самолета «Р-5» из Ленинграда в Коктебель и обратно. Пролетев в одном направлении 1 950 километров за 13 часов 40 минут летного времени, летчицы установили мировой рекорд по дальности полета и по количеству участниц.

Грянула Великая Отечественная война. Ольга училась на последнем курсе Военно-воздушной академии имени Жуковского. Через год она получила диплом военно-авиационного инженера и была направлена военпредом на авиационный завод. Но Ольга Николаевна упорно добивается, чтобы ее послали в действующую армию. В июле 1942 года после многократных ходатайств Ямщикову направляют к Расковой.

Майор Раскова предложила ей стать инженером полка. Но Ямщикова была не только инженером, но и летчиком. К тому времени у нее уже был налет более тысячи часов. Она летала почти на всех самолетах-истребителях. Ямщикова считала, что в рядах летчиков-истребителей она сумеет принести больше пользы. Ее стремление принять непосредственное участие в боях с фашистами вызывалось еще одной затаенной причиной. С первых дней войны ушел на фронт ее муж. Вскоре пришло известие о его гибели. Личное горе сливалось теперь с болью За истерзанную родную землю, которую топтали фашистские полчища.

— Пока идет война, я буду летчиком! — сказала она Расковой.

И вот капитан Ямщикова — командир эскадрильи 586-го истребительного полка.

Вместе со своими подругами она участвовала в воздушных сражениях за Воронеж, Курск, Киев и другие города нашей Родины.

Осенью 1943 года полк стоял на обороне Киева. Бои шли западнее города. Слышался гул артиллерийской канонады. По переправам через Днепр шло все снабжение наступающих частей. К этим-то переправам и рвались фашистские бомбардировщики. Перед полком была поставлена задача: прикрывать с воздуха Киев и переправы через Днепр.

Раннее утро. Ольга Ямщикова и ее ведомая Саша Акимова сидели в самолетах в готовности номер один — «сорок секунд до взлета», как говорили летчики-истребители.

По земле от Днепра стелился густой туман, не было видно ни ангаров, ни стоянок самолетов. Пронизывающая сырость вызывала дрожь и судорожную зевоту; скоро смена, и тогда можно погреться в теплой землянке и чуточку подремать. Вдруг в шлемофоне прозвучал взволнованный голос Наты Кульвиц, начальника связи полка:

— Фашистские бомбардировщики на подходе! Приготовьтесь к вылету!

И одновременно в воздух взлетела красная ракета.

Ямщикова быстро запустила мотор и с места пошла на взлет, ориентируясь только по приборам, как в ночном полете. Следом за ней взлетела Акимова и уже в воздухе пристроилась к командиру. На высоте ярко сияло солнце, а внизу весь город и река были затянуты белым плотным туманом; только макушки церквей блестели в лучах солнца. Истребители пошли навстречу противнику. По радио было слышно, как взлетают одна за другой все летчицы полка и истребители с аэродромов Бровары и Жуляны.

На высоте 4 тысяч метров Ямщикова увидела вдали большую группу самолетов, за ней еще и еще!.. Фашистские бомбардировщики шли к переправе. «Не допустить врага до переправы любой ценой!» — эта мысль заставила Ольгу стиснуть зубы и крепче сжать ручку управления.

— Саша, атакуем! — крикнула она Акимовой и перевела машину в пикирование.

Два истребителя врезались в середину ведущей группы бомбардировщиков. Один самолет противника задымил и с резким снижением стал уходить на запад.

Надо было остановить остальных, не дать им отбомбиться по переправе. Заходя для новой атаки, Ямщикова увидела, как небо потемнело от самолетов. Истребители атакуют фашистские бомбардировщики, разбивая их на мелкие группы и отсекая отдельные, прорывающиеся вперед. А выше идет ожесточенный бой с истребителями прикрытия. В шлемофоне слышатся крики ярости, команды ведущих, напутственные «крепкие» словечки вслед падающим вниз фашистским стервятникам.

Сражение над Днепром разгоралось. Бомбы летели вниз, вздымая огромные столбы воды; то там, то здесь небо чертил дымный след сбитого самолета.

Фашисты не выдержали напора наших истребителей и разрозненными группами уходили на запад. Преследуя врага, Ямщикова не заметила, как проскочила линию фронта. Только близкие разрывы вражеской зенитной артиллерии и вдруг умолкнувший пулемет заставили ее взглянуть вниз, на землю, затем на бензиномер. Патроны кончились, бензин на исходе — надо возвращаться.

Приземлялись с большой осторожностью: самолеты получили много пробоин, а у Акимовой даже был отбит посадочный щиток. Но настроение было приподнятое: задача выполнена, переправа действовала бесперебойно. В этом бою противник потерял 17 самолетов, с нашей стороны потерь не было.

Много раз еще приходилось Ямщиковой вылетать по сигналу боевой тревоги; около 200 вылетов совершила она за время войны, участвовала в больших групповых боях. Война научила ее выдержке, готовности к любым неожиданностям, умению смотреть прямо в глаза смертельной опасности.

* * *

Отгремела война. Наконец Ольга Николаевна Ямщикова могла осуществить свою давнишнюю мечту — стать летчиком-испытателем. Эта работа потребовала от нее творческого приложения всех знаний и опыта и как боевого летчика и как инженера.

Послевоенная авиационная техника развивалась невиданными темпами. Появились реактивные самолеты С интересом изучала Ямщикова теорию реактивных двигателей, конструкцию скоростных самолетов, особенности их пилотирования.

…И вот самолет стоит на дорожке, готовый к взлету. Еще ни одна женщина не садилась в кабину реактивного самолета. Впервые это должна сделать Ольга Ямщикова.

Сейчас за плечами у нее многолетний стаж летной службы: около 8 тысяч раз поднималась она в воздух и налетала свыше 3 тысяч часов на 45 различных типах самолетов.

Мощный гул двигателя, стремительный разбег — и машина, управляемая твердой рукой летчицы, серебристой стрелой взмывает в голубое небо. Через несколько мгновений она появляется с противоположной стороны аэродрома и на огромной скорости проносится над полем, вызывая одобрительные возгласы присутствующих.

Радостная и возбужденная шла Ольга Николаевна с аэродрома — она принята в дружную семью «реактивщиков».

За первым полетом последовал целый ряд самостоятельных работ по доводке опытных экземпляров. Как-то для испытания Ямщиковой была дана машина с одной неприятной особенностью: как только самолет начинал парашютировать, проявлялась его плохая поперечная устойчивость. Самолет резко срывался в штопор и выходил, из него с большим запозданием. Задача летчика-испытателя заключалась не только в том, чтобы зафиксировать те или иные свойства этого первенца, но и помочь конструктору довести, «вылечить» машину. Много пришлось Ямщиковой сделать полетов на этом самолете, пока удалось побороть его неустойчивость.

А немного спустя Ольга Николаевна на этом «упрямце» молнией промчалась в строю реактивных самолетов над зеленым полем Тушинского аэродрома под восторженные аплодисменты многотысячных зрителей.

…Программа испытаний нового реактивного истребителя подходила к концу. Ямщикова выполнила весь комплекс полетного задания, сделала все нужные записи и развернула самолет в сторону аэродрома. Заходя на посадку, она поставила кран шасси на выпуск. Индикаторы послали тревожный сигнал: переднее колесо не вышло из фюзеляжа. Применить аварийный сброс замков? Ольга энергично взяла ручку аварийного выпуска и сразу почувствовала лопнул трос, идущий к замкам. Что же делать? Садиться на основное шасси без переднего колеса или на фюзеляж — значит разбить опытную машину. Нет! Машину надо сохранить, выход должен быть найден! Напряженно и четко работает мысль. В уме Ольга Николаевна перебрала всевозможные причины невыпуска шасси, ясно представила себе схему устройства основной и аварийной систем. И вот решение найдено. Она убрала шасси обратно. Разогнала машину, заставила переднее колесо до отказа поджаться в фюзеляж. Одновременно, намотав обрывок троса на ручку, Ольга Николаевна привела з действие механизм аварийного сброса замков. Машина вошла в пикирование. Не отпуская троса, она потянула ручку управления на себя. От перегрузки потемнело в глазах. На третьей попытке вспыхнула сигнальная лампочка: шасси вышло нормально.

Каждая новая машина приносит много волнений и радостей. 1 Большие технические знания помогают Ямщиковой в ее трудной и увлекательной работе летчика-испытателя.

Есть у Ольги Николаевны еще одна чудесная «должность». Она заботливая и нежная мать. У нее растут две дочери. Старшая пошла по стопам матери готовится стать инженером, а младшая учится в школе.

Необычайной скромности и большой души человек, летчик-испытатель, инженер-полковник Ольга Николаевна Ямщикова по сей день всю себя отдает любимому делу.

Это было под Воронежем

С аэродрома взлетели истребители командира полка майора Гриднева и его ведомого лейтенанта Лисициной (справа). Все небо было затянуто мощной кучевой облачностью в шесть-семь баллов, высотой до 4 тысяч метров Самолеты быстро набирали высоту. Бомбардировщик противника «юнкерс-88» был обнаружен в районе Тербуны выше облаков, на высоте 7 тысяч метров. Имея преимущество в высоте — 600-800 метров, истребители, сблизившись с противником, произвели атаку, открыв огонь по верхнему стрелку. Ответного огня не последовало. После первой атаки «юнкерс» начал резко маневрировать, пытаясь уйти в облака. Но Гриднев и Лисицина снова атакуют. С горящим правым мотором «юнкерс» нырнул в разрыв между облаками. Истребители пикировали за ним. Под нижней кромкой облаков лейтенант Лисицина, оказавшаяся в непосредственной близости к «юнкерсу», атаковала его в третий раз. В этот момент майор Гриднев заметил над ее самолетом трассу пулеметной очереди. Взглянув вверх и влево, он увидел разворачивающийся для новой атаки по самолету Лисициной «фокке-вульф-190». Фюзеляж «фокке-вульфа» находился прямо перед носом самолета Гриднева. Две молниеносные очереди — и «фокке-вульф», загоревшись, круто пошел к земле. Неподалеку, оставляя за собой шлейф густого черного дыма, падал «юнкерс», добитый Лисициной. Из облаков вынырнули еще два «фокке-вульфа» и атаковали самолет Гриднева. На вираже, зайдя в хвост одному из них, Гриднев дал две очереди. Нажал еще гашетки, но… пушка и пулеметы молчали. Боекомплект кончился. Стараясь не попасть под огонь вражеских истребителей, Гриднев ушел в облака. Пикируя, он выскочил из облаков и увидел идущий ему в лоб «фокке-вульф». Резко взяв ручку на себя, Гриднев оглянулся. Охваченные огнем и окутанные черным дымом на землю падали два самолета противника, столкнувшиеся во время неудачной атаки.

Гриднев облегченно вздохнул: четыре фашистских стервятника были уничтожены, кругом не было видно ни одного самолета; сквозь разрывы облаков прорывались лучи яркого солнца. Только тревога о судьбе ведомой Лисициной не покидала его до самого аэродрома.

Они пришли на базу по одному.

Узнав о результатах боя, девушки-истребители горячо поздравляли с победой свою боевую подругу Валю Лисицину и командира полка майора Гриднева.

Орден Красной Звезды, орден Славы 3-й степени и медали украшают грудь отважной летчицы-истребителя Валентины Лисициной, заместителя командира полка.

Много пережито в годы Великой Отечественной войны этой простой русской девушкой. Сейчас Валя Лисицина активно участвует в работе Советского комитета ветеранов войны по укреплению мира на земле.

Командир звена Клава Нечаева

В пятый раз вылетала Клавдия Нечаева на боевое задание в этот сентябрьский день. Командир полка повел свою группу на сопровождение пикирующих бомбардировщиков. Клава шла у него ведомой. При подходе к цели завязался ожесточенный бой с фашистскими истребителями.

Нечаева уверенно держалась своего ведущего, надежно прикрывала его от внезапных атак противника, пулеметным огнем преграждала путь вражеским самолетам. Трудный бой подходил к концу. Фашисты, потеряв четыре самолета, спешно покидали поле боя. «Пе-2» уложили свои бомбы точно по цели. От взорвавшихся бензоскладов внизу растекался огромный пожар.

Наши истребители, проводив бомбардировщиков до назначенного места, возвращались на свой аэродром. Один за другим заходили они на посадку. Внезапно из-за облаков вынырнули два «фокке-вульфа» и ринулись на планирующий с выпущенными шасси «Як». Идущая сзади Клавдия Нечаева мгновенно поняла — командиру грозит смертельная опасность: он уже бессилен что-нибудь предпринять, нет ни скорости, ни высоты для маневра. И храбрая летчица направила свой самолет наперерез вражеским истребителям. Яростно набросились «фокке-вульфы» на «ястребок», зажали его в огненные клещи и не выпускали до тех пор, пока «Як» пылающим метеором не понесся к земле.

Клава Нечаева погибла, защищая своего командира Посмертно она награждена орденом Отечественной войны.

Л. Иванова.

Свободный охотник (Очерк)

Маленький треугольник фронтового письма. Выцветшая печать: «Просмотрено военной цензурой». На полустертом почтовом штемпеле цифра 42-1942 год, второй год войны, тяжелые, незабываемые дни: бои на Волге, оставленные города и села, дымы пожарищ, потеря товарищей, близких…

Строчки четкого почерка разбегаются по лиловым линейкам. Красным карандашом на треугольнике написан обратный адрес: «Полевая почта 2161, Будановой Е.». Это единственное сохранившееся письмо Кати Будановой к сестре.

«…Олечка, миленькая моя… Теперь вся моя жизнь принадлежит борьбе с фашистской поганью. Хочу сказать тебе вот что: смерти я не боюсь, но не хочу ее, а если придется погибнуть, то просто свою жизнь не отдам — мой милый крылатый «Як» — хорошая машина, и моя жизнь неразрывно связана с ним, и умирать с ним будем только героями. Будь здорова, дорогая, крепче люби Родину и лучше работай для нее. Целую. Катя».

* * *

Высокая стройная девушка, туго перетянутая широким офицерским ремнем. Ни под пилоткой, ни под летным шлемом не спрятать золотого чуба коротко остриженных волос. Энергичные черты лица, стремительные точные движения и улыбка — веселая, радостная, белозубая. Такой знали и любили Катю Буданову.

…На окраине деревни приземлился самолет. Из кабины вылез высокий, плечистый летчик, подошел к мотору, открыл щечки капота и что-то поколдовал внутри. Затем, вытирая ветошью черные от масла руки, повернулся к обступившим самолет деревенским ребятишкам. Десятки блестящих любопытных глаз с интересом уставились на него.

— Ну, грачи, небось всем хочется полетать? — широко улыбнулся летчик.

Ребята сразу зашумели, стали задавать вопросы. Которые похрабрее, придвинулись вплотную к самолету и попытались заглянуть в кабину, пощупать расчалки, винт.

Смуглая, темноглазая девочка забралась на крыло и зачарованно глядела на диковинные кружочки с цифрами и разными стрелками.

— Э-э, вы мне так перкаль порвете! Слезь-ка, сорока!

Летчик подхватил девочку на руки и бережно поставил на землю. Ребята засмеялись: «Катюша-летчик!»

Масло остыло. Летчик сел в кабину, запустил мотор и, помахав детям рукой, взлетел. Самолет растаял в бездонном голубом небе, оставив после себя в душе у каждого из стоявших внизу ребят маленькую искорку — мечту о полете. У многих эта мечта с годами заслонилась чем-то другим, более для них значительным и интересным. А для Катюши Будановой она стала целью, смыслом всей ее жизни.

В небольшой библиотеке деревни Коноплянки Смоленской области, где родилась и провела детство Катя, она брала книги и журналы, в которых шла речь об авиации и летчиках, прочитывала их, а затем вечерами с увлечением пересказывала их содержание своим сверстникам. И каждый раз убежденно заканчивала:

— И я тоже буду летчиком. Вот увидите!

В школе Катя прилежно училась. Была активной общественницей, участвовала в распространении литературы в деревне, в ликвидации неграмотности. Хорошо пела, плясала, была любимицей не только своей семьи, но и всей деревни.

Семилетку Катя окончила с похвальной грамотой, несмотря на то, что большая часть домашней работы падала на ее плечи: отец умер, а в семье было пятеро детей. На семейном совете решили отправить Катю после окончания школы в Москву, где она могла бы устроиться работать и учиться. Конечно, не на летчика. Мать и слышать не хотела о такой «неженской» профессии.

Столица… Авиационный завод. Именно авиационный, чтобы быть ближе к заветной мечте.

Неожиданная радость: на заводе объявили набор в летную школу при районном аэроклубе. Пройдены необходимые медицинские освидетельствования, и токарь Катя Буданова зачислена курсантом летной школы. После работы девушка спешила на занятия. Училась настойчиво и упорно. Сначала теория, а потом долгожданный первый полет.

На всю жизнь запомнилась минута, когда самолет оторвался от земли и послушно стал набирать высоту. Непередаваемое чувство власти над машиной, над необъятным воздушным океаном охватило Катю. Всем своим существом поняла — она будет летать, обязательно будет, и только хорошо!

По окончании школы Будановой присвоили звание летчика-инструктора, а через некоторое время она получила назначение на работу в аэроклуб Киевского района Москвы. Расставшись с заводом, Катя целиком посвятила себя любимой профессии. С удовольствием передавала она свои знания юношам и девушкам, обучающимся в аэроклубе, а вечерами ее часто можно было встретить в школе, окруженную пионерами. Катя была любимой пионервожатой шестиклассников, умела заинтересовать и увлечь ребят рассказами о полетах, о настойчивости в достижении цели, о мужестве.

В 1939 году произошло еще одно знаменательное событие в судьбе молодой летчицы — Катя Буданова была принята в члены Коммунистической партии.

* * *

Война вошла в жизнь внезапно. И сразу стало ясно, что полеты на маленьком аэродроме под Москвой — это только подготовка к важному и необходимому, что еще предстоит сделать. С первых же дней молодая коммунистка решила — теперь вся жизнь, знания и опыт должны служить одной великой цели — борьбе с врагом.

В октябре 1941 года Буданова пришла в женскую авиационную часть Расковой.

