***

Борис Яроцкий

ЗМЕИНАЯ ЗОНА

Роман

Борьба с терроризмом — сложнейшая задача правоохранительных органов. Ее выполняют люди высокого мужества и профессионализма.

В центре романа супружеская пара / муж — капитан ФСБ, жена — лейтенант милиции/, которой поручено под видом аспирантов прибыть в один из глубинных районов южной России, где за короткое время совершено несколько убийств, по многим признакам заказных.

Рискуя жизнью, супруги-офицеры при содействии добровольных помощников из числа местных жителей выходят на банду террористов. Им удается схватить опасного и ловкого киллера. Его признания позволяют установить организаторов заказных убийств.

1

Полковник Гладков протянул капитану Полунину голубую папку. В папке был всего лишь один листок. Поэтому на ознакомление хватило полторы минуты.

— А при чем тут Федеральная служба безопасности? Ведь убили милицейского следователя?

— А при том, Семен Михеевич, что милицейский следователь распутывал не менее загадочное убийство, какие доводится распутывать нам. Внешне дело вроде уголовное, а по существу — политическое. Ваша задача : установить, кто разбойничает. И почему. Вашим помощником будет разыскник из МВД лейтенант Давлетова.

— Спасибо, Николай Николаевич.

— Спасибо скажете потом.

Полковник еле заметно улыбнулся, но его серые с налетом усталости глаза оставались предельно строгими: начальник отдела по борьбе с терроризмом посылал своего подчиненного в особую командировку и к тому же не в составе бригады, а всего лишь с одним помощником, притом с офицером из другого ведомства.

А благодарил капитан своего начальника за то, что тот договорился с эмведешным начальством выделить ему в помощники знакомого надежного офицера. Этим офицером была Гюзель Давлетова — жена Полунина.

С Гюзелыо, коренной москвичкой, Семен познакомился на свадьбе сестры своего друга Андрея Лунева. Гюзель была подругой Аси Луневой, сокурсницей по Первому медицинскому институту. Собственно, Семена с Гюзелью познакомила Ася. А уже четыре месяца спустя Семен и Гюзель стали мужем и женой. По рекомендации Лунева Гюзель, имея диплом врача-фармацевта, закончила курсы при академии МВД, работала в следственном отделе по борьбе с организованной преступностью.

Несмотря на теплые майские дни, молодожены с утра до глубокой ночи пропадали на службе, главным образом в отделе полковника Гладкова.

— Отныне вы, — объявил он уже на первом инструктаже, — аспиранты. Вы, Семен Михеевич, историк. Тема вашей диссертации:»Религиозные верования кочевых народов Северного Причерноморья в эпоху становления христианства».

— Больно мудрено, Николай Николаевич.

— Зато модно, — со сдержанной улыбкой ответил полковник. — Тема вашей диссертации, Гюзель Амирхановна:

«Лекарственные травы Каменной степи». Да, да, вам предстоит работать на плато, которое местное население называет «Каменный Корж». Вы, Семен Михеевич, аспирант МГУ. А вы, Гюзель Амирхановна, аспирантка своего родного института, теперь уже академии. Вам будет помогать наш товарищ Павел Петрович Ишутин. Он бывший пограничник, у него крепкая репутация преуспевающего бизнесмена.

В середине мая, в прохладный дождливый день, экспресс» Тихий Дон» уносил новоиспеченных аспирантов в Южную Россию — навстречу неизвестности.

2

Два месяца назад в поселке Мергель при неизвестных обстоятельствах погибла семья Данькиных: Сергей Ермолаевич, бульдозерист песчаного карьера, его жена Елена, фельдшер здравпункта, и их шестнадцатилетний сын Анатолий , школьник десятого класса. Признаков насильственной смерти экспертиза не установила. Их головы лежали на столе, на котором был почти нетронут ужин.

Нашла их соседка. Утром она обратила внимание, что корова Данькиных просительно мычит. А был уже десятый час утра.

Справившись по хозяйству, соседка заглянула к Данькиным. Обычно каждого, кто заходит во двор, встречал гортанным лаем цепной кобель Дюк. Пес лежал около конуры с открытыми глазами, прикусив язык.

— Спит, паршивец.

Но пес не спал. Он был мертв. Соседка взошла на крыльцо. На стук никто не вышел. Она — во флигель. Переступив порог, от ужаса окаменела.

Вскоре на велосипеде подъехал товарищ Сергея — Митя Козинский. На испитом лице — улыбка. Увидев дрожащую от страха женщину, нарочито бодро спросил:

— Никак Сережку будить пришла?

— Ага, — только и вырвалось у нее. — Спит… Все спят. Мертвые.

Митя, морщиня темные от никотина губы, тихо присвистнул.

— Отравились… Вчера тут один водкой торговал. С пикапчика.

— А собака? Что и собака пила?

— Эх, тетка Дарья! Да и собаки пьют. Если подносят.

Ближе к вечеру из Каменки приехала милиция. После осмотра трупы отправили в морг. Завели уголовное дело. Вести следствие поручили опытному сыщику капитану Довбышенко. Шесть лет назад он уже одно убийство тут расследовал.

Ежедневно ездить из Каменки в Мергель капитану было несподручно и он квартировал у Мити Козинского. Когда-то тот работал в милиции, хорошо знал капитана.

Тщательный осмотр дома Данькиных показал, что убийца ничего не взял, но рылся в шкафу, что-то искал. Не было и следов транспорта. Значит, кто-то не приехал, а пришел пешком. И все же собака должна была подать голос. Видимо , был кто-то свой. Следователь стал выяснять круг знакомых Данькина и его ближайших родственников. Сергей был родом из Жабокрюковки — из села, что в десяти километрах от поселка. Там у него отец, мать и младший брат..

В молодости Сергей служил в армии, был командиром опреснительной установки. В Жабокрюковку не вернулся, зацепился в Мергеле. Здесь он женился, поступил в геолого-разведочную партию. В это время геологи осваивали Каменный Корж — искали полиметаллы.

Вскоре в стране началась перестройка. Геологам перестали платить, и бригада, которую возглавлял Валерий Шут, была ликвидирована. Говорили: по причине ЧП — товарищ убил товарища. В тот год бригада била скважину под номером 13.

Эту скважину под номером 13 Сергей бил шесть лет . Последний день его работы хорошо запомнил его младший брат Олег.

Из области вернулся бригадир, куда он возил керны. Бригадир буровикам сказал, что в связи с нехваткой денег работы на скважине прекращаются. Но что было неожиданным — бригаде выдали премию. Премиальные он привез с собой. Деньги делили согласно коэффициенту участия. Решили здесь же, у скважины, выпивкой отметить премию. Рабочие перепились. И Герасим Соплыга схватил из последней выемки керн — черный и тяжелый как свинец — ударил им по голове Андрея Ситника.

Ситник умер на операционном столе. Следствие вел тогда ещё лейтенант Довбышенко. Он захватил с собой керн как вещественное доказательство. А так как камень к делу не пришьешь, то лейтенант поставил его на стол — бумаги придавливал.

Во второй половине апреля, когда степь покрылась пестрой зеленью, Василий Довбышенко на попутной машине отправился в Жабокрюковку. Была бы шоссейка — езды полчаса, но дорога, проложенная самой природой, вела по распадку, заваленному камнями. В это время года степь радовала глаз морем тюльпанов. Тюльпаны теснились в промоинах, особенно густо под утесами, где в тени долго не таял снег.

Пожилой шофер Корнеевич — все его называли только по отчеству — вел свой старенький «ЗИЛ», напрягая полное пунцовое лицо, будто на ралли брал преграды. Осторожно любопытствовал:

— А правда, что у Данькиных ничего не взяли?

— Правда.

— Значит, моментом не воспользовались.

— А вы, будь на месте убийцы, воспользовались бы?

— Как вам сказать, — отвечал тот, не тая хитрости. — Взял бы, пожалуй, резиновый шланг. Для моего огорода он в самые раз. Ну, взял бы женскую шубу. Его баба с моей примерно одной комплекции. Взял бы, конечно, и медогонку. Она у него новая.

Следователю вскоре надоела его паскудная откровенность, и он уже на себя досадовал, что спровоцировал старика на честные ответы.

— А что тут слышно?

— О Данькиных?

— Да, о происшествии.

