Глава восьмая

Сколько времени потребуется повстанцам на то, чтобы опомниться? Сто двадцать секунд? Меньше? Сколько часовых сейчас на постах? Сколько солдат находится в крепости?

Все это станет ясно в самое ближайшее время.

От мощного взрыва обвалился участок толстой кирпичной стены; повсюду были разбросаны куски искореженного металла. Фонарик Катсариса подтвердил то, что обещал влажный морской ветерок: брешь была достаточно широкой, чтобы выбраться из крепости, подсаживая друг друга. Первым пошел Катсарис; последним должен был идти Джэнсон. Вдвоем они должны были помочь ослабленным пленникам перелезть через груду камней.

Ровно через восемьдесят секунд все четверо оказались за пределами крепости. Ветер с моря усиливался, ночное небо посветлело; облачный покров постепенно растягивался. Появились звезды и тонкая полоска луны.

Но времени наслаждаться ночным пейзажем не было. Пленникам удалось выбраться из тюрьмы, но до свободы еще было далеко.

Очень далеко.

Джэнсон остановился у стены из известняка, определяя свое местонахождение. Соленый ветер, дохнув ему в лицо, очистил ноздри от цепкого запаха крови и от более слабого животного зловония немытых тел заложников.

Непосредственно под стеной было в определенном отношении безопаснее, чем на некотором расстоянии от нее. Джэнсон успел заметить, что на укрепления, обращенные к морю, высыпали вооруженные люди. Кто-то уже суетился у тяжелых орудий. Именно для этой цели и была сооружена крепость — для того, чтобы отражать нападение фрегатов и корветов соперничающих колониальных империй. Чем дальше беглецы отойдут от стен, тем более уязвимым станет их положение.

— Вы сможете бежать? — спросил Джэнсон, обращаясь к Новаку.

— Долго?

— Нет, совсем немного, — заверил его Джэнсон.

— Сделаю все, что в моих силах, черт побери, — решительно стиснул зубы миллиардер.

Ему уже перевалило за шестьдесят, он пробыл какое-то время в подземной тюрьме, но у него была несгибаемая воля. Джэнсон успокоился, увидев его железную решимость. Но относительно Донны Хеддерман такой уверенности не возникало. На его взгляд, американка принадлежала к женщинам, готовым в любую минуту разразиться истерикой. И она была слишком грузной, чтобы тащить ее на плече. Джэнсон взял ее за руку.

— Послушайте, — сказал он, — никто не просит вас делать невозможное. Понятно?

Она всхлипнула, отводя взгляд. Коммандос с лицом, вымазанным черной краской, — не самое приятное зрелище.

— Я хочу, чтобы вы полностью собрались, хорошо? — Джэнсон указал на каменистый склон, в пятидесяти футах от стены обрывавшийся отвесной скалой. Скалу ограждал невысокий заборчик, выкрашенный облупившейся белой краской, — не столько преграда, сколько простое обозначение. — Мы побежим вон туда.

Оберегая ее чувства, он не стал вдаваться в подробности относительно того, что предстояло сделать дальше. Не сказал, что им придется спуститься со скалы, скользнуть восемьдесят метров вниз по веревкам в катер, качающийся на пенистых волнах.

Катсарис и Новак быстро побежали по каменистому склону; Джэнсон последовал за ними, таща стонущую американку.

В сером ночном полумраке скала казалась краем света. Белая каменная глыба, а за ней пустота, полная и абсолютная.

И эта пустота как раз была их целью — более того, единственной надеждой на спасение.

Если они успеют до нее добраться.

— Ищи якорь! — окликнул Катсариса Джэнсон.