Снова учеба. Боевой самолет значительно отличается от учебного моноплана «УТ-2», которым Катя владела в совершенстве. При первом же полете с инструктором ее поразила мощность машины, количество приборов, за которыми надо следить во время полета.

— Строгая машина, — с уважением говорили девушки.

Это значило, что машина не простит малейшей неточности в координации движений, небрежного отношения. Где-то в глубине души шевельнулось сомнение: «Справлюсь ли?..» Ведь на истребителе надо будет не только летать, но и вступать в бой с врагом. Какую органическую слитность с машиной надо приобрести, чтобы суметь одновременно следить за противником, соразмерять свои действия с действиями ведущего, вести прицельную стрельбу. Это не легко!

После нескольких месяцев упорной учебы и десяти тренировочных полетов Катю Буданову допустили к первому самостоятельному вылету на истребителе. Сложная и грозная машина подчинилась уверенной и твердой руке. Истребитель легко набирал высоту, переворачивался через крыло, падал камнем вниз, вновь устремлялся вверх.

Вместе с другими девушками Катя овладевала прицельной стрельбой по наземным и воздушным целям, осваивала тактику боя. Не все давалось сразу и без труда. Первые щиты и конусы оставались неповрежденными. Усталые, удрученные возвращались девушки с полетов. Катя сердито хмурила брови, реже смеялась, не было слышно ее песен, которые обычно с удовольствием подхватывали подруги.

Шли дни, и лица девушек заметно веселели. Стрельба стала прицельней, точнее. Как рада и счастлива была Катя, когда инструктор после осмотра конуса сказал: «Молодец, Буданова, в конусе твои пробоины!»

И вот учеба закончена. Всем девушкам, успешно овладевшим искусством летчика-истребителя, присвоены воинские звания. Истребительный полк, в котором от моториста до командира полка были женщины, стал полноценной боевой единицей.

Боевая деятельность Кати Будановой и ее подруг началась с вылетов на патрулирование над Саратовом и прилегающими к нему крупными железнодорожными узлами. Иногда приходилось сопровождать самолеты, идущие на фронт со специальными грузами.

Уверенность в своих силах, необычайная целеустремленность, присущие Кате, сделали ее авторитет общепризнанным. Вскоре она была назначена командиром звена, ее выбрали членом партийного бюро.

Воздушная охрана крупнейшего промышленного центра была важным делом. И все же единственным желанием Кати было попасть на передовую.

Сентябрь 1942 года. Войска Красной Армии сосредоточивали свои силы под Сталинградом. Туда была направлена и лучшая эскадрилья женского истребительного полка. Среди летчиц этой эскадрильи — лейтенант Екатерина Буданова.

Трудными были первые дни пребывания девушек в новом полку. Бывалые, не раз обстрелянные в боях летчики с недоверием поглядывали на них. Иронические замечания больно» ранили самолюбие.

— Вы не ошиблись, девушки? — спросил однажды в столовой молодой лейтенант, балагур и весельчак. — Здесь ведь не Алма-Ата!

— Не хотел бы я встретить «мессера», имея в паре такое небесное создание! — поддержал злую шутку его товарищ.

Что можно было ответить на это? Словами авторитета не завоюешь. Надо было доказать делом свое право называться летчиком-истребителем. Командир полка полковник Баранов понял трудное положение девушек. Он поставил их ведомыми к наиболее опытным летчикам, а Катю стал вводить в боевой строй сам. После первых же встреч с противником он понял, что не ошибся в своей ведомой. Катя прекрасно владела техникой пилотирования, мгновенно реагировала на действия ведущего, принимала правильные решения в самые трудные моменты воздушного боя. Не было случая, чтобы она потеряла или оставила без прикрытия своего командира. Вскоре многие летчики стали брать Катю к себе ведомой.

Личный счет сбитых вражеских машин Буданова открыла в первый же месяц.

* * *

…Катя сидела в самолете, внимательно вглядывалась в ясное небо. Вдруг на горизонте показались черные, с каждым мгновением увеличивающиеся точки. Одновременно с КП взлетела и рассыпалась в воздухе ракета.

Прямо со стоянки Катя пошла на взлет. Пока набирала высоту, «точки» превратились в фашистские бомбардировщики. Один, два, три, четыре… тринадцать «юнкерсов»! На секунду что-то дрогнуло внутри — слишком большой численный перевес. Но сразу же чувство ненависти заглушило все. Враг шел над нашей территорией. Его бомбы могут упасть на мирных, ни в чем не повинных советских людей.

Не медля ни секунды, Катя врезалась в строй противника. Неожиданный маневр серебристого «Яка» внес в ряды врага панику. Строй «юнкерсов» нарушен. Очередь, другая, третья…

Клуб черного дыма вырвался из одного «юнкерса», и он, накренившись, стал падать.

«Один сбит!»

Остальные, испугавшись стремительной атаки, повернули, сбросив бомбы в степь.

Возбужденная и радостная возвращалась Катя на аэродром. Но, когда она вышла из самолета, сразу почувствовала слабость в ногах, лоб покрылся испариной, захотелось сесть и закрыть глаза. Подбежали товарищи с поздравлениями:

— Молодец, Катюша!

Парень, который в первый день ее приезда иронически заметил, что лучшее местопребывание для девушек — Алма-Ата, одобряюще сказал:

— Классно дралась! Даже Катей тебя не назовешь, неудобно. Будешь у нас теперь Володька!

Так и привязалось к ней это имя. «Наш Володька, — любовно называли летчики смелую девушку. — Володька не подведет!»

Часто приходилось Кате летать ведомой в паре с Героем Советского Союза Мартыновым. Очень тепло отзывался он о ней, высоко оценивал ее летные способности.

За первым сбитым самолетом последовали и другие. За отличные боевые качества и проявленное мужество Буданова была переведена в группу «свободных охотников».

* * *

…На КП получена радиограмма. Фашистскому бомбардировщику удалось прорваться к прифронтовой железнодорожной станции и зажечь склады с продовольствием. Увернувшись от огня зенитных батарей, враг лег на обратный курс. Необходимо догнать его и уничтожить. Выполнить это задание поручено Кате Будановой.

С первой же атаки Катя почувствовала — перед ней хитрый и опытный враг. Он резко увеличил скорость и в крутом пикировании начал удирать. Ярость охватила девушку. «Сделал свое черное дело и хочешь скрыться? Не упущу, ни за что не упущу!» И началась погоня.

Оба самолета стремительно приближались к земле. Противник умышленно затягивает истребитель в глубь своей территории, чтобы поставить его под огонь зенитной артиллерии, и все больше снижается. Катя чувствует опасность. Справа и слева стали появляться белые комочки разрывов зенитных снарядов. Бомбардировщик летит, чуть-чуть не касаясь верхушек быстро мелькавших внизу деревьев.

Катя решилась: будь что будет!.. Почти вплотную подошла она к противнику и с силой нажала на гашетки. Огромной силы взрыв подбросил истребитель. Перед глазами мелькнул столб огня, дыма и пыли — это фашист врезался в землю и взорвался. Бешено заработали зенитки. Катя, то ли еще в пылу боя, то ли из озорства, сделала несколько крутых виражей над горящим противником и только тогда развернулась в сторону своего аэродрома. Скорей, скорей домой, горючее на исходе!..

* * *

…В одном из боев Буданову ранило. Вместе с подругой Лилей Литвяк их направили на лечение в Москву. Тепло встретила Москва своих героинь. Интересные встречи, беседы, выступления… На заводе, на котором началась трудовая жизнь Кати, она выступила перед работницами и рассказала о своих боевых успехах. Не были забыты и пионеры 63-й московской школы. В «Пионерской правде» было помещено письмо Будановой, обращенное к своим бывшим питомцам. Рассказывая о своих боевых буднях, Катя писала:

«Дорогие ребята! Многим из вас придется преодолеть немало трудностей. Не бойтесь их! Всего в жизни можно добиться. Будьте только упорны и настойчивы в труде и учебе».

Пребывание в Москве было недолгим. Скоро подруги вновь вернулись в родной полк.

* * *

…Однажды, выполнив задание, Катя возвращалась на свой аэродром. Внезапно ее атаковали два фашистских истребителя. Катя приняла бой. Завязалась воздушная карусель; самолеты пытались зайти один другому в хвост. Высокое искусство пилотирования, выдержка и хладнокровие позволяли Кате ловко выходить из-под атак неприятельских истребителей и атаковать их самой. 25 минут длилась эта схватка. Наконец один фашист задымил и камнем полетел вниз. Второй, оказавшись несколько выше, пикировал на Катю. У нее внутри все похолодело: «Неужели конец?.. Но почему же он не стреляет?» Мгновение — и Катя догадалась: у него кончились снаряды, так же как и у нее. Тогда она сильно, до хруста в позвонках, потянула ручку управления, развернула самолет и направила его прямо навстречу противнику. Фашист не выдержал лобовой атаки, резко взмыл вверх и исчез в синеве неба. Катя с облегчением вздохнула: нелегко достался ей этот десятый сбитый фашист…

Веселый характер не изменял Кате даже в самые трудные минуты. Лучшим другом ее была песня. Друзья привыкли, что в короткие минуты отдыха или по дороге на аэродром Катя была неизменным запевалой. В этот июльский сумеречный день в автобусе, подвозившем летчиков на аэродром, было душно. Катя сидела у открытого окна и задумчиво глядела на степную дорогу.

— Запевай, Катя! — обратились к ней товарищи.

В чистом поле, под ракитой,

Где ложится на полях туман,

Там лежит, в земле зарытый…

— начала высоким, сильным голосом Катя.

Там, где пехоте не пройти,

Где бронепоезд не промчится.

Угрюмый танк не проползет,

Там пролетит стальная птица,

— задорно запели в другом углу автобуса, перебив грустную мелодию Катиной песни. Улыбнувшись и озорно тряхнув золотым чубом, Катя подхватила песню.

…Группа бомбардировщиков возвращалась с боевого задания. Катя летела в группе прикрытия чуть сзади и выше остальных. Она внимательно следила за небом, и все же три «мессершмитта» неожиданно свалились сверху. Быстро развернувшись им навстречу, Катя вступила в неравный бой, стараясь отвлечь неприятеля от бомбардировщиков.

Истребители прикрытия уже ушли далеко вперед. Катя храбро отбивала атаки. Один фашист загорелся, но два других вновь атаковали ее. С земли было видно, как краснозвездный истребитель, перевернувшись, стал беспорядочно падать. Затем он выровнялся и развернулся на свою территорию. Вот он скользнул на крыло, покачался и снова вышел в горизонтальный полет.

Жители прифронтового села Новокрасновки с тревогой наблюдали за планирующим на соседнее поле самолетом — оно все было изрыто траншеями, воронками. Самолет коснулся земли, пробежал немного и, уткнувшись в каменную глыбу, перевернулся. Все бросились к самолету. С трудом вытащили из кабины летчика. Пытаясь оказать первую помощь, сняли шлем, расстегнули пропитанный кровью комбинезон, вынули партбилет. «Екатерина Васильевна Буданова»…

Молча колхозники склонили головы. Сердце летчицы уже не билось.

На окраине села, на кладбище, где зелень еще не покрыла свежие могилы, была вырыта еще одна, в которую товарищи опустили тело отважной патриотки.

— Мы никогда не забудем нашу Катю за ее смелое сердце и чистую душу. Вся жизнь ее была полетом к высокой и чистой цели, — так говорили товарищи у могилы Будановой, отдавая последние воинские почести своему боевому другу.

Летчик-министр

Мужественное лицо и сильные руки летчика-истребителя… Достойная дочь Советского Азербайджана Зулейха Сеид-Мамедова, штурман истребительного авиаполка, более 500 боевых вылетов совершила в дни Великой Отечественной войны.

Жизненный путь Зулейхи — яркое свидетельство тому, как полно расцветают в СССР таланты советских женщин, равноправных во всех областях производственной и государственной деятельности страны.

Мать Зулейхи до революции была неграмотной, только после установления советской власти в Азербайджане пошла в школу, а затем в медицинский институт.

Мать и дочь учились одновременно. Еще в школе Зулейха увлекалась авиационным спортом. Поступив в Азербайджанский индустриальный институт, она стала летать и прыгать с парашютом в студенческом аэроклубе. Первая девушка азербайджанка летчик и инструктор парашютного спорта.

1936 год… В связи с пятнадцатилетием установления советской власти в Азербайджане в Кремле состоялся торжественный прием. Вместе с другими комсомолке Зулейхе Сеид-Мамедовой вручен орден «Знак Почета»

В 1938 году Сеид-Мамедова заканчивает институт и получает диплом инженера-нефтяника. Но страсть к летному делу была сильней, и она приезжает в Москву учиться на штурманский факультет Военно-воздушной академии имени Жуковского. Здесь же Зулейху избирают депутатом Московского городского Совета депутатов трудящихся. Здесь же, в академии, Зулейху принимают в ряды КПСС.

В мае 1941 года Зулейха окончила академию и была назначена штурманом учебной истребительной авиаэскадрильи.

Началась война, и лейтенант Сеид-Мамедова была назначена штурманом истребительного авиаполка.

Много раз водила Сеид-Мамедова группы истребителей на сопровождение особо важных самолетов к линии фронта, за что имеет несколько благодарностей от командования фронтом и членов Военного совета фронта. Летала на отражение бомбардировочных налетов врага на охраняемые полком объекты, участвовала в воздушных боях над Воронежем, Курском, Касторной, Орлом.

За отличное выполнение боевых заданий командования на фронтах Великой Отечественной войны она награждена орденом Отечественной войны 2-й степени и медалями.

Демобилизовавшись из рядов Советской Армии, Зулейха возвратилась к себе на родину, в Баку. Сначала она работала инструктором Бакинского городского комитета партии, затем секретарем ЦК ЛКСМ Азербайджана.

В 1947 году Зулейха избирается депутатом Верховного Совета республики.

В 1952 году Зулейха Габибовна Сеид-Мамедова назначена Министром социального обеспечения Азербайджанской ССР.

В день 50-летия Международного женского дня за выдающиеся достижения в труде и особо плодотворную общественную деятельность Указом Президиума Верховного Совета СССР в числе других заслуженных женщин Советского Союза Зулейха Габибовна Сеид-Мамедова награждена орденом Ленина.

Софья Осипова, механик самолета.

«Технари»

В синем безоблачном небе показались самолеты. Один.. два… три, четыре… десять. Все! Значит, все благополучно. Весь техсостав, подняв кверху головы, следит за приближающимися машинами. Пожалуй, нет ничего радостнее для механика, как увидеть приходящую с боевого задания свою машину. Пусть с изрешеченными плоскостями, залитую маслом, но все же пришедшую на свой аэродром.

Легко коснувшись колесами бетонной площадки, самолет продолжает свой стремительный бег, потом резко разворачивается и рулит к стоянке. По рокоту мотора, по послушности на рулежке техник старается угадать о состоянии командира, об исправности машины. А она легкая, как стрекоза, плавно и быстро скользит по бетонной дорожке на своих чуть раскосых шасси. Последний хлопок мотора, и из кабины вылезает Оля Ямщикова. Увидев наш вопросительный взгляд, она не спеша снимает парашют и. улыбаясь, отвечает:

— Мотор работает хорошо, показания приборов нормальные. В общем все в порядке. Пришлось пострелять… Скажите Щербатюк (техник по вооружению), чтобы дополнили боекомплект.

Галя Горенинова, или, как мы ее называли между собой, Галка, уже успела накинуть на плоскость брезентовую дорожку трапа и ловко перехватить под носом у других подъезжающий «БЗ»{8}. Светлые тоненькие косички смешно торчат из-под берета, немного веснушчатое лицо ее светится от удовольствия.

Еще бы! Машина в порядке, командир доволен! Что надо еще технику? Наш командир не очень щедр на похвалы, но мы знаем, что скупые слова капитана Ямщиковой означают высокую оценку нашей работы.

— Заправляй! — кричу я Галке скорее по привычке, потому что Галка очень хороший моторист, прекрасно знает материальную часть, аккуратна и требовательна.

Пока льется в баки красноватый бензин, я быстро снимаю боковую щечку мотора, привычно ощупываю, крепко ли закручены все гайки, проверяю шплинтовку и контровку. Мотор дышит жаром, внутри еще булькает горячее масло, но ни одного потека. Аккуратно ставлю щечку на место, перехожу на другую сторону. У каждого механика своя манера и свой метод осмотра. Около каждой машины, словно муравьи, копошатся «технари» — так дружески, шутливо называют техников. Я уже под фюзеляжем самолета. Но что это? На капот сквозь отверстия бензосливных трубок медленными каплями падает масло. Галка уже заправила баки, посмотрела уровень масла и воды в баках и подсаживается ко мне. Что-то неладно… Необходимо быстрее снять капот, выяснить, где повреждение, отчего течет начинающее загустевать масло. Треснула ли труба маслопровода, порвался ли дюрит, насколько серьезно повреждение, и сможем ли мы быстро устранить его?

Мы почти не разговариваем. За время совместной работы каждый из нас прекрасно понимает друг друга без слов, по одному взгляду кивку головой, выражению лица Быстро работаем тряпками, старательно обтирая все трубы, так замысловато переплетенные под капотом. Руки жжет от еще не успевших остыть деталей, но нет времени ждать: надо немедленно установить причину и место течи.

— Здесь, — киваю я на вновь показавшееся на трубе масло и стараюсь разглядеть трещину.

— Нет, — говорит Галка, — смотри выше, капля падает оттуда, потом течет по трубе.

Я поднимаю голову, стараясь проникнуть как можно глубже в сложный лабиринт труб. Мы обе не замечаем, как тяжелые капли падают и растекаются по лицу. Ясно! Опять этот проклятый хомутик!

Галка уже тащит нашу походную «каптерку». В полку нет экипажа, который не имел бы личной «каптерки». В большой инструментальной сумке или в ящичке у «технарей» хранятся запасные гайки, хомутики, переходники, винты. Все это богатство аккуратно по сортам нанизано на проволочку. «Каптерка», как самый драгоценный груз, перевозится и охраняется техниками и все время старательно, любыми способами пополняется.