— Родители посмурнели. А Серегин брат , Олег, значит, сказал: это дружки Соплыги. На суде Сергей против него давал показания. Братан уговаривал: «Серега, не показывай. Свидетели долго не живут».

Так, за разговором въехали в село. Назвать Жабокрюковку селом язык не поворачивался: две улочки, северная и южная, каждая — дворов сорок. Улочки разделены оврагом, куда сбрасывают мусор, весной по оврагу бегут мутные, как цементный раствор, талые воды, и до самой осени, до затяжных дождей, на дне его золотисто желтеет промытый зернистый песок.

Южную улицу сельчане называют Студеной, северную — Знойной, хотя зимой холод наваливается на всю Жабокрюковку, как летом — зной. Когда-то здесь, в начале века, был крепкий хутор, хуторяне выгуливали грубошерстных овец. Позже — уже сельчане — организовались в артель имени товарища Подтелкова. Правление располагалось в Мергеле, теперь там карьероуправле-ние.

Несмотря на обилие песка и камня, из которого в городах возводят белокаменные дома, местных жителей кормили и пока ещё кормят овцы и козы. Овец почти извели на-нет, а вот козы оказались живучими. Не подыхают благодаря акации. Она пускает корни по распадкам, образуя густые заросли. Если попадешь сюда в жаркий полдень — задохнешься.

В распадке перед селом дорога раздваивается: одна ведет на Студеную, другая — на Знойную.

— Вам на Знойную, — сказал Корнеевич.

На Знойной жили родители Сергея Данькина.

— Они дома?

— А то где ж. Старый пасет коз, старая прядет пряжу. Так написал бы Пушкин. — Корнеевич тихо засмеялся, а чтоб его смех не выглядел кощунственно, пояснил: — У старой отнялись ноги. Но работница она бесподобная: такие платки вяжет! Не хуже оренбургских.

— А кто их покупает?

— Челноки.

«А не замешан кто из перекупщиков?» — подумал Довбышенко. Корнеевич словно угадал его мысль.

— Чтоб получать товар только в одни руки, посредник, случается, терроризирует и родственников. Случается, и убивает. Для острастки. Смотаться отсюда легко. Место хоть и глухое, а посещаемое. Есть дорога. Если «зилок» с трудом, но пробивается, то «Нива» пробежит запросто.

— И много тут проходит машин?

— Смотря когда.

— Ну, например, весной, в такое время года?

— Глухо.

— Но вы же вот едете?

— Я… — Корнеевич хмыкнул, — Я, дорогой товарищ следова-тель, на этой дороге, можно сказать, родился. Мамка меня рожала на попасе. Вон за тем бугром, — показал на гряду холмов. — А что касается транспорта, мотоциклы бегают.

— Челноки?

— Они самые. Все берут все за бесценок… Бизнес.

— А раньше? Много их было раньше?

— Раньше наши возили свой товар. Бензин был дешевый. Да и разбоя не было. Как-никак, простите за прямоту, мы уже бандитская страна. Не производим, а только торгуем да воруем. Люди отсюда бегут. Молодежь, как дождь в пустыне — испаряется мгновенно. Старики успешно мрут. Кто поздоровей — вслед за молодыми… Было бы куда…

— В Москву?

— На черноземы. Уже и юг России что Чернобыль.

— Но бегут не от радиации же?

— Тут, товарищ следователь, причина поважней. Радиация, как и цены, убивает не сразу. Но скоро будет — сразу. Подергаешься час-другой — и отбросишь копыта. В этом годе был из Москвы начальник. Так он сказал: Каменный Корж в виду его неперспективности решением правительства преобразовывается в змеиный заповедник.

— Здесь водятся змеи? — удивился Довбышенко.

— Будут водиться. Притом не простые — элитные. Ну, те, что ядом доятся. Небось сдыхали.

— Нет.

— А должны бы. Вы же власть обслуживаете.

Тем временем «ЗИЛ» взял ещё один подъем, с натугой выбрался на Студеную. Остановились перед каменным домиком в три окошка. Домик был из мергеля под железной крышей. В палисаднике уже цвел абрикос. Через весь двор на веревке сушилось белье.

— Хозяин дома.

Довбышенко поблагодарил шофера, взял под мышку папку, направился во двор.

Следователь в Мергель не вернулся. Нашли его убитым. А нашли так. Из Луганска контрабандой через границу приехал к Наталке-бухгалтерше любовник — бывший инструктор обкома партии. С ним она познакомилась на курорте. Тогда ещё путевки давали чуть ли не даром. С тех пор любовник её посещает регулярно. С собой привозит украинскую водку, и Наталкин муж, пускается в запой, а Наталка с любовником — в степь. И вот там, у дороги на Жабокрюковку, они и наткнулись на труп. Над распадком кружилось воронье.

— Падаль нашли, — сказала Наталка.

Любовник пошел взглянуть. В промоине, заложенный камнями, лежал труп в милицейской форме.

— Надо сообщить, — сказала перепуганная бухгалтерша. Но любовник не желал быть свидетелем, побоялся огласки.

— Не вздумай, — строго предупредил подругу. — Уже завтра будет известно в Луганске. Да меня же моя супруга за органы…

— Ну да. КГБ только у вас осталось, — съязвила Наталка.

Любовник был непреклонным. Ведь он работал в областной администрации: там могли спросить, каким образом, минуя таможню, он оказался в другом государстве? Суверенным начальникам не объяснишь, что тайную тропу ему указали чеченцы, вывозившие боеприпасы.

Любовник-иностранец слинял в тот же день. Наталка занервничала. Ее состояние заметил муж. Водку он выпил раньше времени и уже успел протрезветь.

— С любовником повздорила? — спросил прямо. Он не был дипломатом, а всего лишь рабочим песчаного карьера.

Жена таиться не стала, рассказала, как и где они наткнулись на труп. Муж из конторы позвонил в милицию, намекнул, что за информацию ему полагается вознаграждение. Дежурный поблагодарил за информацию, но о награде даже не заикнулся.

— Сообщи такое в Америке , — сказал он начальнику карьера, возвращая трубку, — да меня бы засыпали долларами. — Наталкин муж привычно ругнулся, присовокупив сюда бога и, конечно, мать.

Он не был первым, кто сообщил об этой находке в милицию. Первыми были пастухи. Они позвонили из Жабокрюковки. Их заверили, что на место происшествия выезжает следователь.

Дежурный позвонил в Мергель, надеясь связаться с капитаном Довбышенко, чтобы тот произвел опознание трупа. Но следователя на месте не оказалось.

3

Аспиранты знакомились с Каменкой. Степной городок, разделенный на две части речкой Камышинкой, ничем особенным не выделялся: ретранслятор, элеватор, мукомельница, молокозавод, средняя школа, крохотная гостиница, раньше её называли «Дом колхозника», сейчас просто — готель.

Весь городок пока ещё держался на довольно крупном предприятии заводе железобетонных изделий. Все районные учреждения, за исключением милиции, помещались в одном пятиэтажном здании, выстроенном перед самой перестройкой и потому недостроенном. Два этажа — второй и третий — занимала районная администрация.

Новшество представлял собой «Автосервис» — собственность предпринимателя Ишутина, которого в районе называли «новым русским». Он был владельцем старинного краснокирпичного особняка, в котором ещё недавно размещалось ДОСААФ со всеми его кружками и курсами. Этот дом Ишутин выкупил шутя — за ваучеры. Районные начальники, и в первую очередь глава администрации Александр Сидорович Скопцов, считали за честь водить с «новым русским» дружбу.

Все эти сведения аспиранты получили от хозяйки приватизированной гостиницы Ларисы Васильевны Жирновой, молодящейся блондинки, в недавнем прошлом продавщицы газированной воды.

— Если что — меня спрашивайте, — предложила она свои услуги.

Полунин заметил, с какой придирчивостью Лариса Васильевна рассматривала их паспорта.

— Вы действительно муж и жена?

— Сомневаетесь?

— Вроде нет. Но вы поймите меня правильно, теперь за доллары нарисуют вам любые документы. Жил тут один с любовницей по паспорту своей жены. А жена узнала, ворвалась в номер, мебель испортила.

Лариса Васильевна взяла паспорта на прописку, а заодно и командировочные предписания. Чутье ей подсказывало, что тут что-то не так: кто в наше безденежное время посылает аспирантов в научную командировку?

