Глава двадцать пятая

Молнар. Деревня, стертая в памяти.

Молнар. Место, где все началось.

Теперь это была последняя надежда найти ниточку, ведущую в прошлое Петера Новака. Последняя надежда распутать сеть обмана, в которой они запутались.

Но осталось ли здесь хоть что-нибудь?

Они провели в пути все утро. Выбранный маршрут обходил стороной крупные города и автострады; старенькая «Лянчия» стонала и подпрыгивала на ухабах сельских дорог в горах Букк в северо-западной части Венгрии. Джесси всю дорогу молчала, погруженная в раздумья.

— В тех, что караулили меня вчера, было что-то странное, — наконец сказала она. — То, как эти парни расположились.

— Треугольником? — заметил Джэнсон. — На самом деле совершенно стандартное решение. Только так и можно поступить, имея в распоряжении всего троих человек. Наблюдение и перехват. Все как в учебнике.

— Вот это-то меня и беспокоит, — сказала Джесси. — Все как в нашемучебнике.

Джэнсон ответил не сразу.

— У этих ребят подготовка Кон-Оп, — наконец подтвердил он.

— Мне тоже так показалось, — согласилась Джесси. — Более того, я в этом уверена. Увидев, как тот блондин бросился вперед…

— Как будто он предвидел твои возможные действия и заранее принимал необходимые меры.

— Ну да, именно так.

— С точки зрения тактики очень разумное решение. Какими бы ни были его причины, он должен был убрать тебя или заложника. Ему едва не удалось расправиться с обоими. Хладнокровное убийство коллеги означало, что эти ребята не могли позволить тебе уйти с живым заложником — в первую очередь ими двигали соображения секретности.

— Знаешь что я тебе скажу — мне от всего этого становится не по себе, — заметила Джесси. — Эти намеки на Кон-Оп. Создается впечатление, как будто все против нас. Я вспоминаю слова этого кретина из архива насчет уничтоженных документов. Что-то в том духе, что огонь и вода полные противоположности, но оба являются врагами.

Местность становилась все более пересеченной; когда не осталось даже жилых башен советской эпохи, они поняли, что приближаются к месту назначения. Деревня Молнар была расположена на берегу реки Тиссы, между Мишколчем и Ньередьхазой. В шестидесяти милях к северу была Словацкая республика; в шестидесяти милях к востоку начиналась Украина, а прямо под ней Румыния. В различные исторические эпохи все эти государства были захватчиками — геополитическими хищниками. Горные хребты определяли русло реки; они также определяли путь армии, двигавшейся с Восточного фронта в сердце Венгрии. Пейзаж был обманчиво прекрасен; изумрудно-зеленые холмы уходили вдаль к невысоким голубоватым горным хребтам на горизонте. Тут и там какой-нибудь холм возвышался над своими соседями; внизу ступенями террас поднимались виноградники, оставлявшие самую вершину густым зарослям деревьев. Но земля тоже была покрыта шрамами, как видимыми, так и скрытыми от человеческих глаз.

«Лянчия» проехала по мосту через Тиссу — по мосту, когда-то соединявшему две половины деревни Молнар.

— Невероятно, — сказала Джесси. — Она исчезла.Как будто по мановению волшебной палочки.

— Это было бы гораздо гуманнее по сравнению с тем, что произошло на самом деле, — заметил Джэнсон.

Он прочитал, что зимним днем 1945 года части Красной Армии спускались с этих гор, а одна из гитлеровских дивизий решила устроить им засаду. Когда советская артиллерия выехала на дорогу вдоль берега Тиссы, немецкие солдаты и бойцы отрядов «Скрещенные стрелы» [47] попытались отсечь ее от главных сил. Это им не удалось, но русские понесли большие потери. Командование Красной Армии решило, что жители деревни знали о засаде. Венгерским крестьянам надо было преподать хороший урок, заставить их заплатить кровью. Деревня была сожжена дотла, а ее жители перебиты.

Изучая подробные карты гор Букк, Джесси обнаружила, что в том месте, где на довоенных картах была изображена деревня, на послевоенных атласах не было ничего. Она исследовала плотно покрытые топографическими значками листы в мощную лупу, отмеряла расстояния чертежной рейсшиной: ошибки быть не могло. Отсутствие Молнара было красноречивее наличия деревни.