С трудом сбрасываю прикипевший на дюрите треснувший хомутик. Галка подает новый; она молча оттягивает масляную трубу, давая возможность пролезть моим рукам в нужное место. Я знаю, что руки ей нестерпимо жжет температура мотора девяносто градусов, а в лицо льется горячая струя масла, заливая глаза, рот, забирается за ворот гимнастерки. Но главное сейчас быстро устранить течь. Пять… десять минут… Все! Мы садимся прямо на перемазанную маслом землю. С удовлетворением смотрим друг на друга. Смешное зрелище представляем мы сейчас, но мы уже привыкли, и наши черные блестящие лица не кажутся нам комичными. Галка запускает мотор, а я, уцепившись за подмоторную раму, чтобы не сорвало ветром от винта, смотрю, не покажутся ли вновь предательские потеки. Нет, все в порядке! Мотор чист!

Теперь мы путешествуем за воздушным баллоном. Сжатый воздух для машины — это возможность запустить мотор, убрать шасси, перезарядить оружие, вести стрельбу. Большой, в 60 килограммов, баллон мы находим у самолета техника Нины Шебалиной. Взваливаем эту «игрушку» на руки и осторожно несем к себе. Нашу машину уже атакуют вооруженцы. Их главный — Мария Щербатюк, маленькая, коренастая, черноглазая девушка, быстро и четко дает указания Лиде Тереховой и Вале Абанькиной. Приятно смотреть, как они ловко и быстро вкладывают ленты, перезаряжают оружие. Казалось бы, у них не хватит сил поднять тяжелые зарядные ящики. Но как уверенно они работают, как сильны их руки, такие маленькие и хрупкие с виду!

— Ну, все в порядке, технари! — приветливо машет рукой Щербатюк. Машина готова!

Они складывают свои маленькие инструментальные сумочки, захватывают боекомплект и быстро бегут к следующей машине.

А в левом боковом щитке уже видна согнутая спина радистки.

— Как слышите? Как слышите? Я — Третий! Как слышите? Я — Третий. Перехожу на прием! Отвечайте!

Так, в упорном труде день за днем идет наша работа…

Бои на Волге

На аэродроме в Средней Ахтубе несколько авиационных подразделений. То и дело поднимается пыль с уже подмерзающей по утрам земли. Одна за другой устремляются в небо машины. Еще греет солнце, хотя наступил ноябрь. День приходит в напряженной работе. Поздними вечерами, хорошо прогрев машины и укутав их, как младенцев, ватными чехлами, уставшие, мы возвращаемся домой. Живем в двух километрах от аэродрома.

Завтра праздник 7 ноября. На душе празднично, несмотря на тяжелое положение на фронте. Верим, что враг будет разбит, и скоро.

В три часа ночи старший лейтенант Санинский, техник звена, поднимает нас по тревоге. Так хочется спать: ведь каких-нибудь три-четыре часа, как мы улеглись, — и вдруг вставать.

— Вставайте! На улице мороз; могут замерзнуть машины! — объясняет Санинский коротко.

Быстро одеваемся и выскакиваем на улицу. Резкий холодный ветер бьет в лицо, сбивает с ног. Идти можно, только низко пригнувшись.

Аэродром. Совершенно темно. На ощупь развязываем чехлы. Санинский уже успел подогнать автостартер и водозаправщик с горячей водой. Пытаемся запустить моторы. Но сжатый воздух только прокручивает винты. Нет ни одной вспышки, моторы остыли.

— Открыть радиаторы, спустить воду! — командует Санинский.

Бросаемся выполнять команду. Все понимают нависшую угрозу. Если вода в радиаторе замерзнет и прихватит «соты», то неминуемо лопнут их тонкие стенки, и машины выйдут из строя.

В темноте нащупываем водяные краны. Они покрыты легким налетом льда. С трудом открываем их. Надо еще открыть верхнюю пробку на водяном бачке.

Ветер срывает нас с плоскости. Шаг за шагом по ледяной корке пробираемся к капотам. Но как удержаться на верхнем капоте, как дотянуться до лопасти винта, чтобы зацепиться за него? Только скорей — ведь открытая машина стынет быстрее! Наконец-то бак открыт! Надо вновь набросить чехол, чтобы задержать остаток тепла в моторе. Но и это оказывается делом не легким: обледенелые тяжелые чехлы ветер рвет из рук. Бросаешь вверх один конец, а второй летит по ветру обратно и сбивает с ног. Три раза я сваливаюсь с плоскости на землю. Но вот, наконец, с помощью вооруженцев Щербатюк и Краснощековой мы набрасываем и застегиваем чехол. Подъезжает водозаправщик. Струи горячей воды, подхваченные ветром, льются на руки, брызгают в лицо, заливают одежду. Нина Шебалина лежит под радиатором и пробует воду — лить надо, пока не пойдет горячая вода. Под машиной образовалась большая лужа. Промокшая до нитки, Нина командует:

— Давай, давай еще — чуть теплая!

Мокрая рука примерзла к лопасти винта, за который я держусь, вторая рука ноет от напряжения, удерживая открытым пистолет водозаправщика.

— Нина! — кричу я. — Скоро ли? Нет больше сил. Я сейчас свалюсь!

— Не свалишься! — сердито отвечает она. — Мне тоже не удовольствие в луже лежать, уже и валенки промокли. Подожди немного, чтобы наверняка, сейчас буду закрывать!

Наконец бросаю пистолет и закручиваю пробку. Подключаем автостартер. Санинский садится в кабину сам. Со свистом раскручивается винт, вот уже не видно его маленьких блестящих лопастей. Вспышка, другая, выхлопы, похожие на выстрелы, — и оживший мотор заработал. Садимся на хвост, чтобы на больших оборотах машина не встала на винт. К ледяному ветру прибавился воздушный поток от ревущего мотора. Он прижимает нас к хвосту, рвет одежду, пронизывает насквозь. Сразу становится нестерпимо холодно, коченеет лицо. Мы покрываемся белой пленкой льда. Но машина спасена. Зачехляем ее и бежим помогать товарищам.

Уже брезжит рассвет, а мы еще боремся за последнюю машину, которая никак не хочет запускаться. Все мокрые, в покрытых коркой льда комбинезонах, с белыми пятнами на лицах и с содранными до крови руками, мы все-таки довольны: ни одной замороженной машины, ни одного потекшего радиатора.

К утру ветер стих Наша борьба кончается.

К самолетам бегут летчики, получившие боевое задание по прикрытию железнодорожного узла. Вот они уже в воздухе, выстроились в боевой порядок и взяли курс.

В нашем распоряжении часа полтора времени, можно привести стоянку и себя в порядок, а впереди большой, полный напряженной работы день…

Воронеж

Мы, девять механиков, выехали в Воронеж с передовой группой, полка. Наша задача — найти помещение, определить стоянки, подготовиться к приему и обслуживанию машин до прибытия всего техсостава.

Мы прибыли к месту назначения. Кругом сплошные развалины. Искореженные заводские корпуса. Только одно трехэтажное здание каким-то чудом уцелело — в нем мы и размещаемся. На вторые сутки в небе показываются наши «Яки». Снег совершенно рыхлый, под ним вода. Трудная задача — посадить машины в таких условиях. Приземляется первая машина — вверх поднимается водяной столб. Рулить невозможно. Колеса зарываются в снегу. Машина того и гляди станет на винт. Ничего не поделаешь, надо увеличить тяжесть на хвосте, не дать оторваться ему от земли. Ложусь на хвост. Ветер с силой прижимает к килю, впивается в тело. С головой обдает мокрым снегом. Трудно дышать. Хвост то и дело бросает то вверх, то вниз. Пожалуй, так чувствуют себя моряки, находясь на верхней палубе в сильный шторм.

Когда слезаешь с хвоста, то несколько минут не понимаешь, где ты и что с тобой. Уши, рот, нос забиты мокрым снегом. С одежды течет, как с неотжатого после стирки белья. Но надо встречать следующую машину.

Это были напряженные дни. Беспрерывные боевые вылеты. Едва успевали заправлять и осматривать машины, а по ночам ремонтировать. Девять механиков, три вооружение и два прибориста день и ночь на протяжении трех недель обслуживали все машины полка. Не было ни одного случая отказа материальной части по нашей вине. Одна машина в воздухе, другая садится, третья осматривается и заправляется. Освободился человек, сейчас же бежит помогать товарищу. И снова вылет, и снова быстро осматривает и заправляет машину техсостав. Еще не успев остыть, она вновь поднимается в воздух.

Было очень трудно. Мокрые, иззябшие, усталые и порой голодные, но бодрые и жизнерадостные, вечно не унывающие «технари» успешно справлялись со своими обязанностями.

Рядом, совсем близко проходит фронт, и части Советской Армии развивают новое мощное наступление. И в этом огромном деле освобождения советской земли участвуют в боях на подготовленных нами самолетах наши боевые подруги — летчицы.

Каждый сбитый самолет — это успех всего коллектива полка, результат четкой, слаженной работы всех служб и подразделений. Большая заслуга в этом и технического состава, ночью и днем, в сильные морозы и проливные дожди, в пургу и жару готовящего к вылету самолеты. Даже самый опытный летчик не всегда может уловить неисправности в машине. Он слышит ровный гул мотора, ощущает послушные его руке рули управления, видит нормальные показания приборов. Он улыбается из кабины «технарям», приветливо поднимает руку, прося старта. Он доверил свою жизнь, успех боевого задания, целость самолета техническому составу — своим боевым наземным друзьям, чьи сердца бьются рядом с его сердцем, радуются его успехам, переживают его неудачи.

Вот она, маленькая зеленая птица, мощным гулом мотора сотрясая воздух, рванулась со старта и, стремительно набирая скорость, вдруг легко и плавно оторвалась от земли. Минута — убраны шасси, еще минута — боевой разворот, и самолет, превращаясь в маленькую точку, тает в небе…

Только вчера, когда солнце уже скрылось за горизонтом и сумерки надвинулись на летное поле, ты прилетела с боевого задания — штурмовки немецких колонн, едва добравшись на изрешеченной пулями машине. Разбиты рули управления, пробит маслобак, и с плоскостей тяжелыми, красными, как кровь, каплями стекает бензин.

Какой огромной силой воли надо обладать, чтобы благополучно привести искалеченную машину. Ты уже спишь, устав от трудного и напряженного дня, набираясь новых сил на завтра, а техники в эту холодную, ветреную ночь всем звеном возвращают машину в строй.

Машина готова! Закрываются последние лючки, а наверху еще копошатся вооруженцы. Они отлаживают синхронность работы пулеметов.

— Ну, как дела, щелчки? — Так в шутку зовем мы вооруженцев. — Скоро кончите копаться? Уже солнце встает!

— Сейчас будет готово: ленту вставляем! — отзываются дружные голоса.

— Ну, ну! Аккуратней, смотрите, чтобы не как на «девятке»!

И у всех в памяти встает случай, когда однажды в смертельной схватке с «мессерами» на одном нашем самолете отказал пулемет из-за неправильно, с перекосом, вставленной пулеметной ленты. И только безотказно работавшая пушка спасла жизнь летчицы.

Щелкают последние замки на верхнем капоте мотора. Усталые, но довольные дружной стайкой идут «технари» к своему домику, чтобы за считанные минуты до начала нового летного дня умыться и привести себя в порядок. А с первыми лучами солнца в кабину сядет летчица и уверенно поведет машину в бой.

На вынужденной

Самолет сел на вспаханное поле. Летчица Саша Акимова в погоне за фашистским разведчиком далеко ушла от аэродрома, и на обратный путь ей не хватило бензина.

На вездеходе, забрав с собой необходимый инструмент, запчасти и бочки с бензином, мы едем к месту посадки. Немного волнуемся: в первый раз мы с мотористом Галей Горениновой уезжаем от аэродрома, где в случае чего придут на выручку, посоветуют и помогут товарищи, а тут жизнь летчика, судьба машины зависит только от нас, от нашего умения. Наконец мы увидели одиноко стоящий на узкой полоске луга самолет. Нас встречает колхозница, вооруженная старой заржавленной берданкой.

— Это вы, девочки, будете машину чинить? — недоверчиво, с опаской спрашивает она нас. — Тут мужику с этой штукой справиться трудно, а вы такие махонькие. — Она сокрушенно, со вздохом осматривает наши и впрямь не очень внушительные фигуры.

— Ты не смотри, тетка, что они малы, они молодцы, любую машину наладят, — заступается за нас шофер вездехода.

— Ну, ну! Вы, девочки, не стесняйтесь, мы еще баб покличем, если что тяжелое поднять надо. Мужиков-то нет, а бабы пока в деревне не перевелись. Мы мигом!.. Летчица-то ваша — геройская девка, какую машину водит! А немца-то подстрелила. Он задымил, видать по всему, недалеко улетел, проклятый. И не побоялась она на сырую землю сесть! В прошлом году немец один тоже хотел здесь сесть, да вдребезги побился, а наша-то ловчей — машина совсем исправная, только крылышки погнулись, — показывает она на лопасти винта.

Мы тщательно осматриваем машину, ощупываем и проверяем каждый узел, а колхозница неотступно следит за нами и рассказывает о своей жизни во время оккупации. Машина действительно посажена без поломок. Необходимо сменить только винт и заправить.

Начинаем работу. В нас обеих не больше ста двадцати килограммов. Это как раз тот вес, который необходимо приложить к ключу, чтобы отпустить, а потом затянуть гайку, крепящую винт.

— Раз, два — взяли! — подбадривая себя криком, пытаемся отвернуть гайку.

Но не тут-то было! Теория одно, а практика другое.

— Да… — многозначительно, почесывая затылок, говорит шофер. — Даже на миллиметр не поддалась, проклятая! Может, в деревню сходить, колхозниц позвать? — И он вопросительно смотрит на меня.

— Попробуем пока сами. А то скажут: приехали, а сделать ничего не могут. Отвернуть самим нужно, а вот снять винт позовем.

Мы остаемся вдвоем. Шофер и колхозница ушли в деревню позаботиться о ночлеге и сказать Акимовой о нашем приезде.

— Трубу бы какую-нибудь найти, плечо увеличить на ключе — может, пошло бы, — растерянно шаря по ровному полю взглядом, говорю я.

— Может, кувалдой стукнуть? — спрашивает Галя. — Конечно, это не положено, но что делать?

Она влезает на верхний капот и вдруг кубарем сваливается оттуда с криком; «Нашла, нашла!» — и бежит в поле.

Через несколько минут она возвращается с длинной железной трубой, вероятно оставшейся от какой-то сельскохозяйственной машины. Вставив в нее ключ гайки, мы с плоскости одновременно рывком виснем на ней. «Раз!» — не вышло. Опять взбираемся на плоскость и опять летим вниз. Наконец гайка поддалась. Теперь демонтаж идет быстро. Деталь за деталью аккуратно раскладываем на чехле. Можно снимать винт и ставить новый, но он очень тяжелый. Нам одним не справиться. В это время к нам подходят радостная Саша Акимова, шофер и несколько колхозниц. Все дружно снимаем погнутый винт. Работа спорится.

Поздно вечером мы окончательно заканчиваем монтаж винта, еще раз тщательно проверяем работу мотора. Машина готова!

Завтра утром мощный рокот мотора разорвет тишину, и машина уйдет на выполнение новых боевых заданий. Мы хотя и здорово устали, но очень довольны: наше самостоятельное задание успешно выполнено.

Житомир

Солнце уже повернуло на весну. Снег стал серым и пористым. Наша промасленная одежда тоже оттаивает. Куртки и рукавицы блестят и делают пятна на всем, к чему ни притронешься. Все же настроения это нам не портит весной легче работать. Но вдруг однажды солнце закрылось черными тучами, поднялся сильный ветер, и с неба сплошной лавиной посыпал снег. Трое суток не работал аэродром. Мы грустные лежим на койках. Что с машинами? Совершенно невозможно пробиться на аэродром. На четвертые сутки пурга утихает.

— Подъем! Выходи строиться! — раздалась привычная команда.

Заслушиваем приказ. В голосе командира чувствуется тревога.

Необходимо как можно быстрее очистить взлетную площадку и машины от снега. Фашистские бомбардировщики уже пытаются бомбить железнодорожный узел.

Пробиваемся к аэродрому. Сплошной сугроб снега, а не аэродром. На поле уже работает весь личный состав БАО — батальона аэродромного обслуживания.

Начинаем откапывать машины и делать проход к основной взлетной полосе. Прошло часов пять-шесть. Все мы давно без тужурок и варежек От всех валит пар, руки покрылись мозолями. А сделано еще так мало: откопали лишь самолеты, а впереди еще сплошное поле нетронутого снега. Обед, два часа на отдых — и снова аэродром. День сменился вечером, вновь короткий отдых — и снова работа. Сутки… двое… Мы потеряли счет времени. День и ночь — все смешалось. Глаза слезятся от яркой белизны. Мы уже очищаем взлетную площадку, шаг за шагом открываются бетонные плиты дорожки, но уже не хватает сил разогнуть спину, нет мускула на теле, который бы не ныл и не просил отдыха, и в голове сплошной гул. Но вот все! Первая машина, освобожденная из плена, поднимая клубы снежной пыли, вырулила на взлетную площадку, за ней другая, третья… Самолеты пошли на боевое задание!

Зоя Малькова, механик самолета. Из московского авиационного

— Опять пришли! — сердито сказал плотный, уже немолодой комиссар райвоенкомата, увидев в дверях трех девушек.

Он разговаривал с ними уже не первый раз, знал, что они студентки Московского авиационного института и просят отправить их на фронт.

— Ну куда я вас пошлю? — продолжал военком, проводя рукой по усталым глазам. — Что вы там будете делать? Там бойцы нужны! Понимаете? Бойцы!..

— А мы и есть бойцы! — смело наседала Аня Шахова, широколицая, с каштановыми вьющимися волосами девушка. — Мы ведь альпинисты, трудностей не боимся. Мы все умеем: ходить по пятьдесят километров в день, стрелять из винтовки, водить мотоциклы, спать в снегу.

— Нет, не могу! Когда нужно будет, вызовем вас, — отрезал военком и взялся за бумаги, дав понять девушкам, что разговор окончен.

В суровые, полные тревог дни октября сорок первого года, когда над Москвой нависла серьезная опасность, девушек, наконец, вызвали в комитет комсомола института.

— Не раздумали идти на фронт? — обратился к ним секретарь. — Тогда поезжайте сейчас же в ЦК комсомола, получите назначение.

