Глава девятая

Вашингтон, округ Колумбия

— В первую очередь мы должны помнить о соображениях секретности, — объявил собравшимся в зале представитель разведывательного управления министерства обороны. Широкоплечий, мускулистый, с густыми черными бровями, он производил впечатление человека, привыкшего к физическому труду; на самом деле Дуглас Олбрайт работал исключительно головой. Он защитил докторскую диссертацию по сравнительной политике и еще одну по основам теории игр. — Секретность является приоритетом номер один, номер два и номер три. И тут не должно оставаться никаких неясностей.

Впрочем, никаких неясностей и не могло быть, ибо соображениями секретности объяснялся даже необычный выбор места для проведения этого созванного в спешке заседания. Международный центр «Меридиан» находился на Крешент-плейс, неподалеку от Шестидесятой улицы. Непримечательное симпатичное здание в неоклассическом стиле, своеобразном архитектурном lingua franca[16] официального Вашингтона, оно ничем не выделялось среди своих соседей. Его скромное обаяние в первую очередь было обязано любопытному статусу здания. Хотя оно и не являлось собственностью федерального правительства — Центр называл себя некоммерческой организацией, занимающейся проблемами образования и культуры, — оно использовалось практически исключительно для конфиденциальных правительственных нужд. В центральной части был красивый парадный подъезд с резными дубовыми дверями; гораздо большее значение имел боковой вход, к которому вела охраняемая дорога, что позволяло государственным мужам приезжать и уезжать, не привлекая к себе лишнего внимания. Хотя здание находилось всего в миле от Белого дома, оно обладало определенными преимуществами для проведения совещаний особого рода, в первую очередь межведомственных встреч, не имеющих официальной юрисдикции. Эти совещания не оставляли после себя длинного бумажного хвоста, что было бы неизбежно по соображениям безопасности, если бы они проходили в Белом доме, Старом зале заседаний, Пентагоне или в каком-либо из разведывательных ведомств. После них не оставалось стенограмм и архивов — страшных врагов тайны. Они имели место, тогда как формально их не было.

Пятеро мужчин с серыми лицами сидели вокруг небольшого стола в зале заседаний. Хотя они занимались приблизительно одними и теми же вопросами, однако при существующей структуре правительственных учреждений и обычном ходе вещей у них до этого момента не было оснований встречаться друг с другом. Вряд ли нужно говорить, что повестка дня, собравшая сейчас их вместе, была далеко не ординарной, а проблемы, с которыми они столкнулись, весьма вероятно, могли иметь катастрофические последствия.

В отличие от своих начальников с громкими должностями эти люди не подчинялись политическим симпатиям общества; они занимались делом всей жизни, разрабатывая программы, выполнение которых значительно превышает срок пребывания у власти любой президентской администрации. Разумеется, эти профессионалы общались с теми, кто сменял друг друга в чехарде четырехлетних циклов, и даже отчитывались перед ними, но горизонты их ответственности, как сами они ее понимали, простирались значительно дальше.

У сидевшего напротив человека из РУМО, заместителя директора АНБ, был высокий, пересеченный складками лоб и маленькое сморщенное лицо. Он гордился тем, что в любых обстоятельствах сохраняет внешнюю невозмутимость. Но сейчас эта невозмутимость была близка к тому, чтобы провалиться ко всем чертям, прихватив с собой и его гордость.

— Да, секретность — это требование, не вызывающее сомнений, — тихо промолвил он. — Чего нельзя сказать о вопросе, собравшем нас здесь.

— Пол Элайя Джэнсон, — раздельно произнес помощник государственного секретаря, на бумаге возглавлявший отдел анализа и исследований госдепа.

Он помолчал. Атлетического телосложения, гладко выбритый, с взъерошенными соломенными волосами; массивные очки в широкой черной оправе придавали ему мрачный вид. Помощник государственного секретаря умел выпутываться из самых сложных ситуаций, и остальные присутствующие это знали. Поэтому они внимательно следили за тем, с какой стороны он сейчас подойдет к проблеме.

— Как вам известно, Джэнсон был одним из наших людей, — наконец сказал человек из госдепа. — Бумаги на него, которые вы сейчас видите перед собой, лишь слегка подредактированы. Приношу свои извинения — в таком виде они поступили из архива, а у нас было очень мало времени на подготовку. Так или иначе, полагаю, общее впечатление вы смогли получить.

— Одна из ваших проклятых машин, Дерек, умеющих только убивать, вот кто он такой, — заметил Олбрайт, сверкнув глазами на помощника государственного секретаря. Несмотря на высокую административную должность Олбрайта, он всю свою жизнь занимался анализом, а не оперативной работой, и оставался аналитиком до мозга костей. Прочно укоренившееся среди людей его породы недоверие к своим коллегам-оперативникам слишком часто имело под собой все основания. — Вы создаете эти бездушные механизмы, выпускаете их в мир, а затем предоставляете кому-то другому убирать за ними. Я просто не понимаю, какую игру он ведет.

Человек из госдепа вспыхнул.

— А вы не изучали такую возможность, что кто-то играет с ним?-Жесткий взгляд. — Делать поспешные выводы порой бывает слишком опасно. Я не хочу исходить из предположения, что Джэнсон предатель.

— Все дело в том, что мы не можем быть ни в чем уверены, — помолчав, сказал представитель АНБ Сэнфорд Хилдрет. Он повернулся к своему соседу, молодому ученому-компьютерщику, снискавшему себе репутацию вундеркинда после того, как он практически в одиночку переделал базу данных ЦРУ. — Кац, мы что-то пропустили?