Они подъехали к придорожной закусочной. У длинной бронзовой стойки сидели двое мужчин, потягивая светлое пиво. Их одежда выдавала в них крестьян: застиранные бурые рубашки и старые синие джинсы, точнее советский эрзац. Они никак не отреагировали на появление двух американцев. Бармен молча проводил Джэнсона и Джесси взглядом. На нем был белый фартук; он старательно оттирал стойку грязным полотенцем. Большая залысина и темные мешки под глазами старили его.

Джэнсон улыбнулся.

— Вы говорите по-английски? — спросил он бармена.

Тот кивнул.

— Видите ли, мы с женой туристы, осматриваем достопримечательности Венгрии. Но при этом мы также ищем свои корни. Вы понимаете?

— Ваша семья есть из Венгрии? — бармен говорил по-английски с сильным акцентом, но быстро.

— Моя жена родом отсюда, — уточнил Джэнсон. Улыбнувшись, Джесси кивнула.

— Прямой потомок мадьяр.

— Понятно.

— Согласно семейному преданию, ее прадедушка родился в деревне Молнар.

— Ее больше нет, — сказал бармен.

Джэнсон пришел к выводу, что он гораздо моложе, чем казалось на первый взгляд.

— Как фамилия?

— Киш, — сказал Джэнсон.

— В Венгрии Киш — как Джонс в Америке. Боюсь, информации есть очень мало.

У него был спокойный, вежливый, сдержанный голос.

Джэнсон решил, что этот человек определенно не похож на обычного сельского бармена. Когда он отступил назад, стала видна грязная горизонтальная полоса, пересекающая фартук в том месте, где его солидное брюшко терлось о стойку.

— Интересно, а здесь не осталось никого, кто помнил бы старые времена? — спросила Джесси.

— Кто здесь есть еще? — В этом вопросе прозвучал вежливый вызов.

— Ну… быть может, один из этих господ?

Бармен указал на одного из посетителей подбородком.

— Он даже не настоящий мадьяр. Он палоч. Очень старый диалект. Я его понимаю плохо. Он понимает наше слово «деньги», я понимаю его слово «пиво». Так мы и разговариваем. Больше я ни о чем его не спрашиваю. — Он перевел взгляд на второго крестьянина. — А это русин. — Бармен пожал плечами. — Больше я ничего не говорю. Его форинты не хуже, чем у других.

Это выражение демократических убеждений говорило как раз об обратном.

— Понятно, — сказал Джэнсон, гадая, чего хочет добиться бармен рассказами о местной межнациональной напряженности: разговорить своего собеседника или, наоборот, заставить его замолчать. — А здесь в округе не осталось никого, кто помнил бы старые времена?

Человек за стойкой провел тряпкой по пятну, оставив на бронзовой поверхности несколько волокон.

— Старые времена? До 1988 года? До 1956 года? До 1944 года? До 1920 года? Я думаю, вот этоесть старые времена. Все говорят о новой эре, но я думаю, она не такая новая.

— Я услышал ваши слова, — сказал Джэнсон, подражая его манере говорить.

— Вы приехали из Америки? В Будапеште есть много хороших музеев. А на, западе есть красивые деревни. Очень красивые. Сделанные для таких, как вы, американских туристов. Я думаю, здесь не очень красивое место для туристов. У меня нет открыток. Я думаю, американцы не любят места, где нет открыток.

— Не все американцы, — поправил его Джэнсон.

— Все американцы любят думать, что они особенные, — угрюмо буркнул бармен. — Это одно из многого, многого, что их объединяет.

— Замечание, достойное истинного венгра, — сказал Джэнсон.

Усмехнувшись, бармен кивнул.

— На обе лопатки. Но люди здесь слишком много страдали, чтобы развлекать гостей. Это есть правда. Мы не можем развлекать даже себя. Когда-то зимой люди сидели и смотрели на огонь в печи. Сейчас у нас есть телевизоры, и мы смотрим в них.

— Электронный очаг.