Так девушки, студентки авиационного института, оказались в части, формируемой Мариной Расковой, и составили группу ответственного звена в авиации, имя которому — механики самолета. Работа механика кажется на первый взгляд будничной, не героичной, но это не совсем так. Успех боя зависит не только от мужества и мастерства летчика, но в значительной степени от знаний механика, его умения и сноровки.

…Раннее утро. Темно. Сильный ветер сбивает с ног. Сухие снежинки, как иглы, впиваются в лицо. Около самолета, в ватных брюках и куртках, хлопочут девушки. Меховые шапки надвинуты на самый лоб. Трудно узнать в этой одежде изящную Шуру Эскину или модницу Валю Скачкову. Скоро начнутся полеты, а самолет неисправен. Неладно с масляной системой. Конечно, можно бы и не торопиться, ведь полеты-то учебные.

— Ну, а если бы это случилось на фронте? — сердится Нина Шебалина. — Мы возимся, а фашисты нас ждут? Так, да?..

И опять (в который раз!) снимается помпа, проверяются трубы, затяжные гайки. Мороз. Ветер пронизывает до костей, руки примерзают к металлу.

— Не могу больше! — шепчет Галя Буйволова, пряча в карманы вспухшие руки с кровавыми ссадинами. Крупные слезы катятся по щекам.

Невольно вспоминаются обидные иронические реплики летчиков; «Женщина-механик на истребителе? Глупости! Это невозможно!»

От Батуми до Сухуми, ай-яй-яй!

От Сухуми до Батуми, ай-яй-яй!

— раздается задорный голос Вали Кислицы. Песню подхватывают остальные девушки. И вот уже нет усталости. Глядя на улыбающиеся лица подруг, сразу забываешь распухшие руки и мороз, откуда-то снова берутся силы.

«Тяжело в ученье, легко в бою», — эти слова Суворова мы вспоминали не раз.

Много лет прошло с окончания войны. Уже забываются некоторые события, стираются отдельные подробности. И единственное, что осталось в памяти свежим, — это Сталинград. Стоит закрыть глаза — и встает тяжелое дымное облако, которое постоянно висело над городом, блеклое солнце, выжженная степь.

В памяти остался даже тот специфический запах — смесь дыма, сожженной травы и пороха.

Работать нашей эскадрилье пришлось в составе мужского полка. И опять вначале косые взгляды, иронические улыбки, насмешки.

— Не требуется ли помощь, мадемуазель? — насмешливо-галантно склоняется какой-то механик перед Валей Скачковой, которая безуспешно пытается подвинтить «неуловимую» гайку.

— Нет, пока не требуется! — холодно отвечает Валя, и от ее злости гайка сразу же становится послушной.

Лед недоверия был сломан очень скоро и просто. Над полем взвилась ракета. Тревога! Заработали моторы. Сейчас взлет! Но одна машина неподвижна. Насмешник механик, сидя наверху, лихорадочно закручивает пробку бензобака. Нервничая, он никак не попадет в нарезку, а летчик что-то гневно кричит из кабины. Секунда опоздания — и тысячи бомб упадут на город, беззащитными перед лавиной вражеских самолетов останутся наши солдаты в окопах. Секунды решают успех операции.

Мгновение — и Шура Эскина на верху самолета, плечом отодвигает механика и быстро завинчивает пробку. Проводив машины, механики окружают неудачника и Шуру, весело смеются, шутят и как-то негласно принимают в свой состав механиков-девушек.

На Сталинград фашистское командование бросило крупные силы авиации. Часами не прекращались над городом воздушные бои. Вылет следовал за вылетом лишь с небольшим интервалом для заправки самолетов. Здесь от механиков требовалась исключительная четкость. В считанные минуты надо осмотреть и заправить самолет, подготовить к вылету. Девушки работали слаженно, помогая друг другу. Не прекращали работу даже тогда, когда аэродром подвергался бомбежке. Помню, после одной бомбежки нас строго отчитал комиссар полка:

— Вы почему не уходите в убежище? Это что за геройство?

— Да очень далеко от нас бомбоубежище, товарищ комиссар, — отвечали мы смущенно. — Да и бомбы-то мелкие.

Даже ночью, когда полевой аэродром затихал на несколько часов, механики продолжали свою работу. Спали по два-три часа в сутки, не раздеваясь. Трудная фронтовая обстановка закалила нас. Все стали опытными механиками. В наши самолеты уже безбоязненно садились самые недоверчивые из летчиков.

И все-таки суровые механики, с обветренными лицами, загрубевшими руками, в брюках оставались девушками. В редкие часы отдыха мы забирались под стог сена, и начинались задушевные девичьи разговоры. Мы знали друг о друге все. Мы жили одними чувствами, одними мыслями, одними желаниями.

Закончилась война. Многие из нас вновь вернулись в институт, успешно закончили его и ныне плодотворно трудятся на заводах, в конструкторских бюро, научно-исследовательских институтах.

Прошло много лет. Прибавилось на лице морщинок, у некоторых появилась первая седина. Но, как и прежде, молоды и порывисты души «механиков». И нет ничего крепче и неизменнее, чем дружба, сплотившая их более двадцати лет назад.

Ю. Штейн.

Белая лилия (Очерк)

— Так, значит, он отказывается отвечать? — еще раз переспросил переводчика майор и задумчиво посмотрел на пленного. — Ну что ж, доставим ему такое удовольствие — пригласим сюда его последнего воздушного соперника…

Усталое лицо майора осветилось на миг озорной улыбкой. Его юный ординарец быстро оценил обстановку и, понимающе кивнув офицерам, выбежал из землянки.

В помещении воцарилась непривычная тишина, прерываемая лишь монотонным сопением пленного немецкого летчика. Этот прославленный воздушный ас, только что совершивший парашютный прыжок с ввинтившегося в штопор горящего самолета, никак не мог освоиться с мыслью, что все уже кончено. Произошло это так неожиданно, сбит он был так дерзко и смело, что действительно трудно было опомниться. Но, надо отдать справедливость, внешне он ничем не выдавал своего душевного смятения и сохранял позу полнейшего безразличия. Выдавали его лишь беспокойно бегающие глаза — в них он не смог упрятать внезапно подкравшегося и незнакомого прежде чувства обреченности, страха… Но кто же он, этот чертовски отважный русский летчик, так ловко сразивший его неуловимый «мессер» и в одно мгновение перечеркнувший всю его многообещающую карьеру?..

Легкий хрустящий топот приближающихся шагов прервал эту становившуюся уже тягостной тишину. Вот каблуки простучали по ступенькам, и в дверь землянки вместе с отрезвляющей струей холодного воздуха вбежала невысокая белокурая девушка в летном комбинезоне. С трудом переводя дыхание, она смущенно поправила выбивающуюся из-под белого лайкового шлема золотистую прядку волос и приготовилась к докладу.

— Гвардии младший лейтенант Литвяк по вашему приказанию…

Сидевшие рядом офицеры штаба помешали закончить эту привычную уставную фразу. Каждому хотелось сказать ей сейчас что-то доброе, ласковое, по-солдатски тепло поздравить ее с успехом.

Майор добродушно указал на табуретку. И тут только она смогла как следует разглядеть свою сегодняшнюю «жертву». «Вот он какой!» Надменно-самоуверенный, статный, с седеющей густой шевелюрой и подчеркнуто небрежной осанкой. Явно стараясь не терять самообладания, пытливо разглядывал окружающих. А она впервые так близко, в спокойной «земной» обстановке смотрела в лицо своему противнику. Признаться, ей давно хотелось вот так, как сегодня, взглянуть в глаза хоть одному из тех молодчиков, с кем сводит ее в небесных схватках фронтовая судьба. И вот он здесь, в двух шагах.

Сразу поразили солидность и «спокойствие» пленного. А несколько крестов и медалей, видимо, свидетельствовали о его боевых заслугах.

Пытаясь разобраться в происходящем, немец остановил взгляд на молоденькой летчице, только что вошедшей в землянку и сразу ставшей центром внимания. Сознание пронзила тревожная догадка: «Эта девчонка? Не может быть!..»

— Да, да! Это ваш недавний соперник, — спокойно подтвердил переводчик.

— Большего унижения не могли придумать! — вскипел оскорбленный летчик. — Это нелепость, и я требую доказательств!

Тогда по просьбе майора девушка напомнила немцу только им двоим известные подробности воздушного поединка. Сомнений не оставалось. Все ясно. С гордого лица многоопытного, избалованного победами фашистского аса сползла маска деланного хладнокровия. Он с уважением посмотрел на юную русскую летчицу и молча опустил голову.

Ее звали Лиля. Само имя, простое и в то же время исполненное легкости и изящества, как-то совпадало с ее внешностью. Юное, чуть загорелое лицо светилось добротой и душевной отзывчивостью. Широко открытые серые глаза, с девичьей чистотой глядящие на мир, часто загорались озорной смешинкой. «Наша Лиля», — ласково называли ее однополчане.

В редкие моменты затишья, по вечерам, когда в столовой раздвигали столы и штабной писарь Витя Мельников растягивал мехи баяна, около Лили собирались ее боевые друзья, истосковавшиеся по дому пилоты истребительного полка. Нежная и застенчивая, она напоминала далекую и милую сердцу сестренку. И когда летчики получали письма от своих семей, то спешили прочесть их Лиле, показывали фотографии жен и ребятишек, украдкой, как это делают мужественные и сильные люди, немного смущающиеся проявления своих чувств.

Но они знали и другую Лилю — волевую, решительную и бесстрашную. Прославленные герои, ценящие людей прежде всего по их боевым делам, не колеблясь, приняли ее как равную в свою семью. А те, кому довелось видеть Лилю «в работе», восхищались ее поистине виртуозной техникой пилотирования, мастерским ведением воздушного боя — и это вызывало у них чувство особого, профессионального расположения к ней.

* * *

Так уж случилось, что день рождения Лили совпадал с Днем Воздушного Флота. По этому поводу дома частенько шутили: «Да ей на роду написано быть летчиком».

Кто знает, может, эта невзначай брошенная кем-то шутка и заронила в сознании девочки интерес к летной профессии: так или иначе, но к четырнадцати годам Лиля уже твердо определила свое призвание. В аэроклуб можно поступить лишь через два мучительно долгих года. Неужто сидеть сложа руки и ждать «совершеннолетия»! И в день начала занятий она направилась в аэроклуб. Будь что будет!..

От старинного кирпичного флигеля на Новослободской, где жила Лиля с матерью и младшим братишкой, до районного аэроклуба не более десяти минут хода. Но в этот вечер она машинально сворачивала в попадающиеся закоулки, петляла по малознакомым улицам и площадям… Она провожала долгим ревнивым взглядом встречавшихся по пути рослых девчат и, разглядывая себя в стекла витрин магазинов, досадливо кусала губы: «И в кого я таким карапетом уродилась?»

К началу вечерних занятий она, конечно, не успела. У аэроклуба почти безлюдно. Но вот в вестибюль вбежала оживленная группа парней. Ясно было, что это опоздавшие на лекцию курсанты. Недолго думая, Лиля ринулась вслед за ними.

— Стоп, дочка, здесь не Дом пионеров, — преградил ей дорогу усатый вахтер и строго указал на выход.

Оставался еще один, запасной, ход со двора. Подошла, пугливо озираясь вокруг, заглянула в слабо освещенный тамбур лестничной клетки, но тут словно из-под земли выросла внушительная фигура пожарника, и перед самым ее носом захлопнулась дверь.

Из этого столкновения Лиля сделала вывод: действовать надо умнее и осторожнее. На следующий вечер она незаметно замешалась у входа в группу курсантов, благополучно миновала усатого вахтера, а еще через несколько минут, забравшись в угол последнего ряда, уже трепетно слушала преподавателя. Слушала, изредка понимающе кивала головой — кое-что ей было уже знакомо.

Время шло. Лиля продолжала «зайцем» посещать занятия аэроклуба. Усатый вахтер оказался не таким уж грозным и скоро «перестал замечать» ее в толпе курсантов.

Однажды, когда один из курсантов не смог ответить на вопрос: «О чем говорит кривая Пено?» — Лиля не выдержала, подняла руку: «Разрешите, я». И, к удивлению присутствующих, бойко и обстоятельно ответила на вопрос.

С того дня посещение Лилей аэроклуба приняло полулегальный характер.

А дома ждали школьные уроки, привычные обязанности по хозяйству. Летное дело было занятием «без отрыва от производства», и в семье об этом могли лишь догадываться. Не то чтобы Лиля стеснялась этой своей привязанности, да и не привыкла она таиться от матери Просто не хотелось говорить раньше времени, пока еще ничего не добилась и числилась в аэроклубе на «птичьих» правах.

Но вот с теорией покончено. Курсанты выехали на аэродром. А с ними, конечно, и Лиля.

Она усердно помогала мотористам «чистить хвосты», донимала их всевозможными вопросами и втайне мечтала о полетах.

Инструктор Женя Ульянов знал всю Лилину историю и очень сочувственно к ней относился. Как-то он и предложил Лиле слетать с ним в зону. Эти счастливые случаи участились. Пассажир оказался весьма любопытным и втихомолку осваивал второе управление.

Через некоторое время Лиля уже могла довольно уверенно вести машину по кругу.

И, наконец, настал момент, когда она объявила домашним о своем первом самостоятельном полете.

* * *

Война застала Лилю на подмосковном аэродроме. Позади с отличием оконченная десятилетка, полгода напряженной учебы в Херсонской летной школе. И вот она уже в роли инструктора аэроклуба сама готовит кадры будущих летчиков.

Небо Москвы все чаще тревожат вражеские бомбардировщики. Аэроклуб получает распоряжение об эвакуации в Уфу. Для Лили это было полной неожиданностью. Перебазироваться в глубокий тыл, еще дальше от фронта, от родной Москвы! И именно тогда, когда чуть ли не каждое утро с бессильной яростью наблюдаешь, как рвутся к столице самолеты со свастикой.

Разговор с начальством о переводе в воинскую часть и на этот раз оказался бесполезным. Оставалось, кажется, одно — ехать с аэроклубом в Уфу. И как раз в эти дни подготовки к отъезду Лиля узнает от своей давней подруги Раи Сурначевской удивительную весть: по распоряжению Главного Командования формируется боевая женская авиагруппа!

Это событие и решило дальнейшую судьбу Лили — с той поры военного летчика-истребителя Литвяк.

Команда «Становись!» мигом выводит из задумчивости. Построив новичков в шеренгу, командир эскадрильи Вера Ломако зачитывает лаконичный приказ: «К вечерней поверке всем коротко постричься!»

Прощайте косы, модные прически, прощай вольная гражданская жизнь с ее привычным домашним уютом, материнской заботой и лаской.

…Первая учебная тревога. Все, кроме дневальных, погрузились в глубокий, казалось, беспробудный сон. И вот среди ночи раздается пронзительная команда дежурного:

— Боевая тревога, подъем!

Летчицы быстро вскакивают, одеваются и выстраиваются. Но… в каком виде? Кто схватил впопыхах чужую гимнастерку. Кто успел надеть только брюки, и все — сапоги на босу ногу.

А вообще-то девчата довольно быстро привыкли к суровому армейскому быту, и подобные казусы отошли в область шутливых воспоминаний. Летное поле Энгельского аэродрома не знало покоя ни днем ни ночью. Будущие истребители, пилоты пикирующих и ночных бомбардировщиков с завидным упорством осваивали сложную военную технику.

Вся жизнь Лили в эти недели и месяцы была подчинена единственной цели: как можно скорее приручить эту грозную для врагов машину, каким был в то время быстроходный «Як». И лишь беспокойные думы о матери, оставшейся с братом Юриком в родной и теперь такой далекой Москве, наводили порой грусть и уныние. В письмах домой Лиля делилась с матерью своими самыми сокровенными мыслями:

«…Уходит сегодня старый год. Что ждет нас в новом, сорок втором? Так много интересного впереди, так много неожиданностей, случайностей. Или что-то очень большое, великое, или все может рухнуть и пойти обычным чередом спокойной мирной жизни — такой, как живут все мирные грешники. Я, конечно, за то, чтобы пожить лучше немного, но не так, как жили наши бабушки. Вот и Чапаев в сказке одной рассуждает про орла и ворона. Пусть Юрка почитает…» Зрелость патриотических чувств еще сочеталась у нее с наивной романтикой юности.

Письма эти, нежные и грустные, тревожные и восторженные, задорные и немножко смешные, навеяны разным душевным состоянием, но все они привлекают неподдельной искренностью, чистотой, благородством сильного и чуткого к правде характера. Есть в них и такие бесхитростные девичьи строки: «…Прибыли на станцию Анисовка, или «Прощай, молодость!», как ее прозвали девчата, потому что мы здесь совершенно одни. Комары до того закусали, что лицо стало четырехугольным, — хорошо еще влюбляться не в кого… Сидим в самолетах с закрытыми чехлами, но уж лучше в духоте, чем быть съеденными. Немцы, сюда не летают. Девчонки говорят: «Нас боятся…»

И вот, наконец: «Можете меня поздравить — вылетела самостоятельно на «Яке», с оценкой «отлично». Исполнилась моя долголетняя мечта. Можете считать меня «натуральным» истребителем. Очень довольна…»

А осенью 1942 года в составе четырех женских экипажей Лиля вылетела в один из истребительных полков, защищавших подступы к большому приволжскому городу.

И началась настоящая боевая жизнь!

Немцы бросили к Волге огромную воздушную армию. Они яростно бомбили передний край нашей обороны, прижимали к земле пехоту, пытаясь использовать свое численное преимущество. В приволжском небе то и дело разгорались ожесточеннейшие сражения.

Некогда было раздумывать и осваиваться с новой обстановкой. Полк нес большие людские потери. И Лиля с ходу включилась в работу.

…Это был ее первый вылет на прикрытие города. Вражеские самолеты непрерывно эшелонами штурмуют наши боевые порядки. Ведущий замечает звено «фокке-вульфов» и немедленно его атакует. Лиля устремляется за ведущим и настолько сближается с фашистским истребителем, что кажется: еще мгновение и машины со страшной силой столкнутся в воздухе. Немец не выдерживает напряжения лобовой атаки и резко меняет курс.

— Струсил, гад!.. — Она яростно жмет на гашетки и сбивает его меткой очередью.