Скала была сложена в основном из гнейса, прочной горной породы, под действием ветра и воды сморщившейся острыми складками. У самого нависающего козырька имелось два удобных каменных выступа. Воспользоваться одним из них будет безопаснее и быстрее, чем вбивать костыли в расселины скалы. Сложив веревку вдвое, Катсарис ловко и умело накинул петлю на каменный выступ, а затем завязал на концах скользящую петлю, зафиксированную узлом. Если одна из веревок лопнет — например, перетершись о камень или перебитая шальной пулей, — останется вторая. Джэнсон специально выбрал шпагат толщиной 9,4 мм, достаточно эластичный, чтобы обеспечить плавный спуск. В сложенном виде он занимал совсем немного места, но при этом отличался большой прочностью.

Пока Катсарис закреплял веревки на якоре, Джэнсон быстро усадил Новака в нейлоновую альпинистскую упряжь, надежно застегнув ножные обхваты и поясной ремень. Спуск будет неуправляемым: всю работу возьмут на себя не люди, а снаряжение. А снаряжение было не ахти каким: пришлось довольствоваться тем, что можно было легко носить с собой. Движение будет замедлять спусковая восьмерка — простое приспособление, представляющее собой кусок полированной стали размером с человеческую руку с двумя кольцами на концах центрального стержня. Одно кольцо большое, другое маленькое. Никаких движущихся деталей. Собирается легко и быстро.

Пропустив сложенную бухтой веревку в большое кольцо, Катсарис обмотал ее вокруг стержня, а затем карабином пристегнул маленькое кольцо к упряжи, надетой на Петера Новака. Устройство примитивное, но оно обеспечит достаточное трение для замедления спуска.

Появившийся на караульной вышке в углу стены часовой дал длинную прицельную очередь в сторону скалы.

Их заметили.

Господи, Джэнсон, поторопись! — крикнул Катсарис. Но он сможет выиграть немного времени — минуту, может быть, меньше.

Отстегнув от пояса шоковую гранату, Джэнсон швырнул ее в вышку. Описав в воздухе дугу, граната залетела прямо в будку часового.

Одновременно Джэнсон сбросил веревку вниз. Чем быстрее Новак спустится со скалы, тем скорее он окажется в безопасности: альпинистская веревка — его единственный шанс.

К несчастью, часовой-кагамец на вышке отличался ловкостью и мастерством: за считанные мгновения он подобрал гранату и отбросил ее от себя. Она взорвалась высоко в воздухе, осветив словно прожектором четверку на краю обрыва.

— И что дальше? — спросил Новак. — Я не скалолаз.

— Прыгайте, — приказал ему Катсарис. — Живо!

Да вы сума сошли!-воскликнул Новак, в ужасе пятясь от черной бездны, открывавшейся внизу.

Быстро подхватив великого гуманиста, Катсарис сбросил его со скалы, следя за тем, чтобы самому не свалиться следом.

Это было жестоко. Но другого выхода не было. Новак был не в том состоянии, чтобы прослушать и усвоить самые элементарные наставления; единственной надеждой для него было регулируемое падение. А нависающий козырек обеспечивал то, что он будет оставаться на безопасном расстоянии от поверхности скалы.

Джэнсон услышал равномерный шелест веревки, скользящей через спусковое устройство. Новак благополучно опустится на омываемые прибоем камни. Теперь его надежно закрывала нависающая скала, защищая от стрелков на стенах крепости. Пули пролетали над ним; ни одна из них не могла его задеть. Он ничего не должен был делать. За него работала сила притяжения.

Остальное сделает отряд прикрытия, ожидающий в катере у основания скалы.

Отвесный обрыв защищал крепость от нападения с моря, а рифы и отмели не позволяли боевым кораблям подойти слишком близко. Место для нее было выбрано очень хорошо. И сейчас эти же самые факторы были на руку беглецам.

Петер Новак был почти уже дома.

Но остальным до спасения было еще далеко.

Джэнсон и Катсарис могли без особого труда спуститься со скалы по веревкам. Но как быть с Донной Хеддерман? У них не было запасной упряжи и спускового устройства. Джэнсон и Катсарис молча переглянулись: не обмолвившись ни единым словом, они пришли к согласию относительно плана, толкнуть на который их могло только полное отчаяние.