— Вот именно. У нас даже есть Си-эн-эн и Эм-ти-ви. Вы, американцы, жалуетесь на торговцев наркотиками в Азии, а тем временем сами затопили весь мир электронными наркотиками. Наши дети знают имена ваших поп-певцов и киногероев и ничего не знают о героях своего народа. Они знают, кто такой Стивен Кинг, но не знают, кто такой король Иштван Святой — основатель нашего государства! — Он грустно покачал головой. — Невидимое завоевание, с помощью спутников и телевизоров вместо пушек. И вот вы приезжаете сюда, потому что — потому что почему? Вы ищете свои корни, потому что хотите экзотики. Но везде, куда вы едете, вы находите свои следы. Везде испражнения змеи.

— Мистер, — остановила его Джесси, — вы часом не пьяны?

— Я защитил диплом по английскому языку в университете Дебрецена, — сказал бармен. — Вероятно, это сводится к одному и тому же. — Он горько усмехнулся. — Вы удивлены? Сын содержателя сельской забегаловки учился в университете: прелести коммунизма. Закончивший университет сын не может найти себе работу: прелести капитализма. Сын работает на отца: прелести мадьярской семьи.

Повернувшись к Джэнсону, Джесси шепнула:

— Мой папаша говорил: если ты, сев за стол, через десять минут не понял, кто из присутствующих дурак, значит, это ты.

Джэнсон оставался невозмутимым.

— Это заведение принадлежало вашему отцу? — спросил он у пузатого бармена.

— До сих пор принадлежит, — осторожно ответил тот.

— Интересно, а он ничего не помнит…

— А, сморщенный старый мадьяр, жадно глотающий бренди и листающий выцветшие фотографии словно одержимый? Мой отец не есть местная туристская достопримечательность, которую выкатывают в кресле-каталке на потеху публике.

Знаете что? — оборвала его Джесси. — Я самакогда-то работала в кафе. У нас в стране считается, что всех посетителей надо встречать радушно. — Постепенно ее голос наполнялся жаром. — Я очень сожалею, что ваш замечательный диплом не позволил вам получить замечательную работу, и у меня сердце кровью обливается, что ваши дети предпочитают Эм-ти-ви вашим мадьярским народным песням, но…

— Дорогая, — строго вмешался Джэнсон. — Нам пора в путь. Уже поздно.

Решительно взяв молодую женщину за локоть, он вывел ее на улицу. Оказавшись на солнце, Джэнсон увидел на крыльце старика в складном парусиновом шезлонге с веселым блеском в глазах. Был ли он здесь, когда они приехали? Возможно; старик словно сливался с окружением, казался предметом обстановки.

Улыбнувшись, старик постучал себя по голове.

— Мой сын меня очень огорчает, — уклончиво начал он. — Он хочет меня разорить. Вы видели его клиентов? Русин. Палоч. Они могут не слушать, как он говорит. Ни один мадьяр сюда больше не приходит. Зачем платить за то, чтобы слушать его желчь?

У него было гладкое фарфоровое лицо, какое бывает в старости у некоторых людей, чья кожа, став тонкой, не грубеет от возраста, а только приобретает какое-то утонченное изящество. Его массивная голова была обрамлена редкими седыми волосами, а голубые глаза затянула дымка. Не переставая улыбаться, старик мягко раскачивался взад и вперед.

— Но в одном Дьердь прав. Нашим людям довелось очень много страдать, и трудно требовать от них вежливости.

— К вам это не относится, — сказала Джесси.

— Мне нравятся американцы, — ответил старик.

— Вы просто душка, — улыбнулась Джесси.

— Это пусть словаки и румыны убираются в задницу. А также немцы и русские.

— Полагаю, вам пришлось многое пережить, — заметила Джесси.

— Когда я был здесь хозяин, русины сюда не приходили. — Он брезгливо поморщился. — Не люблю я их, — тихо добавил старик. — Они ленивые и наглые и ничего не делают, а только жалуются весь день напролет.

— Вы бы послушали, что говорят о вас, — сказала Джесси, наклоняясь к нему.

— М-м?