Но бой не кончен. Рядом дерутся ее товарищи. Командир эскадрильи Рая Беляева атакует противника. В разгар боя у нее кончились патроны, пулемет замолк. Лиля бросается на помощь: несколько коротких очередей — и «мессер», объятый пламенем, врезается в землю.

Две победы в одном бою! — такому началу мог позавидовать любой опытный летчик.

Проходит всего лишь несколько дней, и она отличается еще в одном памятном воздушном сражении с четверкой самолетов «дорнье». В этом неравном бою две вражеские машины были сбиты ею в паре с ведущим.

Ветераны 73-го истребительного полка успели привыкнуть к героизму своих товарищей. Но кто мог ожидать от этой застенчивой, нежной и хрупкой с виду девушки таких блестящих качеств прирожденного воздушного бойца! Не зная страха и усталости, она выполняла опаснейшие задания: летала на штурмовку, прикрывала атаки наземных войск, вклинивалась в ряды вражеских бомбардировщиков, заставляя их беспорядочно сбрасывать свой смертоносный груз…

Далеко по фронту разнеслась весть о беспримерном сражении четверки наших «ястребков» с 29-ю фашистскими самолетами. «Яки» прикрывали с воздуха наступающие наземные части. На подходе к району прикрытия ведущий, командир полка Баранов, замечает 12 вражеских машин и покачиванием крыльев дает сигналы к атаке. Два немецких самолета, с первой атаки подбитые Барановым и Литвяк, обреченно закувыркались в воздухе, остальные, не выдержав натиска, рассыпались в стороны. В это время появились еще 17 вражеских бомбардировщиков. Команда ведущего — и четверка устремляется прямо на них, ломая боевой порядок группы. Один из «юнкерсов», подожженный Лилей, падает вниз, другого добивают ее товарищи. Не выпуская инициативы боя, четверка «Яков» обратила в бегство вражескую колонну. Бой кончен — и как раз вовремя: горючее на исходе. Баранов командует «топать домой», и славная четверка без единой пробоины возвращается к месту базирования.

В марте сорок третьего года газета «Правда» сообщила советским читателям об очередном подвиге младшего лейтенанта Лили Литвяк. Вот подробности этого боя.

Тяжелые свинцовые облака повисли над степью. Летчики, дежурившие у своих самолетов, подозрительно посматривают вверх. В такую погоду можно ожидать всяких сюрпризов. И вот красная лента сигнальной ракеты прорезала темноту неба. Взревели моторы наших машин. Одним из первых взмыл ввысь истребитель Лили Литвяк. Пробив толстый слой облаков, Лиля сразу заметила противника. Немцы шли нагло, уверенно, большой группой. Лиля с ходу атаковала головную машину. И тут же трасса пулеметной очереди прошла у ее крыла: справа заходили два «мессера». Энергичный разворот — и перекрестье прицела легло на вражеский истребитель. Вдруг острая боль пронзила ногу, перехватило дыхание; перед глазами замелькали огненные точки. Крупные, соленые слезы покатились по щекам. Но это длилось лишь какие-то секунды. Через мгновение, стиснув зубы и сжав ручку управления, Лиля разворачивала самолет для новой атаки. Еще одно усилие, длинная очередь по врагу — и нет больше сил следить за горящим фашистом. Теперь скорее идти на аэродром. Хватило бы сил! Вдруг мотор начинает работать с перебоями, а вскоре и вовсе глохнет… «Неужто не дотяну?..» Но вот уже аэродром: привычный толчок — и изрешеченная машина, дав солидного «козла», довольно благополучно приземляется.

Товарищи бережно вынули потерявшую сознание Лилю из кабины. Рана оказалась серьезной. Командование направляет Лилю Литвяк в московский военный госпиталь.

Как только рана закрылась, она добивается досрочной выписки и, несмотря на соблазн погостить в родном доме, спешит в свою часть, действующую уже в районе Ростова.

Полковые товарищи устроили ей теплую встречу. Кое-кого она уже не застала в живых. И тут по-настоящему осознала Лиля истинную ценность суровой фронтовой дружбы.

Самой близкой подругой Лили была Катя Буданова. Пережитое еще теснее сплотило девушек, помогало и на земле и в воздухе переносить жестокие будни войны. И вот в одной из жарких воздушных схваток, разгоревшихся летом в небе Донбасса, героически гибнет Катя Буданова, а вместе с ней и командир полка Николай Баранов. Казалось, еще ничто в жизни не причиняло ей столько душевной боли, как это горестное известие. А судьба тем временем готовила ей еще один страшный удар.

Лиля часто летала в паре с отважным летчиком и чудесным человеком, Героем Советского Союза калужанином Лешей Соломатиным. Здесь, на фронте, и полюбили они друг друга нежной и чистой любовью. Они мечтали о будущем, строили трогательные жизненные планы. И сознание большого личного счастья придавало им новые силы. Увеличивался счет сбитых Лилей самолетов, ее наградили вторым орденом Красного Знамени, присвоили звание лейтенанта и назначили командиром звена.

Но не суждено было сбыться ее светлым девичьим мечтам. Над своим аэродромом на ее глазах гибнет в бою Алексей Соломатин. И каким же нужно было обладать мужеством, чтобы не выйти из строя, не согнуться от тяжкого горя, безжалостно свалившегося на ее хрупкие плечи!..

И Лиля ведет свое звено на самые опасные участки боя. Вести о подвигах отважной летчицы разносятся по Южному фронту. Армейская газета посвящает ей целые полосы. Но Лиля остается по-прежнему скромной и застенчивой девушкой, только ее добрые серые глаза уже редко сверкают улыбкой, горе притушило в них озорной огонек.

В одном из июльских сражений Лиля подбивает вражеский бомбардировщик и, продолжая преследование, пытается его добить. На помощь удирающему приходит истребитель. Разгорается бой, финал его обычный — еще одним фашистом становится меньше. Это был двенадцатый сбитый ею самолет. В этом бою Лиля опять получила ранение. Командование решает освободить ее от полетов хотя бы на несколько дней.

— Сейчас не время отдыхать, рана не опасная, — упрямо заявляет она командиру полка и готовится к очередному заданию.

Наблюдая, как поднимается в воздух зеленокрылый «ястребок» с белой лилией, любовно нарисованной на фюзеляже, товарищи нежно напутствуют:

— Счастливого пути, Лилия! Боевой удачи!..

И вот однажды, в один из жарких августовских дней сорок третьего года, Лиля не вернулась с задания. Неизвестны подробности последнего боя. Ее ведомый успел лишь заметить, как рванулась она к тройке вражеских «мессеров» и исчезла в тумане надвинувшихся облаков.

…Словно мгла окутала аэродром. Сосредоточенны суровые лица бойцов. Даже они, презиравшие смерть и десятки раз видевшие ее в бою, на этот раз не выдержали: кое-кто смахнул с обветренных щек скупые мужские слезы…

«Ее смерть — потеря для всей истребительной авиации, — писали матери Лилины однополчане. — За нее дорого заплатят враги. Сейчас мы только с боя и через полчаса снова в бой. Клянемся вам, дорогая Анна Васильевна, что жестоко отомстим за вашу дочь и нашу любимицу — командира. Порукой тому наше гвардейское знамя, омытое кровью лучших наших товарищей».

Командование посмертно наградило ее вторым орденом Отечественной войны. В гвардейской авиачасти она навечно зачислена в списки героев. Политуправление Южного фронта распространило в войсках боевые листки, посвященные памяти погибшей героини. Вот их призывные заключительные строки: «Где б ни сражался ты, запомни светлый образ летчика Лили Литвяк как символ вечно немеркнущей молодости, как символ борьбы и победы».

* * *

Прошли годы. Зарубцевались раны войны, время притупило горечь утраты. Но в памяти Юры Литвяк не стерлись воспоминания одной удивительной встречи.

Это было в Москве осенью 1944 года. Учащиеся районной музыкальной школы давали в офицерском госпитале шефский концерт. Среди выступавших был и Юра Литвяк. И вот в конце вечера, когда уже смолкли аплодисменты растроганных зрителей и ребята разбрелись по палатам, Юру подозвал к себе один из лежачих больных. Лицо его было забинтовано, возле койки стояли костыли.

— У тебя нет родных среди летчиков? — глухо спросил он Юру.

— Была…

— Лиля?..

— Да…

И раненый поведал мальчику о последнем сражении своего бывшего командира звена. Юра забыл уже многие подробности рассказа, помнится только, что в отчаянной схватке, кончившейся гибелью Лили, она успела поджечь еще два вражеских «мессера».

Кто знает — может, и дожил до наших дней этот тяжело пострадавший боец, назвавшийся Ястребовым. Быть может, дойдут до него эти строки и раскроется последняя страница короткой, но прекрасной жизни боевой комсомолки Лили Литвяк.

Машенька

В голубом небе четко виден круто пикирующий самолет. В то же мгновение на аэродроме взревели моторы, понеслась снежная пыль, и два краснозвездных истребителя прямо со стоянки ринулись в воздух наперерез фашистскому разведчику, пытавшемуся на спасительном фоне темного леса скрыться от преследования. Не делая разворота, с ходу истребители открыли огонь по противнику.

На командный пункт полка поступило сообщение: «Противник сбит, упал в квадрате…» Через несколько минут истребители делают победный круг над аэродромом. Машенька Батракова (крайняя справа), снимая парашют, с ярко блестящими глазами возбужденно рассказывает о подробностях этого молниеносного боя.

— Это им за разрушенный родной город, — в заключение говорит она, — за страдания отца и сестренки, оставшихся в оккупированном Красноармейске!

1960 год. Будапешт. Братское кладбище советских воинов, погибших в 1945 году за освобождение столицы Венгрии от фашистских захватчиков. У обелиска застыл строй венгерских пионеров, которые внимательно слушают рассказ ветерана войны, советского ученого Нины Словохотовой о боевых подвигах летчика-истребителя Маши Батраковой, сражавшейся и отдавшей жизнь за их родной город, за их счастливое и радостное детство.

Клавдия Панкратова, командир звена.

Разведчик уничтожен

Толпа босоногих подростков, ежась от предрассветной сырости и боязливо поглядывая на темные силуэты памятников, торопливо пробирается через кладбище. Скоро конец не близкому пути до рыбацкого поселка Опасное, расположенного на берегу Черного моря. От металлургического завода под Керчью, где живет наша семья, мы бежим с мешками и ведрами, чтобы поспеть к рассвету, когда рыбаки станут выбирать из моря сети, и серебристая керченская сельдь трепещущей массой покроет песчаный берег. Рыбы много, рыбаки работают быстро и ловко. Они разрешают нам наполнить наши посудины рыбой, и мы, счастливые и гордые, возвращаемся домой с добычей.

Трудные двадцатые годы. В семье работал один отец, потомственный рабочий Керченского металлургического завода. Мать, веселая и общительная женщина, изобретательно отыскивала дополнительные источники питания для нашей большой семьи. Мы, ребята, ее очень любили и с готовностью носились по ее заданиям. Ну, а уж иметь к обеду свежевыловленную сельдь было для нас настоящим праздником.

Беззаботные школьные годы проходят быстро. Настоящая моя трудовая жизнь начинается по окончании ФЗУ на металлургическом заводе, в прокатном цехе. Там меня приняли в комсомол. Захватывающими, интересными делами наполнилась жизнь: горячие споры на комсомольских собраниях, производственные рекорды и общее стремление учиться, осваивать новые профессии.

В 1935 году по путевке комсомола я поехала учиться в планерную школу. Первые короткие подлеты на учебном планере «УС-3» доставляли нам, учлетам, огромную радость. Постепенно полеты усложнялись: мы отрабатывали развороты, парили над горами, совершали дальние, по нескольку часов, полеты. Затем учеба в летной школе аэроклуба и в Херсонской школе инструкторов-летчиков.

По окончании меня направили в Магнитогорский аэроклуб инструктором. К началу Великой Отечественной войны около пятидесяти молодых пилотов, моих учеников, получили «путевку в небо».

Приказ отправиться в распоряжение Расковой застал меня в Саранской военной школе, где я работала инструктором. Мечта моя сбылась: я зачислена в истребительный полк. Снова упорная учеба — и, наконец, первое боевое дежурство по охране военного объекта.

…Как-то неожиданно взвилась в небо с КП зеленая ракета — сигнал вылета, — и мы парой взлетаем на перехват фашистского разведчика. Настигаем его в 150 километрах от Саратова и с ходу атакуем. Нажимаю на гашетки пулеметы молчат! Еще одна попытка открыть огонь так же безрезультатна. Со злости стискиваю зубы и решаю идти на таран. После нескольких попыток захожу в хвост. Еще мгновение — и мой винт врежется в самолет противника. Но по вырвавшемуся дыму видно, что фашист дает форсаж моторам, мой самолет, попав в воздушную струю, переворачивается и беспорядочно падает. Враг уходит безнаказанно.

Расстроенная до слез, вернулась я на аэродром. Ух, как я была зла на себя! Так глупо упустила противника! А все из-за того, что перед вылетом не проверила исправность боевого оружия и не сумела правильно зайти на таран! Даже не успокаивает то, что противник ушел, не выполнив задания.

Многое передумала я в ту ночь. Одним энтузиазмом не победить опытного и коварного врага, нужно еще многому учиться.

…В конце 1942 года нам было поручено сопровождать к линии фронта самолеты, которые доставляли кровь для раненых Трудные это были полеты. Пользовались самой нелетной погодой, чтобы избежать встречи с фашистскими истребителями.

В один из таких вылетов мы потеряли командира эскадрильи Женю Прохорову. Я очень тяжело переживала гибель Жени. Пилот-рекордсмен Центрального аэроклуба до войны, она в полку пользовалась большим авторитетом.

Помню, как-то я, Тамара Памятных и Галя Бурдина получили боевое задание: срочно доставить в авиасоединение приказ о прикрытии с воздуха железнодорожного узла Баскунчак. Вылететь нужно было с таким расчетом, чтобы прибыть в Житкур в сумерках. Но в Житкуре дивизии не оказалось. Надо лететь дальше, в Среднюю Ахтубу, а уже наступила темнота. В то время мы еще не летали на боевых самолетах ночью. Но задание командования нужно было выполнить во что бы то ни стало. Командир звена Тамара Памятных принимает решение лететь. Мы были (уверены лишь в одном, что зарево пожаров и лента Волги не дадут нам перелететь линию фронта. Но как найти незнакомый аэродром ночью? Ведь нас не ждут и посадочных огней никто не выложит. Летим. По времени пора быть аэродрому. Даю бортовыми огнями сигнал «я свой» — с земли взлетает зеленая ракета. Встретившие нас на аэродроме механики были удивлены прибытием трех «девочек» на «Яках». Но каково было наше огорчение, когда узнали, что это не Ахтуба, а Ленинск. Дальше лететь нельзя. Идем на КП доложить о цели прилета и связаться с Ахтубой. Вскоре из Ахтубы приезжает офицер штаба за пакетом — задание выполнено. Хозяева устроили нам в землянке фронтовой ужин и долго рассказывали о своих боевых делах. Наутро взлетаем всем звеном прямо со стоянки.

* * *

Долог и труден был военный путь от Саратова до Житомира…

5 июня 1944 года мы с ведомым, лейтенантом Колей Королевым, сидели в самолетах в боевой готовности. Коля был временно прикомандирован в наш полк после тяжелого ранения во время тарана фашистского самолета. По сигналу с КП мы взлетели на перехват разведчика. Кучевые облака с редкими разрывами громоздились исполинскими башнями. Маневрируя между облаками, мы быстро набрали высоту 6 тысяч метров. Вдруг прямо перед собой увидели «хейнкеля-111». Раздумывать было некогда. Я крикнула: «Атакуем!» — и мы ринулись на фашиста, стараясь бить по кабине и крылу самолета, чтобы вызвать пожар.

Проскочили и снова развернулись для атаки. Загорелся левый мотор, черный дым потянулся за противником. Он круто развернулся в сторону линии фронта и со снижением стал уходить в облака. Боясь потерять его из виду, я пристраиваюсь к фашисту слева и длинными очередями бью по кабине летчика, забыв обо всем на свете. Только одна мысль в голове: «Добить, пока не скрылся в облаках!» Внезапно плотная белая масса окутала все вокруг, сразу стало сумрачно. Смотрю на стрелки приборов, ничего не могу сообразить — в каком же положении находится самолет? Через мгновение с креном вываливаюсь из белой пены, впереди вижу горящий самолет. Справа выныривает из облаков Коля Королев, подстраивается ко мне, и мы вместе пикируем за падающим врагом… На карте в районе Жмеринки я крестиком отмечаю могилу фашиста.

На аэродром летим вплотную, как на параде. Я вижу белозубую улыбку Коли и его поднятый вверх большой палец. Хороший хлопец. Только побыл у нас всего с месяц: в следующем воздушном бою он был смертельно ранен.

Клавдия Блинова, летчик.

Когда друзья рядом

Сентябрь 1942 года. Весь полк выстроен на аэродроме. Сегодня одна эскадрилья вылетает под Сталинград, там идут тяжелые бои, и мы идем на подмогу. Нас окружили подруги, крепко обнимают и целуют, откровенно завидуют нам. Охранять военные объекты Саратова — почетная задача, но участвовать в битвах под легендарным городом, кто из нас об этом не мечтал! Короткий митинг. Мы даем слово комсомольцев — не уронить чести полка, храбро сражаться с врагом и вернуться с победой!

Прощайте, дорогие подруги! Год мы вместе с вами делили тяготы лихого военного времени, жили в землянках, упорно учились, познали радость первой победы, когда Лера Хомякова сбила ночью фашистского стервятника! Мы выросли и окрепли за этот год как бойцы и теперь с гордостью летим защищать город-герой. До свиданья, дорогие!

Дружный, мощный рев моторов — и в воздух пара за парой взлетают истребители.

Наша эскадрилья пришла на пополнение двух полков. Я, Тоня Лебедева, Оля Шахова и Клава Нечаева попали вместе в один полк. И сразу же мы стали свидетелями неприятного разговора. Командиры эскадрилий спорили между собой, никто не хотел брать к себе девушек. Горько и обидно было слышать это. И мы решили сломать этот лед недоверия, своей боевой работой заслужить уважение товарищей.