Катсарис накинул петлю на второй каменный выступ. Выражение его лица красноречиво говорило: «Черт бы побрал эту американку!» Однако не было и речи о том, чтобы бросить ее.

Автоматная очередь обдала их дождем осколков.

Времени нет.

Все больше и больше солдат поливали ураганным огнем край обрыва. Скоро их пули начнут попадать в цель.

Как далеко от беглецов падают пули? Достаточно близко для того, чтобы доставлять беспокойство, но не настолько, чтобы быть смертельными. Несомненно, прицелиться точнее мешали темнота и туман, ибо выстрелы делались в основном наугад, а на таком расстоянии этого недостаточно для того, чтобы поразить жертву наверняка. Правда, повстанцы компенсировали отсутствие точности шквалом огня. Затрещали новые очереди. Сколько еще времени пройдет, прежде чем пули найдут цель?

— Обвязывайся, — приказал Катсарису Джэнсон.

Сам он тем временем торопливо надел на женщину то, что должно было стать его собственной упряжью, туго затянув обхваты на ее пышных бедрах и талии, и быстро накинул петлю на спусковое устройство. Весьма невежливый толчок, и Донна Хеддерман полетела вниз.

Таким образом, сам Джэнсон остался и без упряжи, и без спускового устройства. Повернувшись лицом к якорю, закрепленному Катсарисом, он сел на веревку верхом, обмотав ее вокруг левой ягодицы, пропустив по бедру, вверх через грудь и правое плечо, а затем вниз по спине к левой руке. Таким образом, веревка обвила его торс двойной петлей. Он будет вытравливать ее правой рукой, левой регулируя скорость спуска. Отводя веревку ладонью от спины, он будет ускорять движение; обвивая ее вокруг бедра — замедляться. Одежда из нейлоновой ткани в какой-то степени защитит его от ожогов при трении. И все же Джэнсон не тешил себя иллюзиями. Один раз, на тренировке, ему уже приходилось спускаться таким образом; это было очень болезненно.

— От этого будет какой-то толк? — недоверчиво спросил Катсарис.

— Разумеется, — ответил Джэнсон. — Я уже делал так.

«И надеюсь, больше мне никогда не придется проделывать это», — мысленно добавил он.

Новые автоматные очереди полили скалу свинцовым градом. Большой камень, лежавший в каких-то дюймах от ноги Джэнсона, буквально взорвался, брызнув ему в лицо жалящими осколками. Времени больше нет.

— Я застряла!— вдруг донесся жалобный крик Донны Хеддерман футов с тридцати ниже обрыва.

— Спускаемся к вам, — крикнул ей Джэнсон.

Они с Катсарисом спрыгнули с карниза и стали спускаться вниз, согнувшись в поясе и вытянув ноги перпендикулярно склону, «идя» по нему, когда появлялась такая возможность. Для Джэнсона спуск явился мучительным испытанием. Нейлон, несмотря на прочность, не защищал его от впившейся в тело веревки. Единственным способом уменьшить давление было увеличение нагрузки на его и без того ноющие мышцы.

— Помогите!

Дрожащий женский голос отражался от каменной поверхности.

Преодолев около трети спуска, они обнаружили Донну Хеддерман и сразу же поняли, что произошло. Ее длинные распущенные волосы запутались в петле спускового устройства. Они должны были предусмотреть такую возможность. Достав нож, Катсарис, оттолкнувшись ногой от скалы, приблизился к американке. Та испустила душераздирающий вопль. Взмахнув ножом, Катсарис отсек запутавшуюся прядь. Но оставались и другие, и подобное могло повториться. Высвободив вторую руку, Катсарис закрепил блокирующее устройство, часть упряжи, на которую он намотал веревку, не позволяя ей скользить дальше.