Кацуо Ониси покачал головой. Выпускник Калифорнийского технологического института, он родился и вырос на юге Калифорнии и до сих пор сохранил едва заметный акцент Силиконовой долины[17], отчего его речь казалась несколько развязной.

— Могу сказать вам только то, что налицо какая-то аномальная активность, угрожающая нарушению режима секретности. Но я не могу указать на того, кто стоит за всем этим. По крайней мере, пока не могу.

— Дерек, скажите, что вы правы, — продолжал Хилдрет. — Тогда я сразу же проникнусь доверием к этому человеку. Но ничто не должно скомпрометировать нашу программу. Дуг прав — это наша основная задача. Требование секретности абсолютно и не допускает возражений. В противном случае можно распрощаться с надеждой преобразовать мир так, как этого хочет Америка. На самом деле, в общем-то, не имеет особого значения, что, по мнению самого Джэнсона, он делает. Можно только сказать, что этот парень понятия не имеет, во что вляпался. — Он взял чашку кофе и поднес ее к губам, надеясь, что никто не заметил, как дрожит рука. — И он не должен ни о чем узнать.

Последние слова стали не столько констатацией факта, сколько приговором.

— С этим я соглашусь, — сказал человек из госдепа. — Шарлотту уже поставили в известность?

Через Шарлотту Энсли, помощника президента по национальной безопасности, держалась связь с Белым домом.

— Я с ней переговорю сегодня же, — ответил сотрудник АНБ. — Есть какие-нибудь альтернативы?

— Сейчас? Этот Джэнсон помимо своей воли забрел в зыбучие пески. Теперь ему уже ничем нельзя помочь, даже если бы мы захотели.

— Все заметно упростится, если он не окажет сопротивления, — заметил аналитик РУМО.

— Это бесспорно, — ответил Дерек Коллинз. — Но, если я сколько-нибудь знаю своих людей, Джэнсон просто так не сдастся. И он будет драться до конца.

— В таком случае, необходимо предпринять чрезвычайные меры, — продолжал аналитик. — Если программа пойдет ко дну, если хотя бы один процент из нее будет обнародован, это уничтожит не только нас, это уничтожит все, что составляет смысл жизни для присутствующих здесь. Всё.Мир откатится на двадцать лет вспять, и это еще самый радужный, самый оптимистичный сценарий. Более вероятным последствием станет новая мировая война. Но только на этот раз мы потерпим поражение.

— Бедный сукин сын, — заметил заместитель директора АНБ, листая досье Джэнсона. — Влип по самые уши.

Помощник государственного секретаря поежился.

— Самое страшное то, — мрачно добавил он, — что это же самое можно сказать про всех нас.

* * *

Афины

В греческом языке есть особое слово: nephos. Смог — подарок западной цивилизации своей колыбели. Загнанный в ловушку кольцом гор, прижатый к земле воздушными течениями, он отравлял атмосферу кислотой, ускоряя разрушение античных памятников и раздражая глаза и легкие четырем миллионам жителей города. В плохие дни смог ядовитым покрывалом ложился на Афины. Сегодня был как раз такой день.

Сев на прямой рейс из Бомбея в Афины, Джэнсон оказался в Восточном терминале международного аэропорта Эллиникон. Он чувствовал себя так, словно внутри в нем все омертвело: он был одетым в костюм зомби, выполняющим полученный приказ. «На том месте, где должно быть сердце, у вас кусок гранита». Если бы это было правдой.

Джэнсон непрерывно пытался связаться с Мартой Ланг, но пока что безрезультатно. Она заверила его, что по этому телефону он сможет ее найти, где бы она ни находилась: вызов поступит по выделенной линии на аппарат, стоящий у нее на письменном столе, а если она не ответит, после трех звонков переключится на сотовый телефон. Марта Ланг особо подчеркнула, что этот номер известен лишь троим. Однако пока что ответом Джэнсону было лишь электронное гудение свободной линии. Джэнсон позвонил в региональные отделения Фонда Свободы в Нью-Йорке, Амстердаме, Будапеште. «Мы не можем связать вас с мисс Ланг», — неизменно отвечали ему мягкими, как тальк, голосами. Джэнсон проявил настойчивость. Речь идет о деле чрезвычайной важности. Мисс Ланг просила его позвонить. Он ее близкий друг. Дело не терпит отлагательств. Оно имеет отношение лично к Петеру Новаку. Джэнсон перепробовал все подходы, все тактические приемы, но так ничего и не добился.

«Ваше сообщение будет передано мисс Ланг», — каждый раз получал он ответ, выраженный одной и той же пассивной конструкцией. Но никто не мог передать настоящего сообщения, страшной и убийственной правды. Ибо что мог сказать Джэнсон мелким винтикам Фонда Свободы? Что Петер Новак погиб? Те, с кем он говорил, похоже, об этом еще не догадывались, и Джэнсон не собирался их просвещать.

Проходя по Восточному терминалу, он услышал доносящийся из системы звукового оповещения аэропорта голос вездесущей американской поп-дивы, исполняющей вездесущий хит из вездесущего американского суперфильма. Вот каково быть путешественником в наши дни: смена впечатлений смягчается ощущением одинаковости.

Ваше сообщение будет передано мисс Ланг.

Джэнсон был взбешен! Ну где она? Ее что, тоже убили? Или — это предположение острой бритвой полоснуло его по глазам — она участвовала в этом ужасном, необъяснимом заговоре? А что, если Новака убили члены его собственной организации? Нельзя было просто так сбрасывать со счетов подобную гипотезу, несмотря на то что из нее следовал жуткий вывод: сам Джэнсон стал пешкой в руках заговорщиков. И вместо того, чтобы спасти человека, однажды спасшего ему жизнь, послужил орудием его гибели. Но это же безумие! В этом нет никакого смысла — абсолютно никакого. Зачем убивать человека, уже выслушавшего смертный приговор?