С первых же дней мне пришлось участвовать со своей эскадрильей в воздушных боях. Эскадрилья была сильная, хорошо слетанная, и, главное, было привито чувство товарищеской взаимной выручки в бою. Не раз, ведя бой с явно превосходящими силами противника, эскадрилья выходила победительницей.

Однажды при подходе к линии фронта, выполняя задачу по прикрытию наземных войск, наша эскадрилья встретила большую группу бомбардировщиков под прикрытием восьми истребителей. После нашей первой лобовой атаки строй бомбардировщиков нарушился; два фашистских самолета пылающими факелами полетели вниз. Остальные спешно сбросили бомбы в поле и начали разворачиваться обратно. Мы вступили в бой с «мессершмиттами». К ним на выручку прибыла еще восьмерка истребителей «фокке-вульф-190». Положение сложилось тяжелое. Сбив еще одного «фоккера», наша эскадрилья, умело маневрируя, без потерь вернулась на аэродром.

В последующих вылетах я стала убеждаться в превосходстве нашей боевой техники и летного состава, но собой я была недовольна. Все мои попытки открыть огонь и сбить самолет противника не удавались. Займу выгодное положение для атаки, прицелюсь, даю очередь — самолет летит. Сказывался недостаточный боевой опыт. Мне было совестно перед товарищами. Но мне никто ничего не говорил — наоборот, хвалили, что хорошо держусь в бою. Однажды командир эскадрильи капитан Кудленко во время отдыха в землянке заметил:

— Хороший летчик-истребитель тот, кто ищет боя, а не ждет, пока ему навяжут.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Мне показалось, что эти слова адресованы ко мне.

Среди летчиков завязался оживленный спор. Особенно подробно обсуждали обязанности ведомого, который должен неотрывно следовать всем маневрам ведущего и прикрывать его от атак противника. Конечно, в воздушном бою может сложиться и так, что командир подаст команду действовать самостоятельно. Вот пут-то ведомый и должен показать все свое мастерство. Стали анализировать последний воздушный бой, разбирать отдельные ошибки летчиков, в том числе и мои. И многое тогда мне стало ясным, а товарищеская поддержка придала мне решимость и веру в свои силы.

Как-то во время атаки большой группы вражеских бомбардировщиков я услышала команду: «Действовать самостоятельно!» «Наконец-то!» — обрадовалась я, но сердце гулко забилось: надо самостоятельно принимать решение. Вижу, один фашист пытается улизнуть в облака. Круто пикирую за ним. «Догнать и уничтожить! Не да.ть уйти безнаказанно!»

Бомбардировщик метался от одного облака к другому, я — за ним! Бешеная погоня захватила меня: только бы не упустить! Заметив, что он вошел в облако с правым разворотом, я довернула свой самолет так, чтобы встретить фашиста под кромкой облаков. Через мгновение он вынырнул прямо передо мной. Почти в упор даю длинную очередь. Резко клюнув носом, «юнкерс» пошел вниз. Продолжаю преследовать. Вдруг впереди неожиданно возникло белое пушистое облачко, и меня качнуло. Гляжу вниз — прямо подо мной аэродром. Вражеские зенитки яростно бьют по моему истребителю.

Как я выбралась из этого огненного пекла, и сейчас не пойму. Скорей домой! Только бы добраться до своих, только бы хватило бензина! Наконец вижу наш аэродром. Едва самолет коснулся земли, как винт остановился — кончилось горючее.

С каждым днем моя дружба с летчиками эскадрильи крепла, и я уже чувствовала, что признана ими как равный боевой товарищ. Они откровенно делились со мной своими удачами и неудачами в бою, не таясь рассказывали о своих личных переживаниях. Вечерами, после полетов, мы танцевали, пели песни, читали стихи. Эскадрилья стала мне родной семьей, а ее командир моим отцом.

Нет войны без потерь. Шли ожесточенные бои. Постепенно ряды эскадрильи редели. В феврале 1943 года был тяжело ранен капитан Кудленко. Полк отошел на пополнение, а затем, летом 1943 года, был направлен под Орел, где сосредоточивались крупные силы противника для наступления. Наши войска готовились к нанесению контрудара. Командиром эскадрильи был назначен капитан Головин, один из лучших летчиков эскадрильи.

5 июля 1943 года немецко-фашистские войска начали наступление. Наши части перешли в контрнаступление. И наш полк вступил в бой. Порой приходилось производить по пять-шесть вылетов в день.

4 августа на втором вылете во время боя вдруг в кабине раздался страшный треск, и мой самолет стал разваливаться на куски. Я вместе с кабиной беспорядочно падала, зажав в руке бесполезную теперь ручку управления. До сознания дошло: меня сбили! Как ни странно, но в этот момент я не чувствовала никакого страха. Мысль отчетливо работала с быстротой молнии. Я отстегнула шнур шлемофона и ремни парашюта. С силой меня выбросило из кабины. Нащупав кольцо парашюта, я машинально дернула и сразу же повисла в воздухе. После сильного треска и шума стало необыкновенно тихо. Настало время обдумать, что произошло. Куда я опускаюсь? Определяю, что приземляюсь на территории, занятой противником, но не хочется этому верить. В голове мелькают разные мысли. Вспомнила один разговор в землянке, когда летчики рассуждали между собой о том, что сделал бы каждый, если бы пришлось приземлиться на вражеской территории. Один говорил: «Застрелюсь, но не сдамся!»; другой: «Если будет возможность, убегу к партизанам или к своим». Но все это говорилось в спокойной обстановке, а вот сейчас, когда остается несколько секунд на размышление, что делать?

Падаю в поле. Смотрю: со всех сторон ко мне бегут гитлеровцы, орут что-то и стреляют. Попыталась бежать, но меня ранили в ногу, и я упала. Меня схватили. Знаки отличия — погоны, медаль «За отвагу» и гвардейский значок гитлеровцы сорвали вместе с кусками гимнастерки. Начали избивать, а затем дотащили до дороги и бросили в попутную машину. Машина остановилась в каком-то селе. Тут же откуда-то появились фотокорреспонденты. Приехал фашистский генерал посмотреть на девушку-летчика. Здесь мне устроили первый допрос. На ночь втолкнули в какой-то чулан и заперли. Утром повезли в жандармерию. Там я встретила нашего летчика-штурмовика, сбитого в этот же день. Затем привезли еще стрелка-радиста с пикирующего бомбардировщика и штурмана с «По-2». Все они были ранены и зверски избиты.

После очередного допроса нас всех отвезли в лагерь военнопленных. Там меня, назвав по имени, подозвал какой-то летчик. Подхожу, всматриваюсь в обгоревшее, распухшее лицо и никак не могу узнать. Он тихо говорит: «Я твой командир Головин». Тут уж я не сдержалась и горько расплакалась.

— Перестань плакать, — сказал он тихо. — Будь осторожна, отойди и имей в виду, что я сержант Шилов.

Так он назвал себя на допросе. Я с грустью отошла.

Вскоре всех нас погрузили в два товарных вагона и повезли. Все, кто был в нашем вагоне, решили бежать. У кого-то нашелся перочинный ножик, и мы взялись прорезать им отверстие в стенке вагона, чтобы откинуть скобу на дверях. Работали все по очереди. Через двое суток отверстие было готово. Ночью мы открыли дверь вагона и все один за другим выпрыгнули на ходу поезда под откос.

Было темно, хоть глаз коли! Пройдя немного вдоль насыпи, я наткнулась на своих товарищей. Их было трое: Сазонов, Рыбалко и Поляков. Потом мы подобрали еще одного, фамилию не помню. У него была серьезная рана в боку. На счастье, у радиста, старшего сержанта Рыбалко, оказался компас. Ориентируясь по компасу, мы двинулись на восток.

По ночам было очень холодно. Устраивались спать под кустами. Раненых и ослабевших мы укладывали в середину, чтобы согреть их. Есть было нечего. Собирали ягоды, грибы, жевали всякие корешки. Кое-кто начал уговаривать остановиться в какой-нибудь деревне и подождать там прихода наших войск, другие считали необходимым сделать на несколько дней передышку. Кто-то даже предложил пойти на ближайший немецкий аэродром и наняться там на работу чернорабочими, с тем чтобы украсть немецкий самолет и перелететь к своим. Я не соглашалась и решительно настаивала идти к линии фронта.

Кто-то из нас, помню, сказал, сидя у ночного костра:

— Если выйдем отсюда живыми, обязательно после войны напишем книгу о том, что мы пережили!

Больше двух недель плутали мы в Брянских лесах, пока не услышали выстрелы на передовой. Сутки просидели в кустах, ожидая подходящего момента, чтобы перебраться к своим. Над нами пролетали снаряды и мины, мимо проходил фашистский дозор. 25 августа, ночью, мы переползли линию фронта, и, попрощавшись, каждый направился разыскивать свою часть.

Всем хотелось скорее встретить своих товарищей, скорее встать в строй и снова сражаться с врагом.

Добралась и я в свой полк.

Вскоре меня направили в Высшую офицерскую школу воздушного боя в город Люберцы, под Москвой. Получив там основательную легкую тренировку, вместе с боевыми друзьями я участвовала в сражениях за освобождение Прибалтики, Белоруссии, а затем на Берлинском направлении вплоть до дня великой Победы!

Фронтовое письмо

Сохранилось фронтовое письмо адъютанта эскадрильи отцу Тони Лебедевой Василию Павловичу:

«Здравствуйте, Василий Павлович! Получил Ваше письмо… На Вашу просьбу я сейчас ничего точного ответить не смогу, а что было раньше известно о Тоне, то напишу.

После освобождения города Орла мне было известно, что Тоня находилась в госпитале, и после эвакуации ее увезли немцы. Работники этого госпиталя рассказывали, что, когда ее допрашивали немецкие офицеры, она себя вела как большевик и патриот Родины. И когда они ей сказали: «Мы все равно победим», — она им плюнула в лицо. После этого нам ничего о ней не известно. Все наши боевые товарищи не забыли о Тоне и никогда не забудут — ведь она была исключительно смелая, храбрая и инициативная в бою и на своем счету имела три сбитых самолета противника. Память о Тоне чтим в своих сердцах. До свидания.

Пестряков Евгений Иванович, п/п 35428″.

Друзья-однополчане работают над архивными документами тех дней, чтобы до конца раскрыть судьбу героической летчицы Тони Лебедевой.

Ольга Ямщикова, командир эскадрильи.

Дружба

Памяти Раи Беляевой…

Моя первая встреча с Раей осталась в памяти навсегда. И вся наша совместная жизнь и дружба были полны тепла и любви, такой материнской, трогательной заботой со стороны Раи ко мне, что и сейчас вспоминаю все это с благодарностью и грустью.

Было мне лет двенадцать, училась я в школе имени Красина в городе Кирове. В один из последних дней учебы перед летними каникулами во время большой перемены мы, как всегда, играли в «сыщики — разбойники». Я была в роли разбойника. Помню, как в большом зале школы меня окружили «сыщики». Они неслись ко мне с двух противоположных коридоров. Был один путь к бегству открытое окно. Я прыгнула — и от боли в ногах потеряла сознание.

Когда я открыла глаза, передо мной стояла девочка с чемоданом.

Я не могла встать и тихо плакала. Успокаивая меня, девочка ловко ощупывала мои ноги.

— Ты счастливая, хорошо отделалась. Разве можно гак прыгать?

— Ты кто? — спросила я.

— Я Рая Беляева, приехала к вам в город поступать в кожевенный техникум. Он будет в вашей школе.

Когда меня спустя некоторое время посадили на школьную подводу, чтобы отвезти домой, я сказала Рае:

— Бери свой чемодан, и поедем к нам, а то мне очень попадет от мамы.

Так произошла наша первая встреча.

Прошло шесть лет. Я уже работала инструктором-летчиком Ленинградского аэроклуба. Шестнадцатый трамвай возил меня от дома до завода «Электросила». Тут неподалеку было поле, где я учила летать молодых рабочих завода. Раннее, утро. Я еду и сплю. Чувствую, кто-то ласково щекочет мне лицо, начинает тормошить. Открываю глаза.

— Рая! Откуда ты?

— Я мастер кожевенного завода, еду с работы. Ты мне нужна. Хочу учиться летать.

Мы побежали с ней на аэродром, и уж никакими силами ее нельзя было оттуда увести. Рая стала учлетом аэроклуба. Все свободное время от работы она проводила у самолета.

— Учи меня скорее всему, что умеешь, — говорила она мне.

До чего же она была ловкая и сильная! Делать умела буквально все. Мыла и скребла машины, таскала бидоны и бочки. Летала как «бог», без устали и всегда, когда только можно. Густые черные косы прятала под комбинезон. Глаза, серые, большущие, всегда сияли радостью. Смеялась прищуриваясь, да так заразительно!

— До чего же хорошо в воздухе! Ура!.. — кричала она, выпрыгивая из самолета.

По дому делать мне ничего не давала. Покупала продукты, готовила, стирала и шила. Когда я задерживалась на работе, помогала оформлять мне летные книжки учлетов. Шесть часов работы на кожевенном заводе, остальные на аэродроме.

— Люблю авиацию. Умру без полетов! — говорила она.

Я инструктор-летчик, мне необходима «важность», хотя за плечами всего восемнадцать лет; я должна быть сдержанной, но в душе разделяла Раины порывистость, горячность, любовь к авиации. Самое главное в моей жизни теперь — это летать! Когда я училась летать на «Аврушке», очень многих учлетов отчисляли. И я думала, что если меня тоже отчислят, то я умру от тоски по полетам.

Прыгали мы с ней с парашютами, делая одинаковую затяжку и одновременно открывая парашюты.

— Ты — мой самый лучший друг, а я твой ангел-хранитель! — кричала она в воздухе.

Человека, любящего свою профессию более, чем она, я не встречала. Утром она «возила» группу учлетов. Летала прекрасно сама и мастерски передавала свое искусство другим. Вечером проводила прыжки. Она была неутомима. Я ни разу не видела ее усталой.

— Рая, — сказала я ей однажды, — я больше не буду брать новую группу учлетов для обучения. Одиннадцатую группу учу летать, а что сама знаю? Сейчас приходят учиться люди почти уже с высшим образованием, из институтов, и мне приходится на пальцах объяснять, почему самолет летает. Недавно меня один спросил: «А вы знаете, товарищ инструктор. как рассчитывается крыло на прочность?»

— Ну и что же ты?

— Я сказала, что в прочности своего самолета не сомневаюсь.

— А я показала бы ему такой пилотаж, что он после этого забыл бы вообще о прочности.

Через несколько дней утром у самолета встречаю Раю.

— Ты зачем здесь? Почему не отдыхаешь? Твоя же группа закончила программу.

— Все, Лелечка, решено уже с начальством. Сегодня ты знакомишь меня со своими учениками. Одну твою группу буду возить я.

— А я?

— А ты будешь возить вторую, а в оставшееся время готовиться в академию.

— Рая, милая, у тебя же и так большая загрузка!

— Никакой загрузки. Я вечером прыгаю, а утром скучаю. А мне надо летать все время, беспрерывно. Неужели ты не понимаешь этого?

И она действительно беспрерывно летала и прыгала. Еще до войны Рая налетала более тысячи часов, имела более ста прыжков с парашютом, подготовила сотни парашютистов и инструкторов парашютного дела. Когда Рая работала в Тушино, под Москвой, она была бессменной участницей авиационных парадов в лучшей женской пилотажной пятерке. Я следила за ее успехами по газетам. Ее письма заражали меня бодростью и желанием еще больше и лучше работать на благо нашей любимой Родины.

«Лелька!.. — писала она мне. — Дадим стране десять тысяч летчиков! Я инструктор-летчик и инструктор-парашютист, и я учу летать. Мои мечты сбылись. И это мне дает такое счастье в жизни!… Пришли мне карточку вашей дочки или лучше дочку пришли погостить».

* * *

Когда началась Великая Отечественная война, Рая добровольно пошла на фронт и была зачислена в истребительный полк.

«Что же ты окопалась в Сибири? Почему не едешь в наш полк? — писала она мне летом 1942 года. — Тут такие идут бои, все твои курсанты воюют, на каждом аэродроме их встречаю. Ты ведь уже кончила академию? Приезжай скорее, летчики так нужны здесь!»

На все мои просьбы отпустить на фронт мне отвечали:

— Специалисты и в тылу нужны. Что же, мы будем отсылать женщин на фронт, а мужчин вызывать сюда? Хватит того, что ваш муж воюет, а у вас дочка маленькая.

— Делайте, что вам приказывают, — говорил начальник. — Я вот тоже сижу здесь, а у меня жена на фронте. Вот так. Идите и работайте.

С помощью Марины Расковой друзья все же вытянули меня на фронт. Когда осенью 1942 года я приехала в 586-й истребительный полк, Раи там уже не было. Она с девушками своей эскадрильи воевала на Волге. Как мне не хватало ее именно в то тяжелое время, когда я получила извещение о гибели мужа!.. Но вскоре мы вновь встретились с Раей. По заданию командования я прилетела к ним на аэродром. Рая была в землянке. Как мы были рады встрече! Она сразу же захлопотала около меня, засыпала меня вопросами:

— Ты такая худюшая! Я тебя откормлю за несколько дней. Сейчас очень опасно в воздухе, как ты долетела? Надо быть настороже и не зевать. И надо так натренировать шею, чтобы голова могла вертеться на триста шестьдесят градусов. Чувствуешь ли ты машину и мотор настолько, чтобы совсем не смотреть на приборы?

Рая на минуту замолчала и, обняв меня за плечи, вновь заговорила:

— Нельзя так переживать! Мы все равно победим. Немцы здесь, на Волге, сломали свои зубы. Ты бы посмотрела, какие они нахальные были летом в воздухе и какие смирные сейчас! Они любят драться, когда их десять, а нас пара или в крайнем случае четверка, а когда и у нас столько же, они, не принимая боя, уходят. Завтра я тебе их покажу…

Такая сила и уверенность чувствовались в ее словах и движениях, что я действительно начала «оттаивать». Утром по первой же тревоге я вылетела с Раей в паре, ее ведомой.

Наша группа шла к Волге. Я с интересом смотрела на незнакомые мне места и излучины реки. Вскоре вошли в плотный слой облаков.