— Потерпите немного, — сказал он.

Подтянувшись вплотную к Донне Хеддерман, он принялся отрезать ей одну за другой пряди волос, не обращая внимания на громкие негодующие крики. В итоге получилась прическа, безобразная с точки зрения парикмахерского искусства, но идеальная для безопасности.

Стиснув зубы, Джэнсон с трудом скользил вниз, изо всех сил стараясь не отставать от остальных. Веревка то обвивала удавом грудь, сдавливая дыхание, то впивалась в теряющие упругость мышцы. Спуск без страховочного устройства, пришел он к выводу, это также естественно, как роды. И то и другое роднила невыносимая боль. Руки ныли от постоянного напряжения; однако Джэнсон понимал, что, если выпустить веревку, ничего не останется между ним и скалами внизу.

Надо продержаться еще совсем чуть-чуть. Джэнсон твердил себе, как заклинание, что у основания скалы их ждут остальные члены команды, в сверхлегком жестком непотопляемом катере, доставленном на борту «БА-609». Боевые товарищи полны сил и готовы действовать. В их руках Джэнсон, Катсарис и освобожденные заложники будут в безопасности. Если только им удастся до них добраться.

Застывший, как лед, прозрачный, как вода.

Секунды тянулись часами. Джэнсон слышал, как члены отряда прикрытия высвободили Петера Новака из упряжи и перенесли его на катер.

Времени оставалось в обрез. Даже если у преследователей и остаются какие-то сомнения по поводу того, куда скрылись беглецы, закрепленные на каменных выступах веревки откроют последнюю тайну. А если в течение ближайших минут эти веревки перерезать, трое беглецов нырнут навстречу смерти. Их союзники — темнота и туман; а время — их самый страшный враг.

Единственная надежда на спасение заключалась в быстроте — как можно скорее спуститься вниз и сесть в катер.

Сколько времени прошло? Сорок секунд? Пятьдесят? Минута?

В то самое мгновение, когда усталость мышц достигла предела, Джэнсон ощутил, как его подхватывают сильные руки. Только тут он отпустил веревку, превратившуюся в орудие пытки. Усаживаясь в плоскодонный катер, он огляделся вокруг. Все шестеро на месте: он сам, Новак, Хеддерман, Катсарис, Андрессен, Гонвана. Хэнесси ждет за штурвалом «БА-609».

Взревел двигатель, и катер — «Си форс 490» — понесся прочь от скал, отдаляясь от берега на юг на полмили, чтобы затем скрыться на затянутых пеленой тумана морских просторах. Плохая видимость затрудняла обнаружение катера, а курс был выбран с таким расчетом, чтобы держаться подальше от артиллерии повстанцев.

— Все на месте, — сообщил по рации Андрессен, предупреждая Хэнесси. — Плюс один гость.

Несколько пуль плюхнулись в воду в стороне от катера. Эти выстрелы были сделаны от отчаяния, для очистки совести. Однако и такие шальные посланцы смерти иногда могут достичь тех же самых результатов, что и прицельно выпущенные пули.

Лишь когда катер отошел от берега на полмили, шум повстанцев перестал быть слышен; вне всякого сомнения, кагамцы продолжали стрелять, просто от безнадежного отчаяния, но звуки выстрелов терялись среди гула беспокойного океана.

«Си форс» взлетал вверх и падал вниз в ритме с волнами; мощный двигатель работал на пределе, борясь со вздымаемыми муссоном валами. Когда анурский берег растаял в тумане, у Джэнсона мелькнула мысль, насколько же убогое у них суденышко, крошечная посудина из металла и резины, несущаяся по бескрайнему, пустынному морю. Однако для тех, кого беспокоили судьбы человечества, его груз имел огромное значение.