В аэропорту Джэнсон взял такси до Метца, района Афин, расположенного к юго-западу от Олимпийского стадиона. Перед ним стояла нелегкая задача. Ему предстояло сообщить Марине Катсарис о том, что произошло, сообщить в личном разговоре, и эта мысль тяжелым камнем давила Джэнсону на грудь.

От аэропорта до места назначения в центре города было добрых шесть миль; неуютно устроившись на заднем сиденье, где некуда было вытянуть ноги, Джэнсон устало оглядывался по сторонам. Шоссе, ведущее из пригорода Глифада, где находился Эллиникос, до россыпи холмов, на которой разместились Афины, представляло собой сплошную ленту конвейера автомобилей, добавлявших свои выхлопы к низко нависшей ядовитой туче двуокиси серы.

Заметив маленькую цифру 2 в окошке счетчика, Джэнсон встретился взглядом с таксистом, приземистым крепышом с подбородком, покрытым черной нарождающейся щетиной, сбрить которую до конца невозможно.

— У вас кто-то в багажнике? — спросил Джэнсон.

— Кто-то в багажнике? — весело повторил таксист, гордясь знанием английского. — Ха! Когда я последний раз проверял, там никого не было, мистер! А почему вы спросили?

— Потому что на заднем сиденье, кроме меня, никого нет. Так что я пытался понять, зачем вы включили счетчик на двойной тариф.

— Простите, ошибся, — после секундной паузы уступил водитель.

Все веселье с него как ветром сдуло. Он уныло щелкнул рычажком, что не только переключило счетчик на более низкий тариф, но и сбросило успевшие появиться на нем драхмы.

Джэнсон пожал плечами. Это был извечный трюк афинских таксистов. Но в данном случае он означал только то, что водитель посчитал его слишком уставшим и рассеянным и поэтому решил пуститься на подобное мелкое мошенничество.

Автомобильное движение в Афинах таково, что последняя миля поездки заняла больше времени, чем пять предыдущих. Улочки Метца извиваются на крутых склонах холма, и дома, построенные еще до войны — и до того, как население города начало расти словно на дрожжах, — напоминают о минувших, благословенных днях. Сложенные из желтого песчаника, крытые черепицей, с окнами, закрытыми красными ставнями. Внутренние дворики с растениями в горшках и винтовые лестницы, ведущие наверх. Дом Катсариса стоял на узкой улочке недалеко от Воулгареоса, всего в нескольких кварталах от Олимпийского стадиона.

Джэнсон отпустил таксиста, заплатив ему две с половиной тысячи драхм, и позвонил в дверь, втайне надеясь, что ему не ответят.

Дверь открылась почти сразу же, и он увидел Марину. Она была такой, какой Джэнсон ее помнил, — наверное, еще более красивой. Он окинул взглядом ее высокие скулы, кожу цвета меда, темно-карие глаза, ровные, шелковистые черные волосы. Округлившийся живот был едва заметен — еще один соблазнительный изгиб, едва намечающийся под свободным шелковым платьем.

— Пол! — радостно воскликнула Марина.

Но радость тотчас же испарилась, когда она увидела выражение его лица. Со щек схлынула краска.

— Нет… — едва слышно произнесла она.

Джэнсон промолчал, но его изможденный вид был красноречивее любых слов.

—Нет,— выдохнула Марина.

Ее начало трясти, лицо исказилось сперва в горе, затем в ярости. Джэнсон шагнул следом за ней во двор. Там, обернувшись, Марина ударила его по лицу. Она принялась хлестать его по щекам, со всей силы, с размаха, словно пытаясь расправиться с вестью, разрушившей ее мир.

Удары были болезненными, но они не шли ни в какое сравнение со злостью и отчаянием, стоявшими за ними. В конце концов Джэнсон схватил Марину за запястья.

— Марина, — глухим от горя голосом произнес он. — Марина, пожалуйста,не надо.

Она посмотрела на него так, словно силой своего взгляда могла заставить его исчезнуть, а вместе с ним и опустошительное известие, принесенное им.

— Марина, у меня нет слов, чтобы передать, как мне больно. — В такие моменты говорят штампами, не теряющими от этого своей искренности. Джэнсон зажмурился, тщетно стараясь найти слова сочувствия. — Тео вел себя как герой до самого конца. — Произнося эти фразы, он понимал, что они деревянные, ибо горе, объединившее их с Мариной, нельзя было выразить никакими словами. — Другого такого, как он, нет на свете. У меня на глазах он проделывал такое…

— Мра! Thee mou. — Резко высвободившись из его рук, Марина подбежала к балкону, выходящему на крошечный внутренний дворик. — Разве ты не понимаешь? Мне больше нет деладо всего этого. Мне нет никакого дела до всяких геройств спецназа, до ваших игр в индейцев и ковбоев. Мне на это наплевать!

— Так было не всегда.

— Да, — подтвердила Марина, — потому что когда-то я сама играла в эти игры…

— О господи, то, что ты проделала в Босфоре, — невозможно передать словами!

Та операция была проведена шесть лет назад, незадолго до того, как Марина уволилась из греческой разведки. Тогда была перехвачена крупная партия оружия, направлявшаяся для террористической группировки «17 Noemvri» («17 ноября»), и были схвачены те, кто ее сопровождал.

— Профессионалы разведки до сих пор восхищаются, вспоминая об этом.