— Готова поспорить, когда здесь заправляли вы, в баре было не протолкнуться. И особенно много здесь было красивых дам.

— Почему вы так думаете?

— Такой красивый мужчина, как вы? Неужели нужно объяснять дальше? Не сомневаюсь, вы до сих порбольшой дока по женской части.

Джесси опустилась на колени рядом со стариком. Его улыбка стала еще шире; он явно наслаждался близостью с такой красивой молодой женщиной.

— Я правда люблю американцев. Все больше и больше.

— И американцы вас любят, — сказала Джесси, нежно пожимая его руку. — По крайней мере, однаамериканка.

Старик с шумом втянул воздух, наслаждаясь исходящим от нее ароматом.

— Дорогая, ты пахнешь как токайское, которое подавали к столу императора.

— Не сомневаюсь, вы так говорите всем девушкам, — надула губки Джесси.

Старик постарался принять серьезный вид.

— Вовсе нет. — Он снова улыбнулся. — Только хорошеньким.

— Уверена, в свое время вы знавали многих хорошеньких девушек из Молнара, — сказала Джесси.

Он покачал головой.

— Я вырос не здесь, выше по течению Тиссы. Неподалеку от Шарошпатака. Сюда перебрался только в пятидесятые. Молнара уже не было. Только камни и деревья. Видишь, мой сын принадлежит к поколению разочаровавшихся. Csalodottak. А такие, как я, пережившие Белу Куна[48], Миклоша Хорти[49], Ференца Салаши[50] и Матьяша Ракоши[51], — мы умеем быть признательными. Мы никогда ничего не ждали от жизни. Так что нас нельзя сильно разочаровать. Мой сын весь день поит пивом русинов, но разве я жалуюсь?

— Нам действительно пора ехать, — вмешался Джэнсон. Джесси не отрывала взгляда от старика.

— Что ж, понимаю, раньше все было по-другому. А в здешних краях не жил какой-то барон, представитель древнего мадьярского дворянского рода?

— Земли графа Ференци-Новака простирались до подножия гор.

Старик неопределенно махнул рукой.

— Наверное, тут было очень красиво. Замок и все вокруг?

— Да, здесь был замок, — рассеянно подтвердил старик. Ему очень не хотелось отпускать от себя красивую молодую женщину. — И все остальное.

— Господи, неужели не осталось в живых никого, кто мог бы помнить этого графа… как там его… Ференци-Новака, да?

Старик ответил не сразу. Он погрузился в задумчивость, и в его лице появилось что-то азиатское.

— Ну, — наконец сказал он, — есть тут одна старуха, бабка Гитта. Гитта Бекеши. Она тоже говорит по-английски. Говорят, выучилась, когда еще девчонкой прислуживала в замке. Ты знаешь, как было раньше: русские дворяне говорили по-французски, венгерские дворяне говорили по-английски. Все хотели выдать себя за то, чем не были…

— Бекеши, вы сказали? — мягко подтолкнула его Джесси.

— Быть может, это не такая уж и хорошая мысль. Все говорят, старуха живет в прошлом. Не могу обещать, что у нее все дома. Но она истинная мадьярка. А это можно сказать далеко не о каждом. — Он рассмеялся, брызжа слюной. — Живет в старом доме, второй поворот налево и потом снова налево по кругу.

— Можно ей сказать, что нас направили вы?

— Лучше не надо, — сказал старик. — Я не хочу, чтобы она на меня злилась. — Он снова рассмеялся. — От нее можно ожидать всякого.

— Знаете, у нас в Америке говорят, — сказала Джесси, сочувственно улыбаясь, — «Здесь нет незнакомых людей, только друзья, с которыми мы еще не встречались».

На крыльцо вышел сын хозяина, по-прежнему в грязном фартуке.

— У вас, американцев, есть еще одно качество, — раздраженно проворчал он. — Вы обладаете бесконечным даром к самообману.