Из облачности я вышла одна. «Куда делась группа? — думала я. — И противника нигде не видно». Я прошла еще раз над Волгой и вернулась на аэродром. Когда я приземлилась, Раи на аэродроме не было. Она узнала, что я не вернулась, заправилась и улетела меня искать.

Я хорошо помню, что было потом, когда прилетела Рая. Я бросилась к ней. Она стояла у крыла самолета и нервными движениями скручивала и раскручивала краги. Я никогда не видела ее такой злой.

— Вы полны благодушия и спокойствия, — резко заговорила она, подчеркивая слово «вы». — Вы потеряли в бою товарищей, потеряли своего ведущего. Вы занимались созерцанием местности, а не выполнением боевой задачи. Если бы это был не ваш первый вылет, вас надо было бы судить.

Я вся похолодела, слушая ее. «И это называется друг детства! — думала я. — Дружим столько лет, я гак рвалась к ней, думала найти в ней поддержку и сочувствие, думала, что она меня поймет».

— Вы забыли, что летаете не над Ташкентом и что от ваших действий зависит жизнь ваших товарищей. Вы окончили военную академию для того, чтобы вас сразу же сбил паршивый фриц?

Она долго ругала меня, но потом, увидев выражение моего лица, смягчилась:

— Завтра мы полетим еще раз. И если ты хоть на минуту потеряешь мой хвост, с тобой здесь никто больше летать не будет…

Я не пошла спать к ней в землянку — была обижена до глубины души. Но свои ошибки я понимала.

«Действительно, растяпа! — думала я. — Вылетела, как на прогулку. Стыдно!.. И попало мне за дело».

Я устроилась на КП, но Рая пришла за мной:

— Пойдешь ко мне в землянку, а я иду дежурить! Шли молча. Мне было стыдно за себя.

На следующий день я ждала полета, как страшного суда. «Ни за что на свете я не потеряю этот «хвост»!» — думала я. Несколько раз я все проверила на самолете, но вылета не было, не было даже команды садиться в самолеты.

Уже все собрались обедать, когда дали команду вылетать. Вылетели парой и мы с Раей. Ничего больше для меня не существовало — ни земли, ни неба. Кроме этого зеленого «хвоста «, я ничего не видела. Не отстать ни на секунду! Вверх-вниз, глубокие виражи, перевороты, боевые развороты. Меня го с огромной силой вдавливает в сиденье, то отрывает от него, и голова моя упирается в фонарь кабины. Я не отрываю взгляда от Раиного самолета и точно повторяю все его маневры. Наконец самолет выравнивается. С радостью и облегчением выполняю команду «идти домой».

На аэродроме приземляемся крыло в крыло. Разбор полета гут же у самолетов. Впечатлений много. Все наперебой рассказывают, какие крылья и кресты у противника, как они зашли в атаку, сколько времени длился бой.

Я удивлена и растерянно спрашиваю:

— А что, разве действительно были немцы?

Раздается дружный хохот. Лучше было бы мне молчать — тогда никто не узнал бы, что я ничего не видела, кроме «хвоста» своего ведущего.

Рая не смеется, она подходит, обнимает меня и говорит:

— Ничего тут смешного нет, и вы не сразу асами стали. Будет она и противника видеть, зато меня ни на секунду не потеряла!

Да, на всю жизнь мне запомнился суровый наказ Раи. Научилась сама, потом учила других никогда не терять ведущего в бою. Сколько раз это спасало меня от смерти! И сколько печальных примеров видела я, когда молодые летчики не придерживались этого строгого правила!.. Как необходима и справедлива была суровость Раи.

Февраль 1943 года. Наш полк получил боевую задачу: прикрывать от бомбардировочных налетов противника железнодорожные узлы Воронеж, Отрожки, Лиски, Касторное и мосты через реки Дон и Воронеж.

Трудное это было время. Вылетать по тревоге приходилось по нескольку раз в день; каждую ночь фашистские бомбардировщики рвались к станции и мостам. Не подпустить ни одного бомбардировщика и разведчика к охраняемым объектам! Рая с присущей ей энергией, заражающей всех, не давала никому ни унывать, ни уставать. Я никогда не видела ее спящей. Ложусь — она все еще на аэродроме, просыпаюсь — ее уже нет.

— Рая, когда же ты спишь? — не раз спрашивала я ее.

— А я дремлю, как появится свободная минутка. Но этих «свободных минут» было мало.

Как-то начальник полевых авиамастерских, мой товарищ по учебе в Военно-воздушной академии, обратился ко мне с просьбой облетать самолеты-истребители после капитального ремонта. Я охотно согласилась, хотя и без этого валилась с ног от усталости.

— Ты где это пропадаешь? — спросила меня как-то Рая.

— На стоянке полевых мастерских.

— Что ты там делаешь?

— Осматриваю и облетываю самолеты после ремонта.

— А что же на них надо делать в воздухе?

— Надо выполнить пилотаж, «обжать» до максимальной скорости, проверить выход из штопора. Все это надо оценить и записать. И если все нормально самолет готов для передачи его в часть.

— Вот это да! Можно делать весь пилотаж! — сказала Рая мечтательно. Мне бы такую работу!

Дело в том, что каждый раз, возвращаясь с боевого задания, Рая у самой земли делала пилотаж: крутила бочки, петли, проходила в перевернутом полете.

— По походке видно, наш комэска летит, — говорили летчицы из ее эскадрильи.

Ее ругали, наказывали, и под конец командир полка запретил ей вообще пилотаж над аэродромом. Исключение могло быть только при маневре в воздушном бою с противником да при полетах на проверку техники пилотирования. Рая покорилась, но ей все время хотелось покуролесить в воздухе.

— Леленька, дорогая, тебе нельзя этим заниматься, — лукаво заговорила Рая. — У тебя такая загрузка: и дежурства, и вылеты, и с молодыми приходится много заниматься. Ты посмотри, на кого ты похожа! Ты должна доверить это дело мне. Лелечка, ведь это же пилотаж, ты же понимаешь, как я скучаю, как мне хочется пилотировать!

— Ты меня не уговаривай, там нужно иметь образование инженера, ответила я ей резко, чтобы не склониться на ее просьбу.

Когда вечером я пришла в полевые мастерские, мне сказали, что Беляева уже облетывает самолет.

— Она сказала, что вы больны, и заключила договор на облет самолетов на весь месяц, — сказали мне рабочие, выходя из вагонов, где была расположена мастерская. — Да вот, смотрите, как пилотирует.

Я узнала ее почерк. Рая на высоте 300-500 метров «крутила» весь каскад любимых ею пилотажных фигур. Вот замедленная тройная бочка, вот петля с «бантиком» — с бочкой в верхней части петли, перевернутый полет, двойной переворот.

…Фронт уходил дальше к Курску. На нашем участке стало тише. Как-то на заре меня разбудила Рая:

— Леля, я принесла тебе теплого молока. Выпей и спи до семи часов. Дневальный тебя разбудит. А я на дежурство!

Не открывая глаз, я выпила молоко и снова уткнулась в подушку.

Рая подоткнула со всех сторон одеяло и вышла.

Проснулась я без четверти семь. В расстегнутой гимнастерке, с засученными рукавами вышла на улицу умыться. В умывальнике было пусто.

— Все выхлестала наша дежурная эскадрилья, — сказала мне дневальная. Сейчас полью вам из кружки. Только недавно четверка вылетела по тревоге.

— Кто их повел? — с тревогой спросила я.

— Беляева.

Я посмотрела на небо. Сплошная облачность. Было тихо, ни малейшего ветерка. Вдруг послышался нарастающий гул мотора, и из облаков на большой скорости вывалился самолет. Летчик, видимо, пытался вывести самолет газом и рулями, но его все больше затягивало в пикирование. Между двух бараков, километрах в двух от аэродрома, где был госпиталь, самолет упал и загорелся. Мы прибежали на место падения. Передо мной была яма, в ней горели остатки самолета. Стоявшие вокруг люди забрасывали пламя землей.

— Кто же это? — спросила я.

— Беляева! У нее была встреча с противником.

Все поплыло перед глазами, волна гнева и возмущения охватила меня. Я не могла представить Раю неживой.

— Что вы делаете? Откапывайте ее быстрее, какое это варварство зарывать! Откапывайте!.. — закричала я.

Все стояли в замешательстве и смотрели на меня, как на помешанную. Потеряв самообладание, я вытащила из кобуры пистолет:

— Откапывайте, я приказываю!

Кто-то подошел ко мне сзади.

— Комэска, этого делать нельзя, надо сначала землей погасить огонь, а то снаряды будут рваться. Здесь же двор госпиталя, люди. А Беляевой этим не поможешь!..

Но я уже не слушала.

— Откапывайте! — кричала я, бегая вокруг ямы и грозя пистолетом, готовая прыгнуть в яму и разбросать горящие обломки руками, чтобы спасти мою Раю.

— Отобрать пистолет и увести ее. Уговаривать ее сейчас бесполезно: она же от горя ничего не понимает, — отдал распоряжение подошедший командир полка.

Очнулась я в кабине полуторки. Молча вышла из машины, подошла к яме, опустилась на колени и стояла так, пока не стемнело. Потом меня увезли.

Я лежала в комнате одна, и мне показалось, что я уже больше никогда не смогу ни летать, ни ходить. Федя погиб, Раи больше нет. Зачем же я живу? Зачем эти страдания? Я больше не могу и не хочу страдать и смотреть на страдания других. Мысли путались в моей голове. Сколько так времени прошло, не помню. Из этого состояния вывела меня майор Тихомирова, заместитель командира полка по политчасти.

— В чем дело? Почему ты лежишь? Эскадрилья полетела на сопровождение, а ты что делаешь? Валяешься в постели! Встань сейчас же! Застегни ворот и рукава. Надень ремень. Так нельзя распускать себя. Пойдем вызывать мужа Раи на похороны.

Я молча подчинилас.ь Мы пошли на пункт связи.

— Разговаривать с мужем Раи будешь ты сама. Вы, говорят, друзья. Сразу не сообщай ему, что Рая погибла, а скажи, что она ранена, находится в тяжелом состоянии и чтобы он прилетел обязательно сегодня. Он кто?

— Ночной летчик-истребитель.

Когда мы дозвонились, я спокойным, ровным голосом сообщила Жене:

— Прилетай сейчас же. Рая в тяжелом состоянии. Аэродром на левом берегу реки Воронежа.

— Вылетаю, — коротко ответил он, ничего не спрашивая. Тихомирова усадила меня на скамейку и крепко обняла.

Я уткнулась к ней в колени и заплакала.

— Вот так-то лучше… — тихо сказала она, гладя меня по голове.

К вечеру прилетел Женя. Я ждала его на аэродроме.

— Где она?

Глаза его смотрели пытливо и с болью, как будто просили не говорить все сразу.

Я повела его к месту падения самолета. Раи там уже не было.

— Не поверю, пока не увижу ее, — сказал он.

Старик сторож развернул нам парашют. Женя вздрогнул. Хотел что-то сказать, но пошатнулся и упал, потеряв сознание. Я стояла и перебирала седые косы Раи, моего верного друга, боевого товарища, с беззаветной смелостью и мужеством отдавшей жизнь за любимую Родину. Я не плакала. Сердце мое вновь окаменело.

На похоронах было много цветов. Галя Бурдина и Ира Олькова пилотировали над похоронной процессией. Рабочие мастерских сделали памятник…

* * *

Мы получили приказ перебазироваться на другой аэродром. Нас ждала боевая работа. Но Раи с нами уже не было.

В наших сердцах мы увезли память о ней, ее любовь к профессии летчика. Мы увезли с собой ее искусство летать, ее боевой опыт.

В моем сердце она живет и сейчас. Когда я писала эти строки, мне казалось, что я снова прошла с ней путь долгих лет нашей дружбы.

Герой Социалистического Труда

Два истребителя преследовали на большой высоте ускользающего вражеского бомбардировщика. Противник посылал одну за другой пулеметные очереди по атакующим. Вдруг один из них отвалил в сторону и резко пошел вниз.

— Вся в масле, фонарь забрызган, иду на вынужденную посадку, — услышала младший лейтенант Соломатина в наушниках голос своей ведущей, лейтенанта Кузнецовой.

Дрогнуло сердце за судьбу товарища, но воинский долг требовал: «Добей врага!» — и Зина Соломатина устремилась в новую атаку Почему-то стало трудно дышать, кислородная маска мешала, сковывала движения. Забыв про высоту, Зина сдернула маску и приникла к прицелу. Перекрестье легло на правый мотор «юнкерса». Пора! Длинная пулеметная очередь Густой дымный след потянулся за перешедшим в крутое пикирование бомбардировщиком.

Соломатина упорно преследовала противника, хотя чувствовала, как темная пленка заволакивает глаза и тошнота подступает к горлу.

Зина очнулась… Медленно возвращалось сознание и способность оценить обстановку. Взгляд упал на прибор, высота 2 тысячи метров Горизонт бешено вращался, самолет штопорил и быстро, слишком быстро приближался к земле. Летчица поставила рули на вывод из штопора, истребитель еще крутанул виток, чуточку помедлил и плавно перешел в нормальный полет.

Зина вздохнула с облегчением: теперь все в порядке.

Осмотреться, восстановить ориентировку и скорей на свой аэродром. Горючее на исходе, кислород весь использован.

Крепкое здоровье, хорошая спортивная закалка, тренированная воля и отличная техника пилотирования не раз выручали Зину Соломатину в воздушных сражениях. 96 боевых вылетов совершила она на своем «Яке».

После демобилизации из армии Зинаида Федоровна Соломатина пришла в Гражданский Воздушный Флот. Сначала на легких самолетах перевозила больных, доставляла консервированную кровь и медикаменты. Затем, после окончания школы высшей летной подготовки, стала водить тяжелые двухмоторные корабли.

Днем и ночью в сложной метеообстановке водит Зинаида Федоровна свой самолет по воздушным трассам Родины. За 20 лет летной службы она безаварийно налетала 2 миллиона километров и пробыла в воздухе более 10 тысяч часов.

Дружный, сплоченный экипаж Соломатиной З. Ф. систематически перевыполняет свой производственный план, отлично обслуживает пассажиров. Зинаида Федоровна — волевой и требовательный командир и в то же время внимательный и отзывчивый товарищ. Депутат городского Совета, она всегда находит время выслушать своих избирателей и помочь им.

Боевая летчица Зинаида Федоровна Соломатина за самоотверженный труд на благо Родины была удостоена высокого звания Героя Социалистического Труда, а в ноябре 1961 года в Кремле она, делегат исторического XXII съезда Коммунистической партии Советского Союза, принимала участие в утверждении новой Программы партии — программы построения коммунистического общества в СССР.

Нина Потапова, комсорг полка.

Пилот Галина Бурдина

Мне давно хотелось побывать в Риге, но жизнь складывалась так, что попасть в этот древний красивый город как-то не удавалось.

И вот совершенно неожиданно мне предложили поездку в Ригу в качестве гостя на первый съезд научно-технического общества работников коммунального хозяйства и городского транспорта. Предложение это меня очень обрадовало.

На следующий день, рано утром, наша делегация на автобусе выехала из Москвы. Пользуясь тем, что машины не успели еще покинуть своих гаражей, мы быстро выбрались на Минское шоссе, широкое и прекрасно асфальтированное.

Мне невольно вспомнился конец 1942 года. Шла война. По Минскому шоссе беспрерывной лентой двигались танки и самоходные орудия; закутанные брезентом, колонной шли мощные «катюши», спешили к линии фронта войска. В сторону Москвы с ранеными бойцами шли санитарные машины. Сейчас на мирном шоссе было тихо.

В Ригу меня влекло еще и то, что я мечтала повидать свою однополчанку летчицу Галину Бурдину. С ней меня связывала давняя фронтовая дружба.

Галя прибыла в полк, когда он был в основном сформирован. Уже в то время она была опытным пилотом, работала летчиком-инструктором в Свердловске. Как сейчас помню Галю — стройная, с черными косами, с задорно вздернутым носиком. Веселая, общительная, она быстро вошла в коллектив, и комсомольцы второй эскадрильи избрали ее своим вожаком.

В один из декабрьских дней 1942 года Галя Бурдина, Ира Олькова и Рая Беляева во главе с командиром полка взлетели в воздух. Они должны были сопровождать до линии фронта, до Средней Ахтубы, «Ли-2». В самолете находился член Военного совета фронта Н. С. Хрущев.

Два дня весь полк жил в тревоге. Наконец туман, закрывавший аэродром, поднялся, четыре истребителя показались на горизонте.

С большим волнением и интересом слушали мы рассказ Раи Беляевой об этом полете.

— Туман сопровождал нас до самой Ахтубы. Видимость плохая. «Ли-2» летел, чуть не касаясь макушек деревьев. Мы шли вплотную, чтобы не потерять его из виду. Полет был очень напряженным. На место прибыли точно.

В обратный путь лететь было нельзя: туман еще больше сгустился. Погода явно нелетная. Никита Сергеевич едет в лагерь военнопленных и приглашает нас посмотреть живых, настоящих «фрицев». Едем на полуторке. Лагерь обнесен изгородью. Во дворе большие землянки. Топятся печи. У кухни очередь. «Завоеватели» получают горячую пишу.

Комендант докладывает Никите Сергеевичу Хрущеву, что один пленный лейтенант просит принять его. Подходит средних лет немец. Говорит много, торопится. Он инженер-химик, в армию взят с завода в сорок втором году. Командовал зенитной батареей. Подговорил всю батарею сдаться в плен. Роздал каждому русские пропуска. По батарее открыли огонь: бежать удалось лишь одиннадцати, остальные погибли. Он против войны и гитлеризма. У него жена и дети в Гамбурге. Он их любит. На глазах слезы. Просит поместить его отдельно от эсэсовцев и скорее отправить на работу. Он будет честно трудиться, чтобы опять вернуться в семью, в Германию. Товарищ Хрущев обещает удовлетворить его просьбу. Потом нас сфотографировали вместе с Н. С. Хрущевым.

За отличное сопровождение товарищ Хрущев объявил летчицам благодарность.

Мне не пришлось долго служить вместе с Галей. Вскоре меня назначили комсоргом в одну из воздушно-десантных бригад, но я с любовью продолжала следить за боевыми делами своих бывших однополчан. С радостным волнением ждала я теперь встречи со своей подругой.