Петер Новак смотрел туда, куда летел катер. По его упрямо стиснутым зубам Джэнсон заключил, что он постепенно приходит в себя, обретает былую уверенность. Однако лицо Новака оставалось непроницаемым; его мысли были где-то далеко. На его волосах и лице блестели капельки морской пены; дорогая сорочка промокла насквозь от соленой воды. Время от времени он проводил рукой по жесткой щетине волос.

Сжавшись в комок, Хеддерман прятала лицо в руках. Джэнсон понимал, что ей потребуется очень много времени, чтобы залечить душевные раны. Пленники попали в когти ФОКа при радикально противоположных обстоятельствах; их поведение резко контрастировало.

Люди Джэнсона тоже молчали, отдавшись собственным мыслям, повторяя последние стадии операции.

Вышлют ли повстанцы погоню? Такая возможность существовала, хотя это было маловероятно. Для тех, кто не знаком с азами скалолазания, Адамова гора представляет серьезное препятствие.

Шестеро человек в лодке услышали урчание турбин задолго до того, как увидели самолет. До него оставалось еще четверть мили водной глади. Сверившись с часами, Андрессен выжал до отказа ручку газа. Время поджимало; операция по освобождению заложников длилась дольше намеченного. Утлое суденышко качалось на волнах, словно пробка, пока мощный подвесной мотор пытался двигать его по прямой линии. Наконец впереди показался гидросамолет. Он плавал на самонадувном резиновом плотике. От воздушных вихрей, создаваемых лопастями, вокруг него бурлила вода. Хэнесси, которому предстояло пилотировать самолет обратно, пока Гонвана будет отдыхать, прогревал двигатели.

Первые отсветы нового дня, розовой полоской озарившие горизонт на востоке, обрисовали черный матовый фюзеляж. Через несколько минут полоска расплылась и стала ярче, став похожей на дугу электросварки, если смотреть на нее сквозь сжатые пальцы. Солнце поднималось на почти безоблачное небо. Темно-фиолетовый цвет быстро посветлел до ослепительной лазури. Рассвет над Индийским океаном. Первый рассвет за несколько суток, который видел Петер Новак.

Открыв окошко кабины, Хэнесси окликнул Джэнсона.

— Эй, а что это за женщина? — напряженным голосом произнес он.

— Тебе не приходилось слышать о Донне Хеддерман?

— Мария, матерь Божья! Джэнсон, мы планировали освободить только одногозаложника. В самолете нет места для еще одного человека. Черт возьми, у нас и так горючее на пределе. Если взять лишние сто фунтов груза, мы не сможем дотянуть до места назначения.

— Я все понимаю.

— Не сомневаюсь. Ты же сам разработал этот план, черт побери. Так что давай мне запасной аэродром.

Джэнсон покачал головой.

— Поблизости нет ни одного безопасного места, так что запасного аэродрома не будет.

— И что нам делать в соответствии с твоим планом? — крикнул Хэнесси.

— Я остаюсь, — ответил Джэнсон. — В катере горючего достаточно, чтобы дотянуть до Шри-Ланки. — Хэнесси изумленно поднял брови, и Джэнсон добавил: — На минимальной скорости, используя попутные течения. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

— На Шри-Ланке небезопасно. Проклятье, ты сам только что это сказал.

— Я сказал, небезопасно для Новака. А со мной там ничего не случится. Я подготовил варианты отступления — на всякий случай.

Он лгал лишь наполовину. Его план действительно оказался осуществимым; но такой оборот событий он не предусмотрел.

Донну Хеддерман, задыхающуюся и отплевывающуюся, подняли на борт самолета. Лицо у нее раскраснелось, одежда промокла от соленых брызг.

— Мистер Джэнсон! — Голос венгра прозвучал звонко и отчетливо, перекрывая гул двигателей. — Вы очень мужественный человек. Я вами восхищаюсь, а в моих устах, поверьте, подобное признание значит немало. — Он пожал Джэнсону руку. — Я этого никогда не забуду.