* * *

Расположенный на середине пологого склона холма старый двухэтажный кирпичный дом внешне ничем не отличался от тысяч ему подобных. Его возраст мог насчитывать столетие, два, а то и три. Когда-то в нем жил зажиточный крестьянин со своей большой семьей. Но при более близком рассмотрении становилось ясно, что время не пощадило дом. Черепица на крыше местами была залатана листами ржавого железа. Вокруг буйно разрослись деревья и дикий виноград, застилающий почти все окна. Крохотные окошки мансарды, под самой крышей, казалось, затянуты мутной пленкой катаракты: во многих местах стекло заменил плексиглас, разлагающийся под действием солнца. Стены пересекали трещины, отходящие от фундамента. Краска на ставнях отшелушилась и облетела. Трудно было поверить, что здесь кто-то живет. Вспомнив хитрую усмешку старика, его искрящиеся весельем глаза, Джэнсон подумал, не сыграл ли тот с ними какую-то истинно мадьярскую шутку.

— Кажется, нас провели за нос, — заметила Джесси.

Они оставили «Лянчию» наверху на дороге — едва ли заслуживающей это название, ибо асфальт во многих местах потрескался и выкрошился. Дальше они спустились пешком по коровьей тропе, заросшей сорняками. Дом на склоне, до которого было около мили, предстал перед ними картиной полного запустения.

Однако, подойдя к крыльцу, Джэнсон услышал какой-то шум. Странное, глухое ворчание. Он не сразу понял, что это рычит собака. А затем тишину разорвал захлебывающийся лай.

Сквозь узкую полоску стекла, вставленную в дверь, Джэнсон различил нетерпеливо мечущуюся белую тень. Это был кувас, старинная венгерская порода сторожевых собак, выведенная более тысячи лет назад. На Западе эта порода практически неизвестна, но Джэнсону она была слишком хорошо знакома по одной встрече, случившейся несколько лет назад. Подобно другим породам сторожевых собак — мастифам, питбулям, эльзасцам, доберманам, — свирепые кувасы яростно защищают своих хозяев и очень агрессивно встречают чужих людей. По преданию, в XV веке один мадьярский король доверял только кувасам, но не людям. Собаки этой породы обладают благородным телосложением, с выступающей грудью, могучей мускулатурой, вытянутой мордой и густой белой шерстью. Но Джэнсону довелось видеть белую шерсть обагренной человеческой кровью. Он знал, как беспощаден может быть разъяренный кувас. Острые зубы, мощные челюсти, стремительные движения — собака была грозным противником.

Животное Гитты Бекеши не относилось к тем гигантским особям, по преданию, жившим в древние времена. По оценке Джэнсона, собака имела рост три фута и весила сто двадцать фунтов. В настоящий момент она представляла собой сгусток враждебной энергии. Мало какое животное может сравниться с разъяренным кувасом.

— Госпожа Бекеши! — окликнул Джэнсон.

— Убирайтесь прочь! — послышался дрожащий старческий голос.

— Это у вас кувас? — спросил Джэнсон. — Какое прекрасноеживотное! С ним никто не сравнится, правда?

— Это прекрасное животное сейчас больше всего на свете хочет вцепиться зубами вам в глотку, — ответила старуха.

Ее голос приобрел уверенность. Он доносился из открытого окна; сама она держалась в тени.

— Просто мы приехали издалека, — сказала Джесси. — Из Америки. Понимаете, мой дедушка -он родом из деревни, называвшейся Молнар. Нам сказали, вы единственная, кто может что-то о ней вспомнить.

Последовала тишина, нарушаемая только свирепым рычанием разъяренной сторожевой собаки.

Посмотрев на Джэнсона, Джесси шепнула:

— А ведь ты здорово испугался собаки, разве не так?

— Как-нибудь на досуге попроси меня рассказать о том, что случилось в 1978 году в Анкаре, — тихо ответил Джэнсон.

— Я все знаю про Анкару. — Поверь мне, не все.

Наконец женщина нарушила молчание.

— Ваш дед, — сказала она. — Как его звали?

— Его фамилия была Киш, — сказала Джесси, умышленно повторяя одну из самых распространенных венгерских фамилий. — Но на самом деле мне в первую очередь хочется проникнуться ощущениями здешних мест, мира, где он родился и вырос. Необязательно подробности о нем лично. В действительности я просто хочу получить что-нибудь на память…

— Ты лжешь! — воскликнула старуха. — Ты лжешь! —Ее голос превратился в звериный вой. — Сюда приходят чужие люди и лгут!Убирайтесь прочь, или я дам вам такое,что вы надолго запомните.

