Глава тридцать девятая

НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС

ПРЕДСТОЯЩЕЕ ЗАСЕДАНИЕ ГЕНЕРАЛЬНОЙ АССАМБЛЕИ ООН

Сотни глав государств со всего земного шара собираются для участия в «диалоге цивилизаций».

От нашего специального корреспондента Барбары Корлетт

НЬЮ-ЙОРК.

У большинства жителей Нью-Йорка приезд в город сотен глав государств и высокопоставленных министров вызывает большую тревогу: не ухудшат ли бесконечные правительственные кортежи и без того сложную дорожную обстановку. Однако государственный департамент США волнуют более возвышенные проблемы. Есть надежда, что 58-я Генеральная Ассамблея приведет к значительным преобразованиям в структуре ООН, призванным повысить уровень международного сотрудничества. Генеральный секретарь ООН Матье Зинсу предсказывает, что это будет «переломный момент» в истории переживающей сложные времена организации.

Ожидания подкрепляются слухами о возможном выступлении на Генеральной Ассамблее знаменитого гуманиста и филантропа Петера Новака, чей Фонд Свободы можно сравнить с Объединенными Нациями по степени влияния на мировые события. Члены ООН, в том числе Соединенные Штаты Америки, задолжали организации уже несколько миллиардов долларов, и генеральный секретарь не скрывает, что вызванные этим сокращения должностных окладов не позволяют приглашать на работу высококвалифицированных специалистов. Есть основания полагать, что у мистера Новака, чья щедрость стала легендой, могут быть конкретные предложения по облегчению финансового кризиса, терзающего Организацию Объединенных Наций. Высокопоставленные сотрудники ООН намекают на то, что директор Фонда Свободы может также предложить ООН объединить усилия для координации помощи регионам, наиболее страдающим от нищеты и военных конфликтов. Связаться с неуловимым мистером Новаком и услышать его комментарии по этим вопросам пока что не удается…

* * *

Все решится завтра, и все будет зависеть от того, насколько хорошо они подготовились.

Шаг за шагом, одну ногу перед другой.

Последние четыре часа Джэнсон — официально консультант по вопросам безопасности, приглашенный администрацией генерального секретаря ООН, — провел, гуляя по комплексу Организации Объединенных Наций. Что могло быть упущено? Джэнсон пытался сосредоточиться, но его мысли заволакивал туман; в последние дни он почти не спал, пытаясь продержаться на черном кофе и аспирине. Шаг за шагом, одну ногу перед другой.От этой разведывательной операции, проводимой гражданским лицом, будет зависеть все.

Комплекс Организации Объединенных Наций, протянувшийся вдоль Ист-Ривер от Сорок второй до Сорок восьмой улицы, представлял собой обособленный мир. Здание секретариата поднималось вверх на тридцать девять этажей; в сравнении с ним такие визитные карточки Нью-Йорка, как небоскреб «Крайслер» и «Эмпайр Стейт Билдинг» казались тощими протуберанцами — деревьями рядом с горой. Отличительной чертой здания секретариата была не высота, а его огромная ширина. По сути дела, оно простиралось больше чем на целый квартал. С обоих фасадов одинаковая сетка голубовато-зеленого стекла и алюминия, разделенная через равные промежутки пазухами сводов. Симметрия нарушалась только металлическими решетками технических этажей. С торцов здание было облицовано вермонтским мрамором — насколько помнил Джэнсон, это была заслуга бывшего сенатора от штата Вермонт, впоследствии ставшего постоянным американским представителем при ООН. В эпоху детской невинности Фрэнк Ллойд Райт1 назвал секретариат «огромным контейнером, которому суждено доставить мир в преисподнюю». Теперь эти слова казались зловеще пророческими.

Приземистое здание Генеральной Ассамблеи, расположенное к северу от секретариата, отличалось более смелой архитектурой. Оно имело вид четырехугольника с дугой вместо одной стороны, понижающейся в середине и взлетающей вверх по краям. В центральной части крышу венчал нелепый купол, похожий на сопло огромной турбины — еще одна уступка сенатору от Вермонта. Сейчас, пока в здании Генеральной Ассамблеи было безлюдно, Джэнсон несколько раз прошелся по нему, оглядываясь по сторонам так, словно видел все в первый раз. Южная стена, полностью застекленная. С этой стороны находился зал отдыха делегатов, светлый и просторный, с тремя рядами белых балконов вдоль стен. В центральной части здания зал Ассамблеи, громадная полукруглая чаша, обитые зеленой кожей кресла, расставленные вокруг центрального возвышения, просторного алтаря из черного и зеленого мрамора. А над ним на золотистой стене огромная эмблема Объединенных Наций — в обрамлении двух колосьев пшеницы стилизованное изображение земного шара. Почему-то эта эмблема — окружности и пересекающиеся прямые линии — показалась Джэнсону изображением в оптическом прицеле: земля в перекрестье.

* * *

— «Кто-то хочет наполнить мир глупыми песенками о любви», — безбожно фальшивя, пропел в трубке сотового телефона мужской голос.

— Григорий? — воскликнул Джэнсон.

Ну конечно же, это был Григорий Берман. Джэнсон обвел взглядом обширный зал заседаний, задержавшись на двух огромных телеэкранах, установленных по обе стороны от центрального возвышения.