Уже на следующий день вся Каменка знала, что из Москвы приехали двое ученых: молодой неотразимо красивый брюнет, звать его Семен Михеевич Полунин, у него московская прописка, и его жена, тоже аспирантка, врачиха, судя по личику, татарочка. Он изучает историю края, она собирает растения.

В свою очередь, аспиранты поинтересовались, где взять напрокат автотранспорт. Лариса Васильевна им оказала содействие — обратилась к «новому русскому» Павлу Петровичу Ишутину. Тот с напускным высокомерием ответил:

— Пусть подходят. Договоримся.

Гюзель попросила Ларису Васильевну найти человека, который мог бы изготавливать папки для гербария. Хозяйка гостиницы посоветовала обратиться к бывшему преподавателю труда Степану Михайловичу Коротенкову. В связи с сокращением школьных учреждений его уволили как специалиста непрофилирующей дисциплины. Учитель за умеренную плату согласился выполнить заказ, но сначала ему нужно было где-то раздобыть картон, а его могли привезти только челноки.

Визит к Ишутину аспиранты решили нанести с утра следующего дня: нельзя было торопиться. Вечером в номер зашла Лариса Васильевна, поинтересовалась, есть ли у Семена Михеевича «Свидетельство водителя». Тот сказал, что есть.

— Покажите.

«Дотошная», — подумал Семен, распаковывать сумку не хотелось, тем более, за ужином.

— Поверьте на слово, — попросил Семен, жуя бутерброд.

— Рада бы. Да я за вас должна поручиться. Они, «новые русские», люди серьезные.

Так, якобы по протекции Ларисы Васильевны, Семен и Гюзель посетили «Автосервис», познакомились, теперь уже лично, с его владельцем.

«Новый русский» — ровесник Семена, крупный, спортивного сложения, несмотря на знойный день, был в плотном клетчатом костюме, в светлых лаковых туфлях «Саламандра», при оранжевом модном галстуке, тщательно выбрит, на левой руке — массивные швейцарские часы.

«Стандарт преуспевающего», — отметил про себя Семен. Он только распахнул дверь, а хозяин ему навстречу:

— А, московские аспиранты! Мне о вас Лариса Васильевна все уши прожужжала.

Говорил он громко, восторженно, как будто хозяйка гостиницы была его кумиром, и у Семена невольно закралось было сомнение: неужели полковник Гладков его не проинструктировал? Зачем такая помпезность?

Но Ишутин играл свою роль, как и следовало играть: знакомство якобы по рекомендации вездесущей Ларисы Васильевны. Один Полунин знал, что этот «новый русский» и есть тот самый агент ФСБ, с которым предстояло работать.

Уединившись с гостями в комнату отдыха, Павел Петрович ознакомил москвичей с оперативной обстановкой. В районе было несколько нераскрытых убийств, включая гибель семьи Данькиных и милицейского следователя.

С чего начинать поиск убийц, ни агент Ишутин, ни его московские коллеги пока не представляли: не было звена, за которое можно было ухватиться. Ишутин предполагал, что следователь знал убийцу и поиск надо начинать в Мергеле.

— Какой предпочитаете транспорт? — спросил он коллег и сам же подсказал: — Рекомендую «Урал». Для здешних мест надежная машина.

Потом пригласил гостей к столу, предложил кофе, вызвал мастера.

Через минуту на пороге комнаты стоял худенький долговязый парнишка в засаленных брюках.

— Это Лева, наш автомеханик, — сказал Ишутин, обращаясь к гостям. — Он подберет вам вездеходную трехколесную телегу.

Ближе к вечеру аспиранты выехали в Мергель.

4=

Дорога была узкой, каменистой, но «Урал» шел резво. Чувствовалось, двигатель новый, хотя и поставлен на старый мотоцикл. Видимо, так задумывалось, чтоб не привлекать внимание — ведь угоняют не только автомашины.

Уже ближе к вечеру, выехав на покатый лысый холм, Семен остановил мотоцикл, дав двигателю остыть, а самим заодно перекусить и полюбоваться видами.

— Ну-ка, миленькая, разомни свои белые ножки, — весело обратился он к жене. — Оглядим с высоты для нас ещё неведомый Каменный Корж.

Гюзель легко выбралась из коляски: после долгого сидения, сжавшись в комочек / мешали сумки/ , ноги следовало размять. И она, как ребенок, принялась бегать вприпрыжку,

Вокруг, насколько видел глаз, простиралась желтовато-сизая холмистая степь, отдаленно напоминавшая лунный ландшафт. Царило безмолвие. На этих камнях не пахали и не сеяли. Но кое-где в распадках виднелись кусты и на них на фоне серых скалистых пород довольно четко выделялись белые шапки, похожие на морскую пену.

— Никак снег? — удивилась Гюзель.

— Акация… Уже отцветает. — Семен вздохнул, словно сожалея, что с приездом они опоздали.

— Это такая акация?

— Она самая… Конечно, горожанке Давлетовой, к тому же москвичке простительно не знать, что это за дерево, а вот врачу Давлетовой увидеть в горячей степи снег…

— Сейчас ты скажешь, что специалисту по лекарственным растениям следует иметь в виду, что в здешних местах последняя декада мая — время белой акации.

— Точно! И как поведал Павел Петрович, на Каменном Корже, кроме этого дерева, другой растительности вроде бы и нет.

— Твой Павел Петрович больше говорил о камнях.

— Почему «мой»? Он так же и твой. И вообще — наш. Наш товарищ.

— Этот «новый русский»?

Она хотела сказать, что он бесцветный, стандартный, что ли. Встретишь такого в Москве, скользнешь по нему взглядом — как по стеклу. Броско лишь одевается. Но теперь и бандиты при галстуках.

Она не стала говорить мужу, что такие деловые вряд ли уделят им должное внимание. Ведь он бизнесмен.

Эту её подспудную мысль уловил не муж Сеня, а капитан Полунин, и не любимой жене, а лейтенанту Давлетовой надо было сказать, что Павел Петрович Ишутин не просто помощник, а штатный агент. И то, что он не показался женщине этаким орлом, болеющим за государственное дело, это же хорошо! Значит, он в глазах обывателя выглядит человеком, любящим деньги, и не больше. И вряд ли кто станет разглядывать, что под шкурой у этого «нового русского».

И уже не как муж, а как начальник Семен мягко напомнил, что Павел Петрович до их прибытия уже многое сделал.

— Что мы знали в Москве о загадочных убийствах на Каменном Корже? Да ровным счетом ничего. Знали, что кто-то умертвил семью Данькиных, кто-то убил капитана милиции, расследовавшего это преступление. А Павел Петрович эту печальную статистику дополнил ещё одним, но весьма важным фактом. На Ростовской трассе нашли мертвым экспедитора каменской автобазы. Итого в этой канве ещё одно убийство.

— А какая тут связь? Где Каменка и где Ростовская трасса? — заметила Гюзель.

— Вроде никакой, — продолжал Семен. — Но Павел Петрович эту связь уловил. Он проскочил на ростовскую трассу. Узнал, как был убит экспедитор. Почерк-то один. Как и в Мергеле. И никаких следов насильственной смерти. И еще. Павел Петрович установил, что примерно за неделю до убийства Данькиных этот самый экспедитор побывал в Мергеле. Гостил у Данькина. Когда-то они вместе работали.

— Но есть ли связь между смертью одного и другого?

— И смертью капитана Довбышенко, — напомнил Семен, видя, что Гюзель логику мысли улавливает. — Да, и убийством капитана Довбышенко, — повторил он. — Но здесь почерк уже другой, значит, работали другие исполнители. Но связь прямая: Довбышенко вел следствие по делу гибели семьи Данькиных.

Слушая рассуждения Семена и задавая ему вопросы как на диспуте, Гюзель достала бутерброды с колбасой, открыла термос. Отхлебывая обжигающий кофе, Семен вспомнил, как на инструктаже Николай Николаевич Гладков обронил фразу: «Вот уже посылаем людей и в спокойнейший район Юга России». Он тогда сослался на данные Каменского ромВД. В доперестроечные времена здесь совершалось в среднем одно убийство в год. Разбоев не было. Если кому требовались бараны, их обычно обменивали на водку. Разбойничали давно — в гражданскую

войну, но об этом уже мало кто помнит.