— И только потом задаешься вопросом: а был ли в этом какой-то смысл?

— Ты спасла человеческие жизни!

— Спасла ли? Одну партию оружия перехватили. На ее место прибыла другая, переправленная другим путем. Полагаю, это только позволяет поддерживать высокие цены. Торговцы не остались внакладе.

— Тео смотрел на это иначе, — тихо произнес Джэнсон.

— Тео просто не дошел до такого взгляда на вещи. И теперь никогда не дойдет.

У нее задрожал голос.

— Ты винишь в случившемся меня.

— Я виню себя.

Не надо,Марина.

— Я ведь его отпустила,не так ли? Если бы я настояла, он бы остался. Разве ты в этом сомневаешься? Но я не настояла. Потому что, если бы он остался дома сейчас, все равно последовал бы другой вызов, потом следующий и следующий. А не соглашаться, никогдане соглашаться — это тоже убило бы Тео. Он был мастером своего дела. Я это знаю, Пол. Он этим очень гордился. Ну как я могла отнять у него это?

— Нам всем приходится делать выбор.

— И как я могла показать ему, что он мог бы добиться успеха и в чем-то другом? Что он был очень хорошим человеком. Что из него получился бы замечательный отец.

— Он был настоящим другом.

— Для тебя — да, — сказала Марина. — А ты для него?

— Не знаю.

— Он тебя любил, Пол. Вот почему он пошел с тобой.

— Понимаю, — безжизненным голосом произнес Джэнсон. — Понимаю.

— Ты для него означал весь мир. Джэнсон помолчал.

— Марина, я так сожалею…

— Это ты свел нас вместе. А теперь разлучил — разлучил так, как только и можно было нас разлучить.

Черные глаза Марины с мольбой посмотрели на него, и вдруг у нее внутри словно рухнула какая-то плотина. Ее всхлипывания были звериными, дикими и безудержными; несколько минут она сотрясалась в конвульсиях. Наконец Марина упала на черный лакированный стул в окружении простой домашней обстановки, купленной вместе с Тео: светлый палас, свежевыкрашенный деревянный пол, маленький уютный домик, где она собиралась жить со своим мужем — где они хотели дать начало новой жизни. У Джэнсона мелькнула горькая мысль, что далекий островок в Индийском океане, разрываемый гражданской войной, лишил и его самого, и Тео радости отцовства.

— Я не хотела, чтобы Тео уехал, — повторяла Марина. — Я никогда не хотела, чтобы он уезжал.

Ее лицо было красным от слез, а когда она открыла рот, из распухших губ потекла струйка слюны. Гнев придавал Марине единственную точку опоры, и, когда он иссяк, она сломалась.

— Знаю, Марина, — сказал Джэнсон, чувствуя, что и у него глаза становятся влажными. Увидев, что она вот-вот снова зальется слезами, он обнял ее, крепко прижимая к себе. — Марина…

Джэнсон прошептал это имя как просьбу, как мольбу. Из окна комнаты открывался праздничный, солнечный вид; клаксоны недовольных водителей сливались в монотонный белый шум вечернего города. Людское море, спешащее домой к своим семьям: мужчины, женщины, сыновья, дочери — геометрия домашней жизни.

Подняв взгляд, Марина посмотрела на Джэнсона сквозь линзы из слез.

— Но Тео кого-нибудь освободил? Спас? Скажи, что его смерть не была напрасной. Скажи, что он спас человеческую жизнь. Скажи,Пол!

Джэнсон сидел не шелохнувшись в кресле с плетеной спинкой.

— Расскажи, что произошло, — сказала Марина, словно подробности случившегося могли помочь ей сохранить рассудок.

Прошла целая минута, прежде чем Джэнсон смог собраться и заговорить, но потом он рассказал ей все. В конце концов, именно ради этого он и пришел сюда. Он был единственным, кто знал, как погиб Тео Катсарис. Марина хотела знать, должнабыла знать, и он ничего от нее не утаил. Однако, рассказывая, Джэнсон остро почувствовал, что его объяснение на самом деле почти ничего не объясняло. Существовало много вопросов, на которые у него не было ответов, и слишком многого он не знал. Но Джэнсон был уверен, что найдет эти ответы — или погибнет, пытаясь их найти.

* * *

Отель «Спириос», расположенный в нескольких кварталах от площади Синтагма, был выстроен в изящном стиле международного курорта; кабины лифтов отделаны известняковым туфом с резиновым покрытием, двери покрыты шпоном из красного дерева, внутреннее убранство сверкало в рекламных проспектах, но обеспечивало лишь необходимые удобства.

— Ваш номер будет готов через пять минут, — осторожно объяснил Джэнсону дежурный администратор. — Пожалуйста, посидите в вестибюле, мы вас позовем. Ровно пять минут, не больше.

Пять минут, измеренные афинским временем, продлились не меньше десяти, но в конце концов Джэнсон получил карточку-ключ и поднялся на девятый этаж отеля. Последовательность действий была чисто автоматической: он вставил узкую карточку в щель, подождал, пока замигает зеленый све-тодиод, повернул ручку и толкнул массивную дверь внутрь.

Джэнсон чувствовал себя очень уставшим, и дело было не только в тяжелом багаже. У него ныли спина и плечи. Встреча с Мариной, как он и ожидал, лишила его всех сил. Чувство утраты сблизило их, но только на краткий миг; он был непосредственной причиной случившегося, и от этого никуда нельзя было деться, а горе, которое каждый переживает по отдельности, становится вдвое тяжелее. Разве сможет Марина когда-нибудь понять, что он сам сходит с ума от страданий, винит во всем себя одного?