Послышался отчетливый звук патрона, вставленного в охотничье ружье.

— О, черт, — прошептала Джесси. — И что теперь?

Джэнсон пожал плечами.

— Когда все остальное ни к чему ни привело? Попробуй сказать правду.

— Эй, уважаемая, — крикнула Джесси. — Вы когда-нибудь слышали о графе Яноше Ференци-Новаке?!

После долгого молчания старуха проскрежетала голосом, похожим на наждак:

— Ктовы такие?

* * *

На Ахмада Табари произвела впечатление расторопность сотрудника ливийской разведки. Они встречались всего в третий раз, но Аль-Мусташар уже начал демонстрировать свои чудодейственные возможности.

— Мы работаем этапами, — с возбужденно горящими глазами сказал ливиец. — Корабль с партией стрелкового оружия уже направляется к вашим людям в Непуре. — Он имел в виду форт на северо-восточном побережье провинции Кенна. — Устроить это было непросто. Надеюсь, корабль не перехватят. Насколько мне известно, у вас были определенные проблемы с анурскими патрульными судами, не так ли?

Воин-кагамец ответил не сразу, осторожно подбирая слова.

— На каждый шаг вперед приходится шаг назад. Даже борьба Пророка не всегда проходила гладко. В противном случае это была бы не борьба. Вспомните договор в Худайбийе.

Халиф говорил про соглашение, заключенное Мухаммедом с жителями Хайбара, города, расположенного неподалеку от Медины.

Ибрагим Магхур кивнул.

— Только накопив достаточно сил, Пророк разорвал договор, свергнул правителей Хайбара и изгнал неверных из Аравии. — Он сверкнул глазами. — Достаточно ли у вас сил?

— С вашей помощью и с помощью Аллаха — их будет достаточно.

— Вас не зря величают Халифом, — заметил полковник Магхур.

— При первой встрече вы сказали, что историю творят великие люди, — помолчав, сказал кагамец.

— Я в этом убежден.

— Из этого следует, что разрушаютисторию тоже великие люди. Обладающие властью и влиянием, скрывающие свои имперские амбиции под маской гуманитарного сострадания. Стремящиеся остановить борьбу за правое дело призывами к миру. Эти люди пойдут на все, чтобы помешать насилию, которого требует высшая справедливость.

Магхур медленно кивнул.

— Ваша проницательность, а также ваш военный гений гарантируют, что ваше имя будет по праву занесено в учебники истории, а ваша борьба во имя установления умма увенчается успехом. Я понимаю, о ком вы говорите. Этот человек действительно является опасным врагом революции. Увы, все наши попытки поразить его пока что оканчивались безрезультатно.

— Не могу забыть, что он был у меня в плену.

— И тем не менее ему удалось выскользнуть из ваших когтей. Этот человек изворотлив, словно змея.

Ахмад Табари нахмурился при этом воспоминании. Все его последние неудачи начались с этого унизительного удара. Жемчужина, украшавшая его венец, была похищена вором. До того момента ничто не портило ауру безжалостного триумфа и спокойной уверенности Халифа: его последователи верили, что сам Аллах благословляет каждый шаг их вождя. Однако в день накануне ид уль-кебира произошло дерзкое нападение на недавно захваченную твердыню — и похищение легендарного пленника. И с тех пор все пошло наперекосяк.

— Перед тем как идти дальше, необходимо поймать и раздавить гадину, — сказал Магхур.

Табари рассеянно смотрел вдаль, но мысли его лихорадочно работали. Успех революционного движения зависит от ощущения неизбежности конечного триумфа: случившаяся катастрофа пошатнула эту веру. Падением боевого духа повстанцев не замедлили воспользоваться войска правительства республики Анура — и каждая их успешная операция еще больше подрывала доверие последователей Халифа. Получился замкнутый круг. Для того чтобы его разорвать, требовался решительный шаг, и ливиец это понимал.

Табари посмотрел ему прямо в глаза.