…После утреннего заседания съезда я пешком отправилась разыскивать дом, где живет Галя. Улица, на которой она жила, начиналась от памятника Владимиру Ильичу, у подножия которого яркой радугой пестрели цветы, высаженные заботливыми руками рижан.

Галя не меньше меня обрадовалась неожиданной встрече. Мысли и чувства вернулись к тем дням, когда вся наша жизнь была подчинена одной обшей цели делу победы над врагом.

Вот что она мне поведала.

* * *

В первых числах февраля 1944 года Галя Бурдина в паре с командиром полка вылетела на штурмовку наземных войск, В районе Корсунь-Шевченковского они встретили 10 вражеских самолетов «юнкерс-52», шедших под прикрытием 12 истребителей «мессершмитт-109».

Выбрав цель, командир полка пошел в атаку. Бурдина зорко прикрывала его. Незаметно подкравшись, враг пытается атаковать самолет ведущего. Видя, что командир в опасности, Галя решительно и смело пошла в атаку. Длинная очередь по вражескому истребителю! Не выходя из отвесного пике, он врезается в землю. Галя вновь пристраивается к командиру, и они уже вдвоем сбивают «юнкерс». Два самолета, сбитые в одном бою, — неплохие трофеи.

Несколько позже, в первых числах апреля того же года, Галя провела еще один замечательный воздушный бой.

Полк базировался на аэродроме Скоморохи и прикрывал с воздуха железнодорожные узлы Житомир, Фастов, Коростень, Жмеринка. Днем и ночью дежурные самолеты стояли на старте и по сигналу боевой тревоги поднимались в воздух.

Однажды аэродром вышел из строя: накануне сутки подряд шел густой снег, люди не успевали расчищать взлетную дорожку. Невозможно было оборудовать ночной старт. Но противник готовил новый налет, и надо было его встретить.

Предстоял взлет без ночного старта. Когда предложили лететь добровольцам, все летчицы поднялись со своих мест. Тогда командир полка приказал выруливать на старт Гале Бурдиной, Тамаре Памятных и Клаве Панкратовой.

Когда я расспрашивала теперь Галю об этом бое, оно вспоминала:

«Я села в кабину и запустила мотор. Настроила радио на прием и внимательно ожидала сигнала, хотя в глубине души не верила, что сигнал поступит, — взлетать при таком состоянии аэродрома было необычайно сложно и опасно. Но противник шел на Коростень. Зеленая ракета взвилась, по радио мне сообщили квадрат, и я взлетела.

На подходе к Коростени я увидела зарево — это немецкие ракеты освещали город. Передав по радио, что вижу цель, я получила приказ стрелять из всех видов оружия, чтобы создать у противника впечатление о большой группе наших самолетов. Выйдя на фон осветительных ракет, я увидела самолет противника «юнкерс-88». Боекомплект уже был на исходе. Подойдя как можно ближе к противнику, я нажала на гашетку пушки. От последней очереди фашист загорелся и огненным шаром понесся к земле.

Приземлившись, я узнала, что Памятных и Панкратова тоже взлетели. Панкратова уже села, а Памятных все нет, хотя по времени у нее должен кончиться бензин. Связь с ней тоже отсутствовала.

Я еще не успела выйти из самолета, как вдруг слышу — тарахтит мотор. Это возвращалась Тамара. Оказалось, что у нее испортилась связь и она не слышала команды, хотела лететь на Киев, но, видя, что кончается бензин, в целях экономии уменьшила шаг винта и дотянула до своего аэродрома».

* * *

После войны краснозвездный «ястребок» Галя сменила на самолет с красным крестом на борту.

По срочному вызову в любую погоду Галя ведет санитарный самолет в отдаленные районы, доставляет хирурга и медикаменты к тяжелобольному, вывозит пострадавшего лесоруба, спасает жизнь молодому трактористу.

…В кабине самолета рядом с Галиной Павловной занимает место врач. Предстоит полет в отдаленный район Латвии, где в тяжелом состоянии находятся мать и ребенок. Полет осложняется плохой видимостью, низкой облачностью, порывистым ветром. Летчица предупреждена — выбор посадочной площадки предоставлен ей самой, аэродрома поблизости нет. Но за плечами Галины Павловны огромный опыт военного летчика, отличная техника пилотирования, умение прекрасно ориентироваться на местности и точный глазомер.

Полтора часа полета — и поселок под крылом самолета. Наметанный глаз пилота замечает небольшой ровный лужок на окраине поселка, где можно «пристроиться». Сделав круг, Галина Павловна заходит на посадку. Сильный боковой ветер рвет машину из рук. Самолет проносится над крышами строений, легко приземляется и, пробежав несколько десятков метров, останавливается. Только когда самолет замер на месте, пассажир — старый хирург, увидя вокруг «аэродрома» строения и густые кусты, понял всю сложность посадки и мастерство летчицы.

Через несколько часов стало известно, что операция прошла удачно, мать и ребенок живы.

Вера Тихомирова, заместитель командира полка по политчасти.

Они стали коммунистами

Шли бои. С каждым днем, с каждым новым боевым вылетом росли и мужали комсомольцы нашего полка.

Все чаще и чаще в повестке дня партийных собраний ставился вопрос о приеме в партию. «Прошу принять меня в ряды Коммунистической партии, обязуюсь беззаветно служить делу Ленина, до конца своей жизни быть верным, преданным бойцом Советской Родины», — писали в своих заявлениях летчики, механики, мотористы, не раз уже проявившие мужество и отвагу в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

Уже в декабре 1942 года партийная организация насчитывала в своих рядах более 70 коммунистов вместо 30, пришедших в полк в начале войны. И чем тяжелее были условия и сложнее обстановка, тем мужественнее и сплоченнее был наш коллектив.

Большим другом, душой всего личного состава была парторг полка капитан Касаткина Клавдия Ивановна. Она всегда была среди девушек, знала их нужды, вместе с ними делила их радости и невзгоды. Всюду она была нужна: на стоянке, на старте, в столовой, в мастерских, в общежитиях. И девушки любили ее, шли к ней и в радости и в горе.

— Товарищ капитан, Рита Кокина написала новую песню про нашу жизнь технарскую. Идите с нами петь! — дружно зовут Клавдию Ивановну «технари».

И вскоре из землянки несется шуточная, веселая песня:

На стоянку мы пришли,

Там работу нам нашли.

Чистим пушки, элероны

И меняем фрикционы.

Мы до блеска трем машины:

Фюзеляж, гаргрот, кабину.

Быстро движется работа.

Закрываем мы капоты.

И под плоскость — «добирать!»,

Кто — в траву,

Кто — загорать!

А позже парторг ходит вдоль стоянки зачехленных самолетов, обняв за плечи худенькую кареглазую комсомолку летчицу Машеньку Батракову, у которой отец и сестренка остались в оккупированном фашистами Красноармейске. Клавдия Ивановна знает, куда направить боль ее сердца, жгучую ненависть к врагу. Маша Батракова становится агитатором эскадрильи. Ее беседы, политинформации, страстные призывы — бить врага беспощадно! — поднимали боевой дух подруг, укрепляли веру в победу.

Большие и сложные задачи встали перед партийной организацией, когда полк перебазировался в район Орловско-Курской дуги.

Завод, вблизи которого расположился полк, был взорван фашистами при отступлении. В разрушенных корпусах, без тепла и света, с деревянными сходнями вместо лестниц было оборудовано общежитие. Минеры разминировали только взлетную полосу и рулежную дорожку. От летчиц в таких условиях требовались огромная выдержка и очень точный расчет на взлете и при заходе на посадку.

Гитлеровское командование сосредоточило в районе Курска, Орла и Белгорода около девятисот тысяч солдат и офицеров, более 2 тысяч самолетов, около 3 тысяч танков и около 10 тысяч орудий и минометов. Один за другим следовали массовые, звездные налеты фашистских бомбардировщиков на железнодорожные узлы и мосты, охраняемые нашей истребительной авиацией.

На партийных собраниях коммунисты обсудили вопросы боевой работы полка в новых условиях, о тренировке и вводе в строй молодого пополнения летчиц. Молодые коммунисты, лучшие агитаторы младший лейтенант Батракова, сержант Федосова, сержант Костюкова, парторги эскадрилий проводили политинформации о положении на фронте, разъясняли приказы командования, рассказывали о подвигах советских воинов, о героическом труде рабочих в тылу. Прямо на старте выпускались боевые листки и «молнии», бессменным редактором которых была летчица Рая Сурначевская.

Ни одно событие в жизни полка не проходило мимо внимания партийной и комсомольской организаций. На одном комсомольском собрании «героем дня» была Валя Лисицина, уничтожившая в паре с командиром полка четыре самолета противника, на другом — обсуждался беспримерный бой Раи Сурначевской и Тамары Памятных против 42 бомбардировщиков, из которых они сбили четыре.

В одном бою погибла Рая Беляева — командир эскадрильи, одна из лучших летчиц полка, Бесстрашная, порой дерзкая и в то же время душевная и верная в дружбе. Рая была общей любимицей. Ее гибель глубоко потрясла девушек. Болью и гневом проникнуты были речи всех выступавших на партийном собрании, посвященном памяти Раи, и все клялись отомстить врагу за гибель подруги. Прямо с собрания все отправились к самолетам, чтобы по первому сигналу подняться в воздух на бой с противником.

В августе полк получил приказ перебазироваться в Касторную. Партийное бюро выделило лучших коммунистов и комсомольцев в оперативную группу, которая должна подготовить аэродром, жилье, столовую, штаб. Работа этой группы очень ответственна. Особенно трудно здесь приходилось механикам: пока прибудет эшелон с техсоставом и оборудованием, все боевые вылеты обслуживает небольшая группа. Пока одни истребители вылетают по тревоге, механики, вооруженцы, радисты бегут к другим машинам, заправляют горючим и смазочным, пополняют боекомплект, ремонтируют подбитые самолеты.

Парторг Касаткина идет от Одной группы к другой: прочитает сводку Совинформбюро, передаст письмо девушкам из дома, поговорит с редактором боевого листка, засучив рукава поможет сменить винт на моторе. Усталые «технари» оживляются — работа кипит.

Однажды не вернулась из боевого вылета молодая летчица младший лейтенант Смирнова Тая. Мы облетели с командиром эскадрильи Ямщиковой весь район, запросили все посты ВНОС, но так и не смогли получить никаких сведений, и считали ее погибшей.

На партийном собрании состоялся суровый разговор о воинской дисциплине в бою, об ответственности ведущего за потерю своего ведомого, о слетанности боевой пары. Позднее мы нашли Таю Смирнову в госпитале и узнали подробности того воздушного боя.

…Лавируя с набором высоты среди нагромождения кучевых облаков, два истребителя начали разворот на курс, переданный с КП полка. Вдруг Смирнова заметила справа мелькнувший силуэт самолета. «Противник!» Передатчика на самолете Смирновой не было, предупредить ведущего нет времени. Боясь упустить вражеского разведчика, Тая резко развернулась вправо и тут же увидела уходящий к линии фронта фашистский самолет. Форсируя мотор, она бросилась за ним в погоню. Расстояние между самолетами сокращалось. Не сдержавшись, Тая с большой дистанции открыла огонь. Фашист заметил атакующий его истребитель и перешел в крутое пикирование. Сблизившись еще, Тая дала прицельный залп по мотору. С крыла фашистского самолета потянулся дым. Линия фронта где-то совсем близко, противник может уйти! Тая снова заходит для атаки. В это мгновение она ощутила сильный удар, и левая плоскость самолета полыхнула огнем…

Горящий истребитель приземлился вблизи расположения наших войск. С трудом удалось вытащить из него потерявшую сознание летчицу. Тяжелый перелом ноги, сильные ожоги, большая потеря крови надолго приковали Таю к госпитальной койке.

За проявленное мужество в бою Тая Смирнова была награждена орденом Отечественной войны.

После разгрома гитлеровских войск на Курской дуге линия фронта быстро продвигалась на запад. В ноябре 1943 года мы перелетели на Киевский аэродром.

В жутких развалинах предстал перед нами Киев: горы битого кирпича, остатки стен, застрявшая в перекрытии бомба… Но город уже живет. Торопливо идут люди, пробираясь через груды развалин, работают общественные учреждения, и уже заседает Верховный Совет республики.

Парторганизация вместе с командованием полка еще раз проверили подбор боевых пар, звеньев, эскадрилий. В каждом экипаже непременно были коммунисты и комсомольцы.

Очень много работы у «ночников». Фашистские бомбардировщики рвутся к узловой станции Дарница и к мосту через Днепр. Летчицы стойко обороняли переправу: ни одному бомбардировщику не удалось прорваться сквозь заградительный огонь наших истребителей.

На одном из партийных собраний обсуждался вопрос «О личном примере комм|унистов в бою». Летчицы Демченко Аня и Бурдина Галя, отличившиеся на штурмовке Корсунь-Шевченковского «котла», делились с товарищами своим опытом. За отличное сопровождение особо важного самолета благодарность от командующего фронтом получили четыре экипажа под командованием командира эскадрильи Памятных Тамары. Она сделала очень интересный и полезный разбор этого полета.

К этому времени партийная организация приняла в свои ряды еще 45 человек. Заметно выросли и возмужали наши девушки, бывшие юные комсомолки, ныне молодые коммунисты, — стали более подтянутыми, серьезными и зрелыми.

Зима 1943 года не отличалась мягкостью. На аэродром приходилось ездить на автомашине, потому что поблизости жилья не было. Часто собрания, политинформации проводились прямо на старте, в санитарной машине, под плоскостью самолета.

Ранней весной 1944 года мы перебазировались в Житомир. Здесь мы устроились хорошо. Смогли оборудовать ленинскую комнату, где организовали фотовитрину, выпускали бюллетень военных сводок, хорошо оформленную стенгазету. В ленинской комнате проводили вечера художественной самодеятельности полка.

Талантов среди девушек было хоть отбавляй! Особо хочется сказать о Тане Иванчук. У этой девушки золотые руки: она и электрик, и радист, и моторист. Отлично знала материальную часть самолета, любовно и заботливо ухаживала за ней. В дни боевого дежурства она всегда раньше всех на аэродроме. Крепкая, сильная, по-мужски орудует инструментом, таскает тяжелые аэродромные аккумуляторы, баллоны со сжатым воздухом. Короткие волосы, походка вразвалочку делают ее похожей на мальчика. Недаром друзья любовно прозвали ее «Мишкой». Таня — активная комсомолка. Она член комсомольского бюро полка, комсорг эскадрильи, редактор стенгазеты, организатор художественной самодеятельности — везде работает с неиссякаемой энергией, всюду вносит комсомольский задор.

* * *

Жар.кое лето было в 1944 году. Утомительно было целый день работать на аэродроме, под палящим солнцем, в плотной гимнастерке, тяжелых сапогах.

Как-то в перерыве между полетами группа девушек с разрешения командира поехала на речку выкупаться. На следующий день заболели несколько девушек: поднялась температура, появились странные ожоги на теле, особенно на ногах и спине у тех, кто лежал на траве у реки. В чем причина? Оказалось, что завербованный немцами и оставшийся в тылу враг вредил чем мог. Каждое утро по берегу реки разливался раствор иприта. От него-то и появились ожоги на теле у девушек. На несколько дней они вышли из строя. Одновременно на аэродроме были разбросаны всевозможные безделушки — пластмассовые лягушки, цветные шарики, авторучки, заряженные взрывчаткой.

На повестку партийных и комсомольских собраний встал вопрос о бдительности.

Много внимания уделяли партийная и комсомольская организации взаимной выручке в бою. Однажды случилось так. Наши истребители прикрывали полк бомбардировщиков. Полк этот был мужской. И вот при возвращении с боевого задания один бомбардировщик был подбит и шел на одном моторе. Летчик, напрягая все силы, стремился дотянуть до своей территории. Прикрывавшая его летчица Зоя Пожидаева близко подошла к хвосту самолета, чтобы не потерять его из виду в случае вынужденной посадки. Летчик-бомбардировщик, видя, что над ним близко висит «ястребок», и, опасаясь его винта, начал в воздухе ругаться. На следующий день, когда командир объявил десятку летчиков на боевой вылет, неожиданно для всех Зоя Пожидаева заявила:

— Товарищ командир, я в полет не пойду.

— Почему? В чем дело?

Оскорбленная недостойным поведением своего соседа, она отказывалась прикрывать таких летчиков. Когда об этом случае узнали в полку, летчик просил простить его. В напряженном состоянии, стараясь довести подбитый самолет до своего аэродрома, он совсем забыл, что летчик-истребитель была девушка.

Шло время, крепла и росла боевая слава полка. По-боевому решала большие и сложные вопросы партийная организация, умело воспитывала свой личный состав.

Зимой 1944 года в труднейших метеоусловиях полк перелетел через Карпаты и встал на оборону венгерского города Дебрецен. А через некоторое время перебазировались под Будапешт.

Радостно встретили девушки нашего полка весть о победе!

9 мая 1945 года в Будапеште, на зеленом поле аэродрома, выстроился полк. Командиры эскадрилий доложили о боевой готовности своих экипажей.

На этом митинге мы с гордостью подвели итоги нашей боевой работы: полк произвел 4419 боевых вылетов, сбито 38 самолетов противника, ни одна вражеская бомба не упала на охраняемые полком объекты. Весь личный состав награжден орденами и медалями Советского Союза.

На последнем партийном собрании, на торжественных проводах коммунисты обещали так же честно и самоотверженно трудиться на производстве, высоко нести боевую честь своего полка. Клялись не забывать дружбу, скрепленную кровью погибших подруг.

Сейчас наши однополчане в боевом строю великой армии строителей коммунистического общества.

Примечания

{1} Валентина Степановна Гризодубова.

{2} Галина Ольховская погибла в ноябре 1961 года при автомобильной катастрофе.

{3} АНО — аэронавигационные огни (на крыльях и хвосте самолета).

{4} ГАИШ — Государственный астрономический институт имени Штернберга.

{5} Последняя запись в дневнике Жени Рудневой. В ночь на 9 апреля 1944 года она погибла смертью храбрых, совершая свой 645-й боевой вылет.

{6} ВНОС — воздушное наблюдение, оповещение, связь.

{7} Учебный самолет «У-1».

{8} Бензозаправщик.

Оглавление
Обращение к пользователям