Уловив в воздухе кислый запах пота, Джэнсон решил, что уборщицы только что ушли. И шторы на окнах были спущены, хотя в это время они еще должны были быть подняты. Но в своем рассеянном состоянии Джэнсон не сразу сделал те заключения, которые он был обучен делать без промедления. Горе полупрозрачной ширмой отгородило от него окружающий мир.

Лишь когда его глаза привыкли к полумраку, он разглядел мужчину, сидящего в кресле спиной к окну.

Вздрогнув, Джэнсон непроизвольно протянул руку к пистолету, которого у него не было.

— Давненько мы с тобой вместе пили в последний раз, Пол, — сказал сидящий в кресле мужчина.

Джэнсон узнал шелковистый, елейный голос, академически правильный английский с едва уловимым греческим акцентом. Никос Андрос.

Его захлестнули воспоминания, лишь немногие из которых были приятными.

— Я глубоко задет тем, что ты приехал в Афины и не сообщил мне об этом, — продолжал Андрос, поднимаясь с кресла и делая несколько шагов навстречу Джэнсону. — Я считал, мы с тобой друзья. Надеялся, ты непременно захочешь встретиться со мной, пропустить по стаканчику узо. Вспомнить былое, дружище. Я не прав?

Рябые щеки, маленькие, юркие глазки: Никос Андрос принадлежал к минувшей эпохе в жизни Джэнсона, от которой он наглухо отгородился, уйдя со службы в Отделе консульских операций.

— Мне наплевать, как ты сюда попал, — вопрос только в том, как ты предпочитаешь отсюда уйти, — сказал Джэнсон, бывший не в настроении для подобного панибратского веселья. — Самый быстрый способ — с балкона, и лететь девять этажей вниз.

— Разве так встречают давнишнего друга?

Черные волосы Андроса были решительно острижены под самый корень; его костюм, как всегда, был дорогим, аккуратно выглаженным, изящным: черный кашемировый пиджак, полуночно-синяя шелковая рубашка, мягкие туфли из лакированной телячьей кожи. От взгляда Джэнсона не укрылся длинный ноготь на мизинце Андроса, отращенный по моде афинских щеголей, показывавших этим свое презрение к физическому труду.

— Друга? У нас с тобой, Никос, были совместные дела.Но это осталось в прошлом. Сомневаюсь, что сейчас у тебя есть товар, который мог бы меня заинтересовать.

— У тебя совсем нет времени? Должно быть, ты человек очень занятой. Ну да ладно. Сегодня я пришел к тебе по делам исключительно благотворительным. Я не собираюсь продавать информацию. Я тебе ее отдам. Совершенно бесплатно.

В Греции Никос Андрос был известен как хранитель национальных богатств. Куратор Пирейского археологического музея, предводитель крестовых походов за принятие программ сохранения культурных ценностей, он часто выступал в прессе по вопросам репатриации, постоянно подчеркивая, что именно благодаря ему были возвращены в страну знаменитые «Элгинские мраморные доски». Андрос проживал в вилле неоклассического стиля в Кифиссии, зеленом пригороде Афин, раскинувшемся на склонах горы Пендели, и считался колоритной фигурой в афинском высшем свете. Его познания в классической археологии делали его желанным гостем на приемах у состоятельных и влиятельных людей по всей Европе. Поскольку Андрос жил на широкую ногу и время от времени туманно намекал о большом наследстве, греки почтительно относились к нему как к anthropos kales trophes, человеку благородному.

Но Джэнсон знал, что заботливый хранитель музея родился в семье хозяина обувной лавки из Фессалоник. Ему также было известно, что добытая с таким трудом общественная значимость Андроса была жизненно важна для его sub rosa[18] карьеры торговца информацией во время «холодной войны». В те годы Афины были центром разведывательных сетей как ЦРУ, так и КГБ; людей постоянно тайно переправляли через пролив Босфор, а на Балканском полуострове рождались сложные комбинации, влиявшие на судьбы государств находящегося по соседству Ближнего Востока. Андрос мастерски держался в стороне от крупной игры великих держав; он был склонен отдавать предпочтение той или другой стороне не более, чем биржевой маклер, обслуживающий нескольких клиентов.

— Если у тебя есть, что мне сказать, — бросил Джэнсон, — говори и убирайся ко всем чертям.

— Ты меня разочаровал, —заметил Андрос. — Я всегда считал тебя человеком образованным, светским, воспитанным. И уважал тебя за это. Работать с тобой было гораздо приятнее, чем с другими.

Со своей стороны, Джэнсон вспоминал дела, провернутые с Андросом, как самые выматывавшие душу. Было гораздо проще работать с теми, кто понимал стоимость услуги и довольствовался прямым равноценным обменом. Напротив, Андросу мало было одних денег; он требовал, чтобы его хвалили, умасливали. Джэнсон прекрасно помнил бесконечные надоедливые просьбы достать редкие сорта узо. Затем были шлюхи, молодые девушки, а иногда и юноши, появлявшиеся вместе с Андросом в самых неподходящих местах. До тех пор пока сам Андрос был в безопасности, ему было наплевать, ставит ли он под угрозу безопасность других, а также целостность сетей, с которыми ему приходилось иметь дело.

Во время «холодной войны» Никос Андрос сколотил себе состояние на спекуляциях; это было так просто. Джэнсон глубоко презирал подобных людей, но, хотя он никогда не позволял себе выказывать свое презрение тогда, когда от них еще могли потребоваться услуги, те времена остались в далеком прошлом.

— Кто тебя послал? — резко спросил Джэнсон.