— А вы нам поможете?

— Положение, которое я занимаю в правительстве, таково, что мне приходится действовать, заслоняясь множеством ширм. Нельзя допустить, чтобы официальный Триполи был связанс вашими действиями. Однако есть и другие, чье расположение вы можете обратить себе на пользу.

— Вы снова говорите об Исламской республике Мансур, сказал кагамский повстанец, сверля собеседника буравчиками глаз.

Это образование было создано на территории Йемена сепаратистами, последователями приобретшего харизматическую популярность муллы. Правительственные силы смотрели на происходящее сквозь пальцы только потому, что потери были несущественными. Расположенная в барханах пустыни Рубаль-Хали, республика Мансур пребывала в отчаянной бедности и экспортировала только наркотик «кот» и продукцию мелких ремесленников. Правительство самопровозглашенной республики не могло предложить своим гражданам ничего, кроме шиитского варианта шариата: благочестия средневекового быта. Однако, хотя экспорт материальных ценностей был скуден, Мансур уже успел стяжать себе славу экспортера радикального ислама и сопутствующей ему воинственности.

Ибрагим Магхур улыбнулся.

— Несколько раз святые, живущие в Мансуре, говорили мне о своем беспокойстве по поводу их личной безопасности. Я взял на себя смелость сообщить им, что у меня есть на примете человек, преданный делу Аллаха и к тому же настоящий эксперт в подобных делах. Вы поедете вместе со мной в Хартум, где вас будет ждать подготовленный мной самолет. Вас встретят в городке в самом сердце пустыни, именуемом столицей; надеюсь, вы найдете этих борцов за правое дело очень гостеприимными. Дальше вы сами будете решать, куда отправитесь.

— И мне помогут найти змею?

Магхур покачал головой.

— Я сампомогу вам найти змею. Мы с вами будем работать в тесном контакте. Наши мансурские друзья обеспечат вас необходимыми документами и дадут вам возможность свободно передвигаться. Короче говоря, Мансур будет жеребцом, на котором вы поскачете вперед.

Порыв горячего воздуха из пустыни приподнял их свободные одежды.

— Говорят, что, если наносишь удар по царю, его надо непременно убить, — задумчиво произнес Халиф.

— Скоро ваши враги убедятся в правоте этих слов, — ответил ливиец. — Петер Новак через своих приспешников нанес вам удар — но не смог вас убить. Теперь настал ваш черед нанести удар…

— И убить его.

Эти слова были произнесены как простая констатация факта.

— Вот именно, — подтвердил Магхур. — Этого требует правосудие Аллаха. Однако время поджимает, ибо жажда ваших последователей-революционеров растет с каждым днем.

— И что утолит эту жажду?

— Кровь неверных, — сказал Магхур. — Она потечет, как сок из спелого граната, и в вашу борьбу вольются свежие силы.

— Кровь неверных, — повторил Халиф.

— Вопрос только в том, кому можно доверить… ее пустить.

— Доверить? — недоуменно заморгал Халиф.

— Кого из своих помощников вы пошлете?

— Помощников? — Казалось, кагамец был оскорблен. — Такое дело никому нельзя перепоручить. Вспомните, Пророк лично возглавил штурм Хайбара.

Ливиец с уважением окинул взглядом предводителя повстанцев.

— Кровь неверных потечет обязательно! — воскликнул Халиф, поднимая ладони. — Вот эти руки обагрятся кровью Петера Новака!

—И да снизойдет на них благословение Аллаха. — Ливиец поклонился. — А теперь пойдемте со мной. Жеребца необходимо оседлать. Мансур ждет вас, Халиф.

 

[47]«Скрещенные стрелы» — военизированные фашистские формирования в Венгрии в годы Второй мировой войны.

[48]Кун, Бела — венгерский коммунистический деятель времен Венгерской Советской Республики (1919 год).

[49]Хорти, Миклош Надьянбанаи — венгерский государственный деятель в предвоенные годы.

[50]Салаши, Ференц — венгерский фашистский деятель времен Второй мировой войны.

[51]Ракоши, Матьяш — венгерский коммунистический деятель послевоенного периода.

Оглавление