Склонив голову, Джэнсон взглянул прямо в карие глаза Петера Новака.

— Пожалуйста, забудьте. Я настоятельно прошу вас забыть обо всем — в интересах безопасности как меня самого, так и моих друзей.

Это был ответ профессионала. А Джэнсон был профессионал.

Последовала долгая пауза.

— Вы отличный человек, — наконец произнес гуманист.

Катсарис помог ему подняться по трапу в самолет, затем вернулся в катер.

— Остаюсь я. Ты летишь.

— Нет, друг, — ответил Джэнсон.

— Пожалуйста, — не сдавался Катсарис. — Ты нужен там. Кто руководит операцией? Вдруг возникнут какие-либо осложнения?

— Теперь уже не может быть никаких осложнений, — решительно заявил Джэнсон. — Новак в надежных руках.

— Сто миль в открытом море на таком суденышке — это не шутка, — каменным голосом произнес Катсарис.

— Ты хочешь сказать, я слишком стар для небольшой морской прогулки?

Не улыбнувшись, Катсарис покачал головой.

— Пол, пожалуйста, остаться должен я.

Его черные волосы сверкнули в предрассветных лучах.

— Черт побери, нет!-поддавшись приступу ярости, воскликнул Джэнсон. — Моя вина, мой просчет, моя ошибка. Никто из вас не может рисковать вместо меня. Разговор окончен.

Это было делом чести — или того, что считалось честью в сумрачном мире спецназа. Сглотнув комок в горле, Катсарис отправился выполнять приказ. Однако ему не удалось стереть с лица выражение беспокойства.

Джэнсон сбавил обороты двигателя катера: максимально эффективного расхода горючего можно добиться только на умеренных скоростях. Затем он по компасу, встроенному в циферблат часов, определил, в каком направлении ему нужно двигаться.

Потребуется от трех до четырех часов, чтобы добраться до прибрежных низин на юго-восточной оконечности Шри-Ланки. А там он уже сможет связаться с теми, кто без промедления доставит его в международный аэропорт Коломбо — если только, конечно, Юго-Восток снова не попал в руки «Тигров освобождения Тамил-Илама». Разумеется, это был далеко не идеальный выход, но, опять же, лучший из возможных.

Джэнсон проводил взглядом маленький каплевидный самолет, поднявшийся в воздух, описавший петлю и начавший набор высоты, чтобы воспользоваться попутными ветрами, которые облегчат возвращение на Кэтчолл.

Вскоре матовый фюзеляж практически растворился в яснрй лазури утреннего неба. Не отрывая взгляда от удаляющегося самолета, Джэнсон ощутил нарастающее спокойствие и облегчение.

Он позволил себе мгновение гордости. Вопреки всему, операция увенчалась триумфом. Петер Новак на свободе. Кровожадные фанатики лишились своего знатного пленника, и теперь их ждет одно унижение. Откинувшись на корму, Джэнсон смотрел, как самолет поднимается все выше и выше. Плавные движения в трех плоскостях придавали летательному аппарату сходство с живым существом, с кружащим в воздухе насекомым.

Подход с моря к юго-восточному побережью Шри-Ланки на маленьком катере потребует особого внимания; появляющиеся время от времени песчаные отмели в этих водах создают препятствия для судоходства. Но из Коломбо есть прямой авиарейс в Бомбей, а оттуда уже можно будет лететь домой, в Штаты. Джэнсон заучил наизусть личный номер Марты Ланг, и то же самое сделал Катсарис; они смогут связаться с ней, где бы она ни находилась. Хотя на катере необходимые для этого средства спутниковой связи отсутствовали, Джэнсон не сомневался, что Катсарис, принявший на себя командование, уже в ближайшие минуты известит помощницу Новака об успешном завершении операции. Джэнсон надеялся сделать это сообщение лично, но Катсарис заслужил это право не меньше его. Только благодаря Катсарйсу, вопреки всему, была одержана такая впечатляющая победа.