— Ну вот, — делано возмутился Андрос. — Теперь ты ведешь себя как kolinos eglimatias, простой головорез — представляющий собой опасность как для окружающих, так и для себя самого. Знаешь, знающие тебя делятся на тех, кто полагает что ты сильно изменился после Вьетнама… и тех, кто знает, что этого не произошло.

Джэнсон заметно напрягся.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

У Андроса вспыхнуло лицо.

— Ой ли? С того времени у тебя осталось немало врагов, многие из которых продолжают заниматься тем же, чем когда-то занимался ты сам. И среди них есть те, которые никак не могут тебя простить. В своих путешествиях мне доводилось встречаться с двумя-тремя людьми, которые, после бутылки-двух узо, прямо заявляли, что считают тебя чудовищем. Говорят, именно благодаря твоим показаниям в суде военного трибунала твоего непосредственного командира расстреляли за преступления во время войны — несмотря на то что ты сам вел себя так же, если не хуже. Странное у тебя чувство справедливости — всегда нацелено наружу, словно орудие на крепостной стене.

Шагнув вперед, Джэнсон положил руку Андросу на грудь и яростно впечатал его в стену. Сознание наполнилось недовольным ропотом — тотчас же умолкшим, подчинившись силе воли. Он должен сдержаться.

— Так что ты хочешь мне сказать, Андрос?

В глазах грека сверкнуло что-то похожее на ненависть, и Джэнсон впервые почувствовал, что его презрение к Андросу было взаимным.

— С тобой хотят встретиться твои бывшие хозяева. — Кто это сказал?

— Вот и все, что меня попросили передать. Меня попросили сказать тебе, что им необходимо с тобой поговорить. Они хотят, чтобы ты к ним заглянул.

«Заглянул» — мастерская формулировка, чей истинный смысл был понятен Андросу как никому другому. «Заглянуть» — предстать перед лицом начальства, подвергнуться дотошным расспросам, допросам или любой другой форме общения, которую оно сочтет нужной.

— Ты говоришь чушь. Если бы руководство Кон-Опа хотело со мной встретиться, оно не стало бы передавать свою просьбу через такого изнеженного пройдоху, как ты. Ты из тех, кто может работать на кого угодно. И мне бы хотелось узнать, мальчик на побегушках, кто сегодня твой настоящий хозяин.

— Значит, ты считаешь меня мальчиком на побегушках.

— А ты никогда ничем иным и не был.

Андрос улыбнулся, и его глазки скрылись в паутине морщинок.

— Знаешь ли ты, как родился марафонский бег? В пятом веке до нашей эры захватчики-персы высадились у прибрежного города Марафон. Мальчишке-посыльному Фидиппиду поручили сбегать в Афины, чтобы вызвать войско. Армия афинян неожиданно напала на противника, в четыре раза превосходившего ее числом, и то, что казалось самоубийством, обернулось впечатляющей победой. Тысячи персов погибли на поле боя. Но остальные бежали на свои корабли, чтобы попытаться напасть непосредственно на Афины. Потребовалось снова отправить тайное сообщение в Афины, чтобы известить о победе и предупредить о надвигающейся опасности. И снова это важное поручение доверили Фидиппиду. Заметь, он сам с раннего утра был на поле боя, в тяжелых доспехах. Неважно. Мальчик побежал, побежал так быстро, как только несли его ноги, пробежал все двадцать шесть миль, передал послание и рухнул на землю бездыханным. Так что у греческих мальчишек-посыльных славные традиции.

— Неожиданное нападение и тайное сообщение — понимаю, почему тебя так тронула эта история. Но ты не ответил на мой вопрос, Андрос. Почему выбрали именно тебя?

— Просто потому, друг мой, что я оказался рядом. — Андрос снова улыбнулся. — Мне приятно тешить себя мыслью, что именно эти слова произнес, задыхаясь, перед смертью древнегреческий мальчик. Нет, Джэнсон, ты ничего не понял. В данном случае послание передал тот, кто смог определить местонахождение адресата. В воздух поднялись тысячи почтовых голубей — но только этот прибыл к месту назначения. Похоже, к тому времени, когда твои бывшие коллеги проведали о том, что ты прибыл в нашу страну, они потеряли твой след. И им понадобился я, со своими разветвленными связями. А у меня есть знакомые практически во всех отелях, taverna, kapheneion и ouzeri[19] в этой части города. Я всего лишь сказал одно слово и получил ответ. Неужели ты полагаешь, что американский атташе может работать так быстро? — Андрос обнажил ряд острых, ровных зубов — зубов хищника. — Впрочем, на твоем месте я бы волновался не столько насчет певца, сколько насчет самой песни. Видишь ли, начальству так не терпится встретиться с тобой, потому что оно очень хочет получить от тебя кое-какие разъяснения.

— Какие разъяснения? Андрос театрально вздохнул.

— В связи с твоей недавней деятельностью возникли определенные вопросы, требующие немедленных разъяснений. — Он пожал плечами. — Слушай, мне ничего об этом не известно. Я просто повторяю текст, который мне дали, подобно престарелому актеру в одной из наших epitheorisi, мыльных опер.

Джэнсон презрительно рассмеялся.

— Ты лжешь.

— Не груби.

— Мое бывшее руководство ни при каких обстоятельствах не доверило бы тебе подобное поручение.

— Потому что я outheros? Посторонний? Но, как и ты, я переменился. Теперь я совсем другой человек.

— Ты — другой человек? — рассмеялся Джэнсон. — Едва ли другой. Едва ли человек.

Андрос внутренне напрягся.

— Твое бывшее руководство… теперь является моим руководством.