В Отечественную войска прошли стороной — здесь не было удобных дорог. Тогда если кто сюда попадал чужой — живым не выбирался. В марте сорок третьего пастухи наткнулись на восемь трупов солдат вермахта. На носилках лежал весь в бинтах мертвец, судя по шинели с меховым воротником — офицер. Как потом оказалось, немцы пробирались из окруженного Сталинграда, несли раненого оберста. В безлюдной степи все они умерли голодной смертью: в котелке пастухи нашли куски вареного кожаного ремня.

Уже не полковник Гладков, а Павел Петрович Ишутин рассказывал, что до войны в этих местах ломали камень и на подводах увозили в областной центр. После войны такой же камень уже ломали в предгорьях Кавказа — там была железная дорога. Поэтому здешние карьеры заглохли.

По прежнему, как и двести и триста лет назад здесь пасли овец и коз. Но нынешние стада уже были не те. Старые пастухи умирали, а молодые, получив паспорт, убегали в город.

И вдруг, в этом спокойнейшем районе Юга России, в течение одного месяца четыре убийства, не считая убийства экспедитора на ростовской трассе!

Убивали даже без намека на грабеж. У Данькиных, по словам Павла Петровича, могли унести дубленки, которые Сергей привез с Севера. И экспедитора могли бы раздеть, снять хотя бы часы. Милиционеров чаще всего убивают, чтоб завладеть оружием. У капитана Довбышенко, как свидетельствовал Митя, оружия с собой не было: свой пистолет он оставил дома. Правда дома пистолета не оказалось.

Следователь — это Павел Петрович подчеркнул особо — везде был человеком своим. Все его знали. В районе тридцать тысяч жителей, половина из них в Каменке. В последнее время стали селиться беженцы, обживать опустевшие хутора, но долго здесь не задерживались — устремлялись в Москву: там всегда можно что-то выпросить.

В Каменке, как бы бросая вызов вечным пролетариям, поселился первый «новый русский» — Павел Петрович Ишутин. Только полковнику Гладкову было известно, с каким трудом его сотрудники уговорили Эллу Юрьевну, супругу Павла Петровича, перебраться из областного центра в районный,. Победило самолюбие: отныне её муж не рядовой инструктор по вождению автомашин, а человек состоятельный. На новом месте у него, как по щучьему велению, вдруг появился свой «Автосервис», своя бензозаправка, свой краснокирпичный старинный дом, на котором железную крышу заменили на медную, на первом этаже открыли магазин автозапчастей.

Элле Юрьевне льстило, что её мужа за глаза называют «новым русским». Потом она узнала, благодаря кому Павел Петрович так стремительно разбогател, и приняла это как должное.

После упразднения КГБ на его обломках Федеральная Служба Безопасности вязала новую сеть, и сержант Ишутин стал её ячейкой. Все было сделано так, что бывший пограничник оказался преуспевающим бизнесменом. Преуспевающих, конечно, не любят, но уважают. Что и требуется агенту.

Павел Петрович дал Полунину адрес, где в Мергеле можно остановиться. К сожалению, этим адресом аспиранты не воспользовались: буквально накануне приезда москвичей хозяин дома пенсионер-вдовец уехал к дочери на Волгу

Мергель уже погружался в сумерки, а москвичи посреди улицы гадали, в какой дом проситься на ночлег. И тут откуда ни возьмись, подъезжает на велосипеде мелкорослый мужчина лет тридцати пяти.

— Вы к Леонтию ? — спросил он, остановившись. — Он уже в Ахтубе, рыбу ловит. А вам что — ночевать негде?

— Вы угадали, — улыбнулась Гюзель .

— У меня глаз — ватерпас, — сказал велосипедист и тоже улыбнулся. Его вытянутое в нос личико покрылось зыбью мелких морщин. — Вы челноки?

— Мы аспиранты.

— Ученые, значит. Тогда милости прошу ко мне. У меня всегда люди умные. Понравится — квартируйте. Хоть до самой осени. А осенью, чтоб не топить печь, я перебираюсь к теще, к жене поближе.

Он сказал, что зовут его Митя, и что фамилия у него пастушья Козинский. Гости тоже назвали себя.

Так волею случая Полунин и Давлетова стали квартирантами бульдозериста песчаного карьера.

5

В Мергеле они уже были трое суток. Но дело, ради

которого приехали, не продвинулось ни на миллиметр. Утешало, что в роль аспирантов они вошли сразу .

Помог случай. Сынишка директора местной школы вывихнул ногу и Гюзель на глазах у посельчан выправила вывих.

— Вы врачиха без дураков, — похвалил Митя свою квартирантку. — Вам бы костоправом… А вы, тут спрашивают, никак фураж заготовляете? Я этим истуканам популярно, что это наука — отбирать всякие там растения. Правильно?

— Правильно, — подтвердил Семен.

За три дня аспиранты объездили чуть ли не всю восточную часть Каменного Коржа: ничего важного в поле их зрения не попало. А ведь убийцы тоже колесили по этим дорогам. Встречались «Нивы», «Форды». Однажды кто-то с ветерком проскочил на «Яве». Гюзели показалось, что это Митя. Направлялся в Барановку — соседнее село за суходолом. Был он не один, а с пассажиркой, никак не похожую на его жену Марусю — с ней они тоже познакомились. Маруся крупная, широколицая, светлорусая, а пассажирка, наоборот, маленькая, сухонькая, смуглая.

Когда Семен и Гюзель вернулись в Мергель, Митя был дома, возился с велосипедом. Он увидел, что они привезли вязанку травы, предложил затененную веранду .

— Сушите.

Как ни беден растительностью Каменный Корж, здесь произрастают многие лекарственные травы: мыльнянка, амелия белая, татарник, цыкорий, тысячелистник, кровохлебка. А в одной глубокой расщелине наткнулись на целые заросли адониса

В эти дни Гюзель познакомилась с некоторыми старушками, знающими толк в лекарственных растениях. Среди них выделялась словоохотливостью Прасковья Никитична Варламова. Травами она лечила овец и коз, умела кастрировать поросят.

Как-то у неё вырвалось:

— Люди у нас, как овцы, смирные, необидчивы. Да и я такая. А вот на Сережку Данькина осталась обида.

— Небось долг не вернул? — предположила Гюзель.

— Что вы! Сергей брать в долг не позволял ни себе, ни жене, ни своему парнишке, — говорила старушка, перебирая зеленые побеги пижмы. — У них подрастал кабанчик. Его надо было выхолостить. Раньше Сережка меня приглашал, а в последний раз пригласил бог знает кого. Говорят, он ветеринар, но особый. У нас тут обратно появилась немецкая колония. Так он оттуда. Муж хозяйки. А хозяйка — немка. Дебелая баба. А ветеринар, муж, значит, вроде как слабосильный и на немца не похож. И занимается не свиньями. Гадюк разводит. Земля у нас каменная. А что гадюке нужно? Теплый камушек, чтоб на солнышке греться, да чтоб ящерицы бегали, там у них всего этого в достатке.

— А колония отсюда далеко?

— За Жабокрюковкой, — и Прасковья Никитична объяснила: — Если ехать прямо по распадку, увидите высокие тополя, а в них — старые каменные строения. Это и есть колония. Ее теперь называют фермой. Но прежнее название осталось. Сразу и не выговоришь, язык сломаешь. Фейергрот, что ли.

— А Жабокрюковка? Это село?

— Было село… Дворов тридцать осталось. Бегут люди. От гадюк. А Сергей хоть и приглашал гадючьего ветеринара, а в Жабокрюковке сам же ему напакостил. Вот и поплатился…

Вернувшись от Прасковьи Никитичны, Гюзель передала мужу этот разговор. Напрашивался вопрос: мог ли ветеринар из немецкой колонии умертвить семью Данькиных? Он кастрировал поросенка ровно за неделю до трагедии. Где он был в день гибели Данькиных?

На вопросы требовался ответ. А его можно было получить только с помощью Ишутина.

В поселке был телефон в конторе песчаного карьера. Но по телефону многое не скажешь. И письмо не пошлешь: в связи с трудным финансовым положением министерство закрыло в Мергеле почтовое отделение. Можно письмо передать оказией — из Мергеля ходят самосвалы на Каменский завод ЖБИ. Но водители народ любопытный — обязательно прочтут, поинтересуются, что связывает московских аспирантов с каменским «новым русским».

Так что сообщить о себе можно было только по телефону.

— Скажем, что мотоцикл обломался.

— Правильно, Сеня. И мы имеем право вызвать мастера.