— Как ты?

— Никогда не был лучше! — смело заявил русский. — Вернулся в свой дом. Личная сиделка по имени Ингрид! Второй день я ронять градусник на пол, чтобы смотреть, как Ингрид наклоняется. Какие бедра у этой девочки — Венера в белый халат! Я говорю: «Ингрид, давай ты играть в сиделка?» — «Ми-истер Берман, — визжит она, очень в шоке, — я естьсиделка!»

— Послушай, Григорий, у меня к тебе одна просьба. Но только если ты не сможешь уделить ей время, так и скажи.

Джэнсон непрерывно говорил в течение нескольких минут, изложив основные детали; если Берман займется этим делом, до остального он дойдет сам.

После того как он умолк, русский долго молчал.

— Теперь Григорий Берман очень в шоке, — наконец сказал он. — То, что вы предлагаете, сэр, противозаконно, аморально, неэтично — бессовестное нарушение всех законов и порядков международных финансовых отношений. — Пауза. — Я с радостьювозьмусь за это.

— Я так и думал, — сказал Джэнсон. — Как по-твоему, что-нибудь получится?

— «Я как-нибудь справлюсь с помощью своих друзей», — снова пропел Берман.

— Ты уверен, что достаточно здоров для такой работы?

— Ты спроси Ингрид,что может делать Григорий Берман! — негодующе воскликнул русский. — Что может делать Григорий? Что неможет делать Григорий!

* * *

Убрав сотовый телефон, Джэнсон пошел дальше. Он приблизился к трибуне из черного и зеленого мрамора, с которой обращались к собравшимся ораторы, и обвел взглядом кресла для делегатов. Представители ведущих держав занимали первые пятнадцать рядов. На столах стояли белые таблички с выведенными черными буквами названиями стран: вдоль прохода с одной стороны «Перу», «Мексика», «Индия», «Сальвадор», «Колумбия», «Боливия» и дальше другие, которые Джэнсон уже не мог различить в полумраке. С противоположной стороны «Парагвай», «Люксембург», «Исландия», «Египет», «Китай», «Бельгия», «Йемен», «Великобритания» и другие. Он не мог обнаружить закономерность, но таблички уходили все дальше и дальше, — дорожные указатели в бесконечно разнообразном, бесконечно раздробленном мире. На длинных столах кнопки, нажимая на которые делегаты сообщают о своем желании выступить, и гнезда для подключения наушников, дающих синхронный перевод на любой запрошенный язык. За столами официальных делегатов круто вздымающиеся трибуны для вспомогательного персонала. Вверху плафон с множеством ламп в окружении созвездия прожекторов. Изогнутые полукругом стены, обшитые полированным деревом, перемежающимся с большими полотнами работы Фернана Леже. В центре длинного мраморного балкона небольшие часы, видные только тем, кто находится на возвышении. Над балконом опять ряды кресел. А на самом верху, прикрытые за навесками, стеклянные кабинки, места для переводчиков, техников, службы внутренней безопасности ООН.

Зал заседаний напоминал величественный театр, и во многих отношениях то, что здесь происходило, действительно было театром.

Выйдя из зала, Джэнсон направился в помещения, находящиеся непосредственно за подиумом: кабинет генерального секретаря и так называемая «комната для высокопоставленных гостей». Учитывая размещение служб защиты, организовать нападение на эти помещения было практически невозможно. Во время третьего обхода Джэнсон решил заглянуть в небольшую, почти не используемую часовню, в последнее время превращенную в уютную комнату отдыха. Этот крохотный закуток с картиной Шагала на стене находился в самом конце коридора, ведущего от главного входа в зал Ассамблеи.

Наконец Джэнсон спустился по широкой лестнице в западной части здания, по которой вскоре предстояло подниматься делегатам. Меры безопасности были впечатляющими: громадное здание секретариата выполняло функцию большого щита, закрывавшего подъезд почти со всех направлений. Движение по всем прилегающим улицам будет перекрыто: в окрестностях комплекса разрешат находиться только членам дипломатических делегаций и аккредитованным журналистам.

Алан Демарест не смог бы выбрать более безопасное место, даже если бы в его распоряжении был бункер в Антарктиде.

Чем больше Джэнсон изучал обстановку, тем больше восхищался гениальностью своего противника. Для того чтобы нарушить планы Демареста, требовалось что-то из ряда вон выходящее — то есть нечто такое, на что нельзя было рассчитывать.

Какое общение может быть у праведности с беззаконием? И что общего у света с тьмой?

Однако Джэнсон сознавал необходимость таких отношений острее кого бы то ни было. Для победы над мастером уловок и обмана необходимо нечто большее, чем просто расчетливые шаги и ответные действия хладнокровных аналитиков: тут требуется нечто необузданное, ненасытное, иррациональное — да, безграничная ярость неистового фанатика. Это бесспорно: лучший способ одолеть Демареста заключается в том, чтобы прибегнуть к тому единственному, что не поддается контролю.

Разумеется, те, кто составлял план, воображали,что у них все под контролем. Но в действительности это было неправдой, это не могло быть правдой. Все до одного играли с огнем.

Они должны быть готовы обжечься.

Оглавление