— Опять ложь.

— Нет, не ложь. Мы, греки, люди agora, рынка. Но ведь рынка не бывает без конкуренции. Открытый рынок, свободная конкуренция, а? Эти слова постоянно на устах у ваших политиков. Наш мир сильно переменился за последнее десятилетие. Раньше конкуренция была очень острой. Теперь agora принадлежит вам одним. Вы полностью владеете рынком, продолжая называть его «свободным». — Он склонил голову набок. — Так куда податься простому человеку? Мои былые восточные клиенты открывают свои кошельки, но оттуда вылетает только полудохлая моль, да и то не всегда. Главный вопрос, который интересует их разведку, — это хватит ли предстоящей зимой топлива на отопление московских домов. Я для них стал непозволительной роскошью.

— В КГБ осталось достаточно сторонников твердой линии, которые смогли бы по достоинству оценить твои услуги.

— Какой толк от сторонников твердой линии, если у них нет твердой валюты? Пришло время решить, с кем ты, правда? По-моему, ты сам постоянно повторял мне это. И я предпочел принять сторону — какое у вас на этот счет очаровательное выражение? — длинных зеленых купюр.

— Ты всегдабыл на этой стороне. Деньги — единственное, чему ты хранил верность.

— Мне становится очень больно, когда ты так говоришь. — Андрос изогнул брови. — Я начинаю казаться себе дешевым.

— Андрос, какую игру ты ведешь? Ты пытаешься убедить меня в том, что состоишь в штате американской разведслужбы?

Глаза грека вспыхнули гневом и недоверием.

— Неужели ты думаешь, что я стал бы хвалиться перед своими друзьями тем, что выполняю работу для этой теплой и мягкой сверхдержавы? Ты можешь представить себе, чтобы грек хвастал такими вещами?

— А почему бы и нет? Как и подобает настоящему игроку, ты стараешься придать себе побольше значимости…

— Нет, Пол. Это сделало бы меня в глазах моих друзей americanofilos, прихвостнем дяди Сэма.

— И что в этом такого плохого? Андрос с сожалением покачал головой.

— От других я бы еще мог ожидать подобных заблуждений. Но только не от такого умудренного опытом человека, как ты. Греческий народ ненавидит Америку не за то, что она делает.Он ненавидит ее такую, какая она есть. Дядю Сэма здесь терпетьне могут. Но, возможно, мне не следует так удивляться твоей наивности. Вы, американцы, никогда не могли постичь сущность антиамериканизма. Вы так хотите, чтобы вас любили, что никак не можете взять в толк, почему никто не питает к вам любви. Задайте самим себе вопрос, почему во всем мире ненавидят американцев, или это недоступно вашему пониманию? Человек надел тяжелые сапоги и недоумевает, почему муравьи у него под ногами ненавидят и боятся его — он ведь не питаетк ним ничего подобного!

Джэнсон молчал. Если Андрос сцементировал прочные отношения с американской разведкой, сделал он это не для того, чтобы иметь право хвастаться направо и налево; тут он прав. Но что еще в его словах правда?

— Так или иначе, — продолжал Андрос, — я объяснил твоим бывшим коллегам, что у нас с тобой особо теплые отношения. Взаимная привязанность и полное доверие, скрепленные годами совместной работы.

Вот это было полностью в духе Андроса: бойкая готовая ложь, пустые заверения. Джэнсон легко мог поверить: если Андрос пронюхал о предстоящем контакте, он мог напроситься на это поручение. «К тому, что скажет преданный друг, — заверил бы Андрос своего начальника из Кон-Оп, — Джэнсон более вероятно отнесется без подозрений».

Пристально взглянув на посредника-грека, Джэнсон ощутил нарастающее беспокойство. «Они хотят, чтобы ты к ним заглянул».

Но почему? Прежние хозяева Джэнсона не разбрасывались просто так подобными словами. И эти слова нельзя проигнорировать без последствий.

— Ты что-то не договариваешь, — сказал Джэнсон.

— Я передал тебе все, что мне было приказано, — ответил Андрос.

— Ты рассказал мне все, что рассказал. А теперь ты расскажешь то, о чем умолчал.

Андрос пожал плечами.

— Я кое-что слышал.

— Что именно?

Грек покачал головой.

— Я не работаю на тебя. Нет денег, нет игры.

— Ах ты сукин сын! — взорвался Джэнсон. — Говори, что тебе известно, или…

— Или что? Что ты собираешься со мной сделать — застрелить? Покинуть номер, запятнанный кровью человека, состоящего на службе американского правительства? Это тебе поможет, тут нет сомнений.

Джэнсон молча смерил его взглядом.

— Я не стану тебя убивать, Никос. Но это наверняка сделает подручный твоих новых хозяев. После того, как там узнают о твоих связях с «17 ноября».

Упоминание печально знаменитой террористической группировки «17 ноября», за которой долго и безуспешно охотились американские разведслужбы; возымело немедленное действие.

— Никаких связей нет! — отрезал Андрос.

— Вот ты об этом и расскажешь. И тебе обязательно поверят.

— Слушай, ты просто невыносим. Городишь невесть что. Не секрет, что я выступал против режима «черных полковников», но связи с террористами? Это нелепо. Бред какой-то!

— Да.

На устах Джэнсона заиграла тонкая улыбка.

— Ну, — беспокойно заерзал Андрос, — тебе все равно никто не поверит.

— Но только это известие поступит не от меня. Неужели ты сомневаешься в том, что я до сих пор знаю все ходы и выходы в своей бывшей системе? Я проработал много лет в контрразведке — и знаю, как именно подбросить информацию, чтобы невозможно было проследить, откуда она пришла, при этом с каждым шагом она становилась бы все более достоверной.