В контору Семен отправился с Митей, чтоб тот упросил сторожа допустить аспиранта к телефону. По дороге Митя, гоняя по синим губам сигарету, недоуменно пожимал плечами:

— Из-за какого-то реле беспокоить фирму? У нас в карьере не мастера, а звери.

— Но звери потребуют магарыч, — напомнил Семен.

— Само-собой, — соглашался Митя.

Он и сам бы не прочь подзаработать, но много ли возьмешь с бедного аспиранта? Митя шел как проводник: рабочий день уже давно закончился, и кабинет директора, где стоял телефон, мог открыть только Пахомич, сторож. По словам Мити, он ему доводится приятелем. Уходя на пенсию и устраиваясь сторожем, Пахомич якобы передал Мите свой бульдозер.

В дымку, словно в цементную пыль, садилось солнце. В горячем воздухе носились голодные стрижи, собирая небесную добычу. На карьерном дворе было тихо, как на кладбище. Брошенная где попало землеройная техника свидетельствовала, что до завтрашнего дня здесь никто не появится. Но уже за километр навстречу Мите и Семену выскочили две крупные дворняги.

— Не боитесь, — покровительственно сказал Митя. — Они гавкучие, но не кусючие. Светлый кобель — это Билл. Суку тоже зовем ласково, — и тут же позвал: — Маргарет! Маргарет! Ах, ты сука! А ты, Билл, все ещё кобелюешь. Гляди, а то и тебя, как президента, прижмет какая-нибудь Моника.

Митя ласково потрепал собак за холку. Дворняги, как обычно ожидая чего-нибудь съестного, тянулись мордами к Митиной руке, его спутника подозрительно обнюхивали.

Из диспетчерской выглянул кряжистый дед с бородой приходского священника. Это и был сторож Пахомич. Митя познакомил его с «ученым человеком». Но «ученость» на сторожа не произвела никакого впечатления, его глаза с хитрым прищуром словно говорили: а кто теперь не ученый? Он открыл директорский кабинет, и пока Семен дозванивался до Ишутина, друзья-приятели достали из ящика стола ободранные шахматы, стали играть по-шашечному.

Телефон «Автосервиса» молчал. Молчал и квартирный. И вдруг кто-то из шашистов произнес:

— … ну который приезжал на похороны к Данькиным.

Не отнимая от уха трубку, Семен стал прислушиваться к разговору.

— И этого, значит, прихлопнули, — вздыхая говорил Пахомич. — А был такой парняга!.. Помню-помню. И на Севере и здесь в одной были партии.

— Это уже не первый.

— А кто еще?

— Остапец . Кирюшка.

— Где ж его?

— Нашли в кювете…

Наконец отозвался квартирный. Семен узнал голос Эллы Юрьевны, жены Ишутина. Слышимость была отвратительная — рядом с ишутинским телефоном работал телевизор, четко угадывалась передача «Санта Барбары».

— Пригласите, пожалуйста, Павла Петровича.

— А его нет. Позвоните завтра .

Тон Эллы Юрьевны свидетельствовал, что её не вовремя оторвали от сентиментальной передачи.

— Я взял у вас напрокат «Урал».

— Ну и что?

— Звоню из Мергеля. В мотоцикле что-то с реле.

— Позвоните завтра, — повторила она.

— Передайте Павлу Петровичу, обязательно передайте, — настаивал Семен. — Реле забарахлило.

Это реле он придумал как условный сигнал: что-то с реле, значит, срочно требуется встреча. Передаст ли она Павлу Петровичу? Она может и забыть. Ведь женщина смотрит «Санта-Барбару» — отключилась от действительности. Чтоб жизнь не казалась такой мрачной. Но у Эллы Юрьевны благодаря её мужу жизнь была ещё сносная. Муж частник, владелец «Автосервиса», к нему обращаются за помощью , а за спасибо теперь никто никому не поможет.

Из конторы Семен и Митя возвращались в сумерки. Над карьером уже осела цементная пыль. но в воздухе сна ещё ощущалась, стесняла дыхание. До самого поселка их сопровождали кобель Билл и сука Маргарет. Митя с гордостью рассказывал, почему их назвали столь авторитетными именами:

— Умные… До чего же умные…

Ждал Семен, что Митя поделится новостью, как поделился с Пахомичем: убили-то Данькиного товарища, а значит, и Митиного.

Но об убийстве Остапца Митя не проронил ни слова, может посчитал: интересно ли московскому аспиранту выслушивать местные убийственные истории? В Москве убивают каждый день и самые страшные показывают по телевизору , Митя рассуждал просто : где теперь не убивают? Вот уже и Каменский район не отличается от многих. И отсюда люди потихонечку переселяются, но не в райцентр, а дальше — на север. Боятся. А чего? Но не гадюк же, о которых случайно упомнила Прасковья Никитична. Недавно убили милиционера. Чуть раньше — Данькиных. Нет ещё одного, видимо имел в виду Кирилла Остапца. Говорят, что некоторых отравили газом. И неизвестно, что страшнее — укус змеи или газ? А может, все-таки пуля? По радио сообщали, что одних только автоматов Калашникова изготовили 70 миллионов. А на потоке уже автомат Никонова. Этот бьет с минимальным рассеиванием и наводкой служит электроника. Так что если задумаешь кого убить — не промахнешься.

Все это знал и капитан Полунин, но откуда знал бульдозерист Козинский? А с ним на эту тему не поговоришь. Историку полагается допытываться о прошлом Каменного Коржа.

— Где-то тут у вас колония.

— Фейергрот?

— Кажется, так. Там , говорят, можно найти редкие лекарственные травы.

— Кто это вам трекнул?

— Прасковья Никитична.

— А она вас предупредила, что там водится?

— Предупредила.

— Вот и я предупреждаю. Фейергрот — жуткое место. Гадюки там редкие! Раньше там такие не водились,

— Когда это «раньше»?

— До графини. Зовут её Луиза Цвях Может, слышали? Фермерша. Богатая стерва. Это она с собой привезла мужа, а тот — гадюк. Он их выпустил на волю.

— Зачем ?

— «Зачем»… Чтоб мы туда свой нос не совали. Немцы — они ушлые. Они тут поселились лет сто назад, а может, к двести. Все делали добротно, для себя… Видели, наша печка в изразцах? Это ещё мой дед наковырял, когда колония пустовала. И кирпич оттуда. А вот стены разобрать не получилось. Уже не дед, а отец ломал их динамитом — стоят. Теперь вот графиня вернулась. Все восстановила. Изразцы выписала из самой Германии. Так что немцы это немцы. Словом, Цвях…

Семен, скрывая иронию, тоже решил блеснуть знаниями :

— Цвях — по-украински «гвоздь».

— Ха! — удивился Митя. — Да у них там, на Украине половина слов немецких. И цукор. И майстер. И дах. Крыша, значит. А брук? А нафта? А гас? Керосин, значит. А люфт? — Митя сыпал немецкими словами, ставшими украинскими.

Семен его остановил:

— Допустим, люфт и наше слово.

— Ну да, — не возражал Митя. — Я его с матерком употребляю. Когда ремонтирую бульдозер.

— А откуда вы так знаете украинский? Это же теперь иностранный?

— У нас тут приблудился один западэн, — сказал Митя. — Он трекал, что его Галычина отойдет к Германии. Якобы они с германцами одной культуры. Трекал, что и Каменный Корж тоже будет германским.

— На каком основании?

— «На каком…» И ежу ясно! — воскликнул Митя. — Немцы-то возвращаются! Вот вы спросили про колонию, про этот Фейергрот. Там хозяйка — немка. Графиня, Луиза Вильгельмовна. И хозяйство ведет по-немецки : скупает козью шерсть. А шерсть у неё расчесывает машина, а другая — платки вяжет. И всего два мастера. Она их из Германии выписала. А наши бабы вяжут вручную. Как им за немцами угнаться?

— А если и наши купят машины?

— А где у нас валюта? Луизе Германия помогает. Она же — графиня.

— При чем тут титулы? Нашим хуторянам может государство помочь.

— Ха! — Митя громко рассмеялся. — Догонит и ещё раз поможет.

Чутье Семену подсказывало, что ферма графини Цвях хозяйство загадочное. В поселке ходили слухи, что якобы Сергей Данькин , будучи у родителей в Жабокрюковке — дело было в начале марта, чистил овчарню и наткнулся на клубок гадюк, стал острой лопатой им рубить головы. Все село сбежалось смотреть. А вечером на вездеходе приехал муж Луизы, собрал в брезентовый мешок битых и недобитых гадов, увез с собой.

Сельчане обратили внимание, что по-русски он говорил не так, как иностранцы, без акцента, но каждое слово произносил медленно, отчетливо, будто диктовал.

Отец Сергея, Ермолай Никитич, когда отмечали девять дней сыну, шепотом намекнул :

— За гадюк отомстили.

Вроде и произнес это шепотом, но вскоре и Мергель и Жабокрюковка кипели злобой: вот и тронь гадюку.

Все эти разговоры дошли и до слуха москвичей и само собой напрашивалось: кто же такие графиня Цвях и её четко говорящий по-русски супруг? Расспрашивать того же Митю или Прасковью Никитичну не следовало чтоб у тех не закралось сомнение: тем ли занимаются аспиранты?

Внести ясность мог Павел Петрович. Но он не появился в Мергеле ни на следующий день, ни на следующую неделю.

А время торопило. За три весенних месяца в Каменском районе произошло уже пять убийств: троих Данькиных, капитана Довбышенко и каменского экспедитора.

— Кто он, этот экспедитор и как он связан с Данькиным? — На этот резонный вопрос лейтенанта Давлетовой капитан Полунин ответил :

— Надеюсь, в милиции знают.

— Ну раз надеешься, едем в Каменку. Завтра же.

— Поеду я один. — сказал Семен. — У меня есть повод: забрать папку для гербария и сообщить в «Автосервис» о поломке. Ты по-прежнему работаешь с Прасковьей Никитичной. Сделай так, чтоб она посоветовала нам посетить Жабокрюковку. Я уверен, что жабокрюковские видели убийцу капитана Довбышенко.

Гюзель напомнила:

— А Митя пусть не сомневается, что реле вышло из строя.

— Сделаю.

— А может, все-таки дозвонишься до Павла Петровича?

— Попробую.

Семен опять наведался в контору, но уже без проводника. Пахомыч открыл ему кабинет как старому знакомому.

— Входи, аспирант, — показал жестом руки. — Слышал, слышал… Вот и возьми напрокат. Эти предприниматели-работодатели подешевке нахапали старья и делают навар. Нынче техника — вся донашивается… А что там с реле? Может, я взгляну?

— Спасибо, Пахомыч… Был бы мотоцикл мой… В чужое лучше не заглядывать.

— И то правда, — согласился бывший бульдозерист.

В этот раз Семен дозвонился почти сразу. Но опять Ишутина дома не оказалось. Элла Юрьевна просьбу передала, когда муж звонил из области. Павел Петрович ставил в известность, что в Мергель заедет на обратном пути.

— Ну что? — полюбопытствовал Пахомыч.

— Обещают. Будет сам главный.

Сторож безнадежно махнул рукой:

— От главных проку мало… У нас тут убили нашего знакомца. Всю его семью. А потом и милиционера. Понаехали главные. На фуражках пудовые хищники.

— И нашли убийцу?

— А он что, убийца, будет ждать, когда на него нацепят браслеты? После Данькина таким же макаром уложили Усманова. Слышали, небось?

— Нет, не слышал. Да и когда нам прислушиваться?

«Ах, вот оно что! Митя говорил об Усманове».

— А уложили Усманова под Луганском, — продолжал Пахомыч. — Ему хотелось высказаться. — Никак не возьму в голову, как он там очутился? Может, решил взглянуть на гривню? У них там в ходу древнерусские монеты.

О подробностях убийства Усманова Сергей расспрашивать не стал. Уже через два дня об этом убийстве знал весь Мергель.

Рустам Усманов, житель татарского селения Табеев Стан, был на Каменном Корже человеком известным, работал в одной бригаде с Данькиным, Ситником, с Остапцом. Уже напрашивался вывод: кто-то отстреливал бригаду. Но зачем? Тогда уж надо было начинать с бригадира. Но бригадир — Валерий Шут — житель Барановки, недальнего села, вдруг куда-то выехал, никому не оставил адреса.

На второй день после повторного посещения конторы Семен был встречен сторожем. Тот шел с ночного дежурства.

— Вы историк?

— Историк.

— Я всю ночь думал, как бы вам сообщить одну любопытную вещь.

Семен насторожился: любопытной вещью могло быть разве что очередное убийство.

— Вы к бабам интерес имеете?

— Смотря к каким. — Семен усмехнулся. От души отлегло:

никого больше не убили.

— К бабам каменным.

— К этим — да.

— Ну так вот, — продолжал Пахомыч. — Наш учитель насобирал этих самых баб целый гарем. Они у него были в саду, как статуи на острове Пасхи. Ей бо.

— А где живет ваш учитель?

— Учитель умер. А каменных баб купила графиня.

— Луиза Цвях?

— Вы с ней уже знакомы?

— Митя рассказывал.

— И про каменных баб?

— Про каменных баб не рассказывал.

— Это на него похоже. Шельмец. — Пахомыч покачал волосатой головой. В прошлом месяце мы ещё одну откопали. Она у Мити. Хочет продать, а не знает кому. Может, вы, как человек ученый, найдете ему покупателя?

— А что графиня?

— А ну её. Те уже в Германии. А может, она вам, ну эта баба, приглянется?

— Если предложит. Ну и если цена…

— А вы поторгуйтесь. Он за бутылку допинга…

— За бутылку?

— Ну, за бутылек.

— Это сколько?

— Шесть поллитровок.

— Я подумаю.

Встреча с Пахомычем утвердила Семена в мысли, что серия убийств не стечение случайностей. Тут уже просматривается система. Ведь Сергей Данькин и Остапец , убиты одним способом: без следов насилия. Оставалось уточнить, как был убит Усманов.

Круг знакомых Данькина наверняка был широк. И кто-то , из числа буровиков будет следующей жертвой.

— Потенциальную жертву уже можно вычислить, — говорил Семен.

— Жертву, но не убийцу, — уточнила Гюзель.

— А вычислим жертву — предотвратим убийство. И тут нам нужен Павел Петрович. Мы с тобой — одна рука, а хватать убийцу нужно двумя.

— А может, убийц?

— Может и убийц, — согласился Семен. — Тут,видимо целая банда. Орудует по плану. А план ей предложил заказчик.

— Твое доказательство?

— Кому-то помешала бригада Валерия Шута.

— Рядовые рабочие?

— Да, Гюзель. Может быть помешали рядовые рабочие. Рядовые! Вот в чем парадокс нашей действительности!

6=

Если капитан Полунин и лейтенант Давлетова искали способ, как предотвратить очередное убийство, полковник Гладков вычислял денежных людей, которые нанимают киллеров на подобные убийства. Результат был пока что нулевой,

Но в ходе вычислений голову не покидала мысль, что просто так психически здоровые люди ради своего удовольствия не убивают.

В большинстве случаев заказчиков убийств движет материальный интерес: покупаю подешевле — продаю подороже. В этом сущность современного рынка. Теперь продается и покупается все и не в последнюю очередь совесть. Была бы выгода.

Но какая выгода уничтожать нищих, тех же Данькиных? Денег у них, как и у большинства мергелевцев, не было. Глава семьи, хоть и работал бульдозеристом, забыл, когда последний раз держал в руках свою получку. Правда, была у них корова, кабанчик и десяток кур. Но убийца этой их частной собственностью побрезговал.

Полковник Гладков держал под личным контролем несколько районов России, где убивали, как ни удивительно, вот так, как в Мергеле — ни за что, даже не имитируя грабеж.

В Челябинской области кто-то удушил семью инженера-технолога. Технолог еле сводил концы с концами, чтоб выживать.

В Архангельской области кто-то расстрелял из Калашникова артель старателей. Старатели вроде бы искали серебро. У артельщиков было чем поживиться: часы, деньги, инструмент — ничего не тронули.

В Ленинградской области вырезали семью фермера. На освободившиеся гектары никто не пожелал селиться. Может, и поселились бы, будь тут пахотное поле или зрелый, годный для продажи лес. На фермерских гектарах не росла даже лесная ягода. Был сенокос, где выгуливали бычков. Но хозяйство не было рентабельным, держалось на энтузиазме обнищавшей семьи, которая пять лет назад покинула Питер, чтоб не голодать.

Таких районов, где люди опасаются пускать корни, с каждым годом все больше. Опасаются потому, что знают: рано или поздно убьют, ведь земля становится товаром.

Если денежному предпринимателю этот товар приглянется — биржа киллеров не пустует. Киллеры тоже люди, тоже хотят делать бизнес.

Полковнику Гладкову многое было понятным: Россия вползает в капитализм, притом, своеобразный: идет интенсивное перераспределение собственности. А где что-либо перераспределяется, там и поножовщина.

Когда обыкновенные, традиционные бандиты делят между собой добычу, да уже хватившие по стакану крепкого, обязательно хватаются за ножи. А тут расхватывается огромная богатая страна! Кто больше схватил — тот сразу уже олигарх. В руках олигархов не допотопное перышко в виде дамасского кинжала, а личная охрана, превосходящая дивизию военного времени. И когда олигархи хватают друг друга за горло, их поножовщина вырастает до размеров чеченской бойни, причина — земля с её богатствами. Тут все логично.

А вот в том, что творилось в сельской российской глубинке, когда убивали нищих работяг, полковник Гладков логики не находил; люди бедные, земли бедные, но бедным не дают селиться даже на бедных землях.

Николай Николаевич, сам в прошлом человек деревенский, из работящей крестьянской семьи, искал разгадку в столице. А тропа к этой разгадке вела все-таки в российскую глубинку.

Полковник очень надеялся на своего молодого сотрудника, переведенного из военной контрразведки в отдел по борьбе с терроризмом.

Этот молодой сотрудник не новичок в розыскной работе. Да и жена его, по свидетельству её начальников, несмотря на юный возраст, уже вполне сложившийся профессионал.

Не часто мужу и жене приходится давать одно задание. Тут могут быть досадные ошибки, недоразумения, порой немаловажную роль играет настрой. Но если в семье любовь да согласие, то любое задание супругам-чекистам по плечу. Полковник судил по себе. Ведь и он с женой начинал работать в паре. Но после рождения дочери жена вынуждена была перейти на другую работу избрала стезю педагога и на ней преуспела, стала кандидатом наук, доцентом, преподавателем в вузе, который славится добротной подготовкой научных кадров. И дочь стала женой чекиста.

Полковник по-доброму завидовал своему молодому сотруднику. Это великое счастье — муж и жена одной профессии. У чекистов это очень трудное счастье.

Каждый день полковник Гладков вносил в свой служебный блокнот известные только ему пометки. Сейчас они касались работы супругов Полунина и Давлетовой.

На Каменном Корже они уже были две недели. За это время там произошло ещё одно убийство, по почерку похожее на предыдущие.

На Украине при невыясненных обстоятельствах убит рабочий геологоразведочной партии, уроженец Каменного Коржа Рустам Усманов. Буровики искали газ возле хутора Попельного. На буровую заехал незнакомый мотоциклист, передал Усманову, что к нему приехала жена. Остановилась в Попельном.

Бригадир отпустил рабочего до утра. Но утром Усманов на смену не прибыл. Спустя неделю нашли его труп в посадке. Рабочий был удушен каким-то неизвестным газом. Эксперт предположил, газ нервно-паралитический, зорин или зоман. Эти два типа 0В немецкого происхождения, в свое время американцы их опробовали на вьетнамцах.

Повторная экспертиза ничего нового не добавила. Рустам Усманов — по свидетельству врачей, у которых он проходил диспансеризацию — никогда на сердце не жаловался. А тут вдруг — паралич сердечной мышцы.

По заданию полковника Гладкова Павел Петрович побывал в соседнем государстве, как бизнесмен встретился с местными предпринимателями, посетил авторынок, загрузил свой вместительный «Форд» дефицитными иномарочными запчастями, в частности узлами для «Таврии», которая в России считается тоже иномаркой, а заодно — это было главным в его поездке — по неофициальным каналам заполучил все следственные материалы по делу гибели рабочего Усманова.

Ночью, зная расположение пограничных постов, минуя обе таможни, Ишутин вернулся в Каменку. В городке никто не заметил его отсутствия.

Вечером того же дня следственные материалы, полученные доверительным путем, были в Москве. Полковник Гладков вложил их в голубую папку с белыми тесемками, получившую название «Змеиная зона».

7=

В девятом часу утра у двора Мити Козинского остановился «Форд». Машина была под густым слоем дорожной пыли — каждый мог определить, что в Мергель водитель добирался по самому что ни есть разбитому проселку. Разбивали его ежедневно груженые доверху самосвалы.

Маруся, томившаяся от безделья, выглянула из калитки.

— Вам кого?

— Я из «Автосервиса», — ответил мужчина. — У нашего клиента обломался мотоцикл. А клиент квартирует у вас.

— У нас их двое. Он и она.

— Тогда нужны оба.

— Ихняя трехколесная тута, а они сами, — Маруся показала на заросли белой акации, — цветы собирают.

И хотя до акаций было рукой подать, разыскать аспирантов оказалось не так просто: заросли тянулись по склону возвышенности километра на полтора. Овечья тропа, выбитая копытами, двоилась и троилась, убегала из-под колес, так что сильно не разгонишься. Да и не знаешь на какую тропу лучше свернуть, если их множество.

Но услышат ли гул мотора собиратели цветов: место глухое — никто нормальный в заросли не поедет, да ещё автомашиной. Иное дело — мотоцикл.

Павел Петрович похвалил себя: как хорошо, что он предложил москвичам мощный трехколесный «Урал» — его только и гонять по этим овечьим и козьим тропам.

Встреча была радостной.

— А мы, Павел Петрович, ждем вас как дождика, — призналась Гюзель.

За две недели под степным горячим солнцем она загорела до черноты, будто побывала на Черноморском побережье. Впрочем, до этого самого побережья было в несколько раз ближе, чем до Москвы.

— Только что вас вспоминали, — подтвердил слова жены капитан Полунин.

— А я легок напомине, — улыбнулся Ишутин. стараясь не показывать, как он за эти дни устал. — Вы как насчет завтрака?

— Не возражаем.

В багажнике «нового русского» нашелся термос с горячим кофе «арабико» и кое-что покрепче. Он разлил по чашкам коньяк, не армянский, а все-таки зарубежный — из Ливадийских подвалов.

— На лоне такой удивительной природы грех не выпить, — сказал Ишутин и наполненной чашкой показал вокруг себя.

Лоно действительно было удивительным: цвела акация, ровно гудели пчелы, так в отдалении в вечернее время в Москве гудит Садовое кольцо,

Выпили. Закусили настоящей домашней колбасой. От разговоров о природе перешли к делу. Павел Петрович рассказал о том, как он путешествовал за границей, то есть на Украине, как темной безлунной ночью пробирался, минуя таможни.

— Туда и обратно чеченскими тропами, — говорил он, давая понять, что путь был не безопасным.

— А что — разве есть такие тропы? — удивилась Гюзель. Пришлось её просвещать, что эти тропы прекрасно знают пограничники. Но именно эти тропы и дают возможность кое-кому не голодать.

— Но не будем отвлекаться, — напомнил Полунин. — Что узнали об Усманове?

— Убит тем же способом, что и Данькин, — доложил Ишутин. — Но любопытно вот что. О том, что готовится убийство всей бригады, знал якобы капитан Довбышенко. Правда, прямых доказательств нет. Параллельно с нами работают местные следователи. Один из сыщиков, видимо, уже купленный, предложил своим товарищам представить дело так, что капитан убил сам себя. У капитана Довбышенко был какой-то список. К следователю вызывали хозяина вашей квартиры, и он показал, что вечером, накануне поездки в Жабокрюковку, тот выписал на отдельный листок чуть ли не десяток фамилий. Первым значился Данькин. Против его фамилии стоял крестик, но не обычный — с перекладиной наискосок.

— Хорошо бы спросить самого Дмитрия.

— Мы для него Павел Петрович — аспиранты. Да и вам спрашивать нельзя: с каких это пор «новый русский» интересуется мертвыми душами? А списка, конечно, при убитом не оказалось?

— Не оказалось, — подтвердил Ишутин. — Но бумаги по делу Данькина были при нем. Даже деньги. Четыре новых десятки. Я узнавал, перед поездкой в Мергель Добышенко получил командировочные .

— Что же получается — убили просто так?

— Престо так не убивают, да ещё работника милиции.

Ишутин повторил мысль, которую раньше высказал капитан Полунин. Но к этой мысли уже давно пришел полковник Гладков: если человека убивают, значит, это кому-то нужно.

— А был ли список? — спрашивал Полунин, в том числе и себя. — Мы тут с ней, — показал на Гюзель, — решали логическую задачу. И вот какая вырисовывается версия: у капитана список все-таки был. Список буровиков, с которыми Данькин в начале девяностых на Каменном Корже бурил скважины. Для пользы дела такой список нужен и нам — список бригады Валерия Шута

— На будущей неделе я буду в области. Загляну в управление геолого-разведочных работ, — пообещал Ишутин.

— А если на этой? — попросила Гюзель. — И мы тогда будем заниматься делом. До вчерашнего дня мы занимались флорой. А сегодня, в ожидании вас, перешли на фауну.

Гюзель приподняла холщевый мешочек. В нем что-то шевелилось.

— Суслик?

— Не угадали. Змейку поймали. Еще молодая, но яд уже смертельный.

— Гюрза? В этих местах?

— Не гюрза. Степная гадюка. А разводят их, как свидетельствует молва, фермеры. Вы с ними знакомы?

— Знаком, — сказал Ишутин. — Гадюки — это хобби Питера Уайза. По российскому паспорту он Петр Удовенко. Родом из ЮАР. Его отец в ранней молодости успел надеть форму солдата вермахта. Но вскоре кончилась война. Отец женился на украинке, её ещё подростком угнали в Германию. Молодожены уехали в Африку. Питер у них чуть ли не десятый ребенок. Его взял на воспитание какой-то англичанин, дал свою фамилию. — А почему он очутился именно здесь?

— По его утверждению, Донская область — родина его матери. Сначала он, конечно, перебрался в Германию, на родину своего отца. В Германии женился на графине Луизе Вильгельмовне Цвях. Предки этой графини когда-то владели Каменным Коржем.

— И наряду с графиней стал хозяином?

— Так, но не совсем. Полноправная хозяйка — графиня. Он, как бы вам поточнее, при графине. У него свое увлечение.

— Гадюки?

— Блажь. Носится с идеей национального заповедника.

— А что у нее?

— Пуховое производство.

— Сколько же у них земли?

— Пять тысяч гектаров.

— Зачем им столько?

На предельно наивный вопрос Ишутин ответил вопросом:

— Спросите олигарха, зачем ему, скажем, миллиард долларов? Он вам плюнет в лицо. Вы молча утретесь, а судиться с ним не рискнете. Даже если вы министр. А Луиза Цвях — немка. Своим гектарам найдет применение. Гектары — это те же миллионы долларов.

С агентом трудно было не согласиться. Полунин продолжал расспрашивать:

— В Мергеле ходят слухи, что графиня берет в аренду то ли пять, то ли десять тысяч гектаров. Так ли это?

— Уточню.

— И еще. Уточните: она якобы намеревается откупить весь Каменный Корж.

— Все это, Семен Михеевич, слухи. Документов не видел.

Павел Петрович многое мог рассказать об этих арендаторах. Но весь его рассказ построился бы на молве. По Каменному Коржу ходили всякие догадки и самая тревожная из них: скоро графиня вместе со своим худосочным мужем никому не даст житья: их ядовитые змеи вытеснят хуторян. Вот уже и Мергель обложен гадюками.

Змейку, пойманную Полуниным, Павел Петрович согласился показать в областном зоопарке: действительно ли подобные змейки так ядовиты, что старожилы вынуждены будут искать себе пристанище в центральных областях России?

В Мергеле, для видимости, Павел Петрович повозился с мотоциклом, завел, прокатился по пыльной улочке и в присутствии хозяйки дома, миловидной Маруси с глазами простушки, заверил своих клиентов, что машина работает, как телевизор «Сони» /такой телевизор у Козинских был /.

8=

Если хочется выпить, предлог найдется. Павел Петрович нуждался в предлоге, чтобы пригласить на ужин главу администрации Александра Сидоровича Скопцова. Нужно было кое-что выяснить о намерениях фермерши-графини : как скоро при своих высоких покровителях она приватизирует Каменный Корж?

Повод для встречи нашелся: два года назад Павел Петрович получил лицензию на «Автосервис». На банкет собрались только деловые люди: начальник райотдела милиции майор Мацак, прокурор Авдеев, сосланный в Каменку за какую-то провинность, Владилен Гирин, директор завода ЖБИ со следами ожогов на конопатом лице / память об Афганистане/ и, конечно же, глава администрации, которого за километр узнают по «лужковке» — зимой и летом на его серой лысине, как коровья лепешка на асфальте, черная кожаная кепченка. До избрания главой администрации он работал в исполкоме, заместителем председателя , сам же из прорабов.

Павел Петрович принимал гостей — в голубом овальном зале с высокими узкими окнами — голубой зал жена посоветовала сделать под готику. Чтоб нравилось иностранцам, если придется их принимать.

После первых рюмок за процветание бизнеса в России заговорили о делах насущных. Пили и говорили, разбившись на пары: директор завода беседовал с начальником милиции, каждый вспоминал о войне: Гирин — об Афгане, Мацак — о Чечне, где он отлавливал угонщиков скота. Прокурор Авдеев, тучный мужчина, как демократ был выдвинут на должность прокурора большого города, но по-глупому оскандалился — соблазнил свою секретаршу. Прокурор развлекал Эллу Юрьевну. Она допытывалась, трудно ли старому соблазнять молодых?

Авдеев не без бахвальства говорил:

— А я как Леонид Ильич. Тот положил глаз на жену своего референта. А чтоб референт не мешал ему с его женой заниматься любовью, устроил референта секретарем горкома — и тот от высокой чести забыл все на свете. Вот и спрашивается, что оставалось делать секретарю. ЦК?

Но, в свою .очередь, и прокурор умел выспрашивать, и Элла Юрьевна, которой особо не чем было похвалиться, рассказывала о порядках в конструкторском бюро, где она раньше работала .

— Завод наш номерной. Секретный, — шепотом говорила Элла Юрьевна. И передавала как тайну, что к ним зачастили американцы, изучали архивы, а заодно за доллары покупали молодых женщин. Пытались соблазнить и Эллу Юрьевну. Один негр сунул ей за пазуху двадцатидолларовую бумажку, предложил сожительствовать. Она сказала мужу. Вскоре с негром случилось несчастье угодил под самосвал.

Павел Петрович увел Александра Сидоровича в свой роскошно обставленный кабинет, стал хвалиться своим новым увлечением — слайдами.

— Вот не думал, что вы занимаетесь художественной фотографией, удивился глава администрации.

— Занимаюсь, Александр Сидорович. Потому что бизнес это бизнес, — и пояснил, почему он коллекционирует слайды, в частности с видами Каменского района.

— Каменский район, — говорил он с восторгом, — идеально подходит для проведения автогонок: местность малолюдна, под сельхозугодья не пригодна.

Разогретый коньяком, глава администрации согласно кивал массивным подбородком. Как строитель, он понимал, что бизнесмены попусту воздух не сотрясают,

— Есть у меня желание, — признался Павел Петрович. — А желание… Только вы, пожалуйста, сразу не говорите ни «да», ни «нет».

Гость кивнул , но все же заметил:

— Кто-то из современных классиков, авторов экономического чуда, то ли Гайдар, то ли Чубайс, сказал: истинное желание бизнесмена — это глубокая тайна. Даже от любовницы. А вы свою тайну хотите мне доверить.

— Вы совершенно точно определили, Александр Сидорович: доверить. Да, есть у меня желание — взять вас в компаньоны. Инкогнито, разумеется. Потому что вы на выборной должности. Да, да, Александр Сидорович. Вы совершенно правильно подумали. Как берут в компаньоны министров или кто повыше.

— Желание, как истина, конкретно. — Глава администрации пожелал тут же услышать эту самую конкретику.

— А конкретно, мы с вами, Александр Сидорович, возьмем в аренду этак лет на сорок девять наш богом обиженный Каменный Корж.

Как только Павел Петрович упомнил богом обиженную местность, глава администрации захлопнул рот, в его осоловевших глазах отразился испуг.

«Ага! — мысленно обрадовался хозяин. — Что и следовало доказать». Вслух же продолжал разыгрывать этакого Простакова:

— Со временем обустроимся. Соорудим базу для автогонщиков. Они будут выступать в Дакаре. Дело наваристое.

Глава администрации молчал, теребил очки