Если Джэнсон что-нибудь понимал в Фонде Свободы, к моменту возвращения «БА-609» на Кэтчолл самолет будет ждать уже целая воздушная флотилия. Он следил за крохотной точкой, упорно карабкавшейся вверх.

И вдруг — нет! не может быть, это была лишь игра света! — Джэнсон увидел вспышку, ослепительное пятно и огненный хвост взрыва в воздухе. Белое пламя на мгновение озарило сереющий небосвод, и затем сразу же последовала вторая вспышка, желто-оранжевый взрыв бензобаков. Обломки фюзеляжа, кружась в воздухе, полетели вниз.

Нет! О господи, нет!

Джэнсон словно оцепенел. Закрыв глаза, он снова открыл их: не привиделось ли ему случившееся?

Оторванные лопасти винта, лениво вращаясь, рухнули в море.

Боже милосердный!

Подобной катастрофы Джэнсон еще не видел. Сердце стиснула острая боль, сильнее, сильнее. Тео. Тео Катсарис, самый близкий человек на земле, почти сын. Тот, кто любил его, кого любил он. «Разреши мне остаться», — упрашивал его Тео, — а он отказал ему, из тщеславия, из ложной гордости.

Его нет в живых. Он сгорел у него на глазах.

Перед мысленным взором Джэнсона калейдоскопом мелькнули лица остальных. Молчаливый, невозмутимый Мануэль Гонвана. Андрессен: преданный, доскональный, надежный, мягкий — которого мало кто мог оценить по достоинству, поскольку он был начисто лишен честолюбия. Шон Хэнесси, которого он вырвал из английской тюрьмы, подписав ему этим смертный приговор. И Донна Хеддерман — невезучая американка, поборница добра.

Все они погибли. Погибли из-за него.

И Петер Новак. Величайший гуманист нового тысячелетия. Гигант среди людей. Миротворец. Тот, кто однажды спас Джэнсону жизнь. Цель всей операции.

Погиб.

Сгорел заживо на высоте три тысячи футов над Индийским океаном.

Народившийся день превратил немыслимый триумф в кошмар.

И Джэнсон знал, что это не несчастный случай, не отказ двигателей. Об этом безошибочно сообщил сдвоенный взрыв — вспышка, на какие-то мгновения предшествовавшая взрыву баков с горючим. Случившееся было результатом тщательно спланированного злого умысла. И следствием этого злого умысла была гибель четверых людей, лучших из всех, кого знал Джэнсон, а также лучшего человека на целом свете.

Проклятие, но что произошло? Кто мог составить этот дьявольский план? Когда это произошло?

И почему? Во имя всего святого, почему?

Джэнсон обессиленно опустился на дно катера, парализованный горем, отчаянием, яростью; на мгновение здесь, в открытом море, ему показалось, что он находится в склепе и на его грудь давит невыносимая тяжесть. Он с трудом мог дышать. Кровь, текущая по его жилам, словно свернулась. Вздымающееся море манило, обещая вечное забвение. Муки и страдания были просто нестерпимыми, и Джэнсон знал, как положить им конец.

Но это не выход.

Он без колебания отдал бы жизнь за своих друзей. Теперь Джэнсон понимал это как никогда остро.

Но это не выход.

В живых остался он один.

И где-то в уголке его сознания заработал четкий, слаженный механизм, питаемый ледяной яростью. Он вступил в борьбу с религиозными фанатиками, чтобы столкнуться с гораздо более дьявольской силой. Бешеный гнев заморозил его душу криогенным холодом. Таким чувствам, как злость и горе, пришлось отступить перед чем-то могучим, неудержимым — неистовой жаждой возмездия. И именно это чувство не позволило Джэнсону поддаться остальным. Он один остался в живых — остался для того, чтобы узнать, что же произошло.

И почему.

Оглавление