— По-моему, ты просто спятил.

— Один депутат греческого парламента изливает душу другому, не ведая, что тот является платным осведомителем ЦРУ. Пройдя по запутанному лабиринту, информация в конце концов попадает в досье подслушанных разговоров, ложащееся на стол главе местного отделения управления. Кстати, не забывшему, что именно террористы из группировки «17 ноября» убили одного из его предшественников. Источник сообщения: высшая степень достоверности. Достоверность сообщения: высшая. И напротив твоей фамилии появляется жирный вопросительный знак. Теперь перед твоими хозяевами стоит очень неприятная дилемма. Даже неподтвержденное предположение о том, что член знаменитой террористической группировки получал деньги американских налогоплательщиков, может обернуться для разведслужб большим скандалом. А для всех, имеющих к этому непосредственное отношение, это кончится отставкой. Конечно, глава отделения может отдать приказ провести расследование. Но захочет ли он рисковать? Потому что, если результат окажется положительным, сотрудникам разведки придется перерезать друг другу глотки. Поднимется бумажная буря, открывающая, как доллары американских налогоплательщиков попадают в карманы к антиамериканским террористам. Ну а какова альтернатива? — Говоря все это, Джэнсон не отрывал пристального взгляда от глаз собеседника. — Есть ли безопасныйвыход? Несчастный случай? Например, одна из твоих шлюх принесет тебе домой особую игрушку, а на следующее утро ты не проснешься. «Хранитель музея скончался во сне от сердечного приступа» — этим дело и закончится, и все вздохнут свободнее. А может быть, все будет выглядеть так, будто ты стал жертвой уличного грабителя, бесследно скрывшегося с места преступления. Но что я тебе говорю — ты сам знал, на что шел.

— Чушь несусветная! — совершенно неубедительно произнес Андрос.

— С другой стороны, возможно, будет принято решение исключить тебя из списков сотрудников, уничтожить все архивы о выплатах и оставить тебя в покое. Сразу говорю, и такое тоже случается. — Секундная пауза. — Вот только захочешь ли ты рискнуть и узнать, на чем остановится твое руководство?

Некоторое время Андрос беззвучно открывал и закрывал рот; на лбу отчетливо забилась жилка.

— Насколько мне известно, — наконец произнес он, — твое бывшее руководство хочет знать, откуда поступили на твой банковский счет на Каймановых островах шестнадцать миллионов долларов. Банк «Монте-Верде». Шестнадцать миллионов долларов, которых не было еще несколько дней назад.

— Опять ложь! — проревел Джэнсон.

— Нет! — взмолился Андрос, и в его глазах появился настоящий страх. — Ложь или нет, но оно так считает:А это чистая правда.

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Джэнсон пристально посмотрел на Андроса.

— Убирайся отсюда! — сказал он. — Меня воротит от одного твоего вида.

Не сказав больше ни слова, Андрос пулей выскочил из номера, перепуганный насмерть тем, что раскрыл Джэнсону. Возможно, он понял, что Джэнсон выгнал его из соображений его же безопасности, опасаясь сорвать вскипающую в нем ярость на первом, попавшемся под руку.

Оставшись один, Джэнсон попытался разобраться в бешеном круговороте мыслей. Андрос был профессиональным лжецом, но его последние слова — намек на то, что у Джэнсона имелось припрятанное сокровище, — были выдумкой уже другого порядка. Еще больше Джэнсона беспокоила ссылка на Каймановы острова: у него действительно был счет в банке «Монте-Верде», но об этом не знала ни одна живая душа. Не было никаких официальных записей — никаких доступных улик. Как в таком случае можно объяснить упоминание о банковском счете, о существовании которого должен знать он один?

Что именно известно Никосу Андросу?

Достав трехдиапазонное устройство прямого доступа, Джэнсон ввел цифры, связавшие его через Интернет с банком на Каймановых островах. Сообщения в обе стороны отправлялись в зашифрованном виде; ключом служила случайная последовательность, выработанная электронным прибором Джэнсона и использовавшаяся только один раз. Перехват таких сообщений был невозможен. Шифрование ключом длиной 1024 бита шло довольно медленно, но через десять минут Джэнсон получил информацию о последних операциях со своим счетом.

Когда он проверял его в последний раз, на нем было 700 000 долларов.

Сейчас на счету лежало 16 700 000 долларов.

Но как это могло случиться? Счет был защищен не только от несанкционированных списаний, но и от несанкционированных поступлений.

«Они хотят, чтобы ты к ним заглянул».

Эти слова острой бритвой резали его.

В течение следующего получаса Джэнсон внимательно изучал отчеты об операциях, заверенные его цифровой подписью, невоспроизводимым набором цифр, который знал только он, — цифровым «личным ключом», к которому не имел доступа даже банк. Однако электронный архив не допускал никаких сомнений: Джэнсон лично санкционировал поступление шестнадцати миллионов долларов. Деньги поступили двумя взносами, по восемь миллионов каждый. Восемь миллионов поступили четыре дня назад. Еще восемь миллионов были внесены вчера, в 19.21 ВПВ[20].

Приблизительно через четверть часа после гибели Петера Новака.

 

[16]Лингва франка, общепонятный смешанный язык.

[17]Силиконовая долина — название района на западе штата Калифорния, где сконцентрированы высокотехнологичные производства.

[18]Конфиденциальной (лат.).

[19]Тавернах, кафе и рюмочных (греч.).

[20]ВПВ — восточное поясное время (на 5 часов позже гринвичского).

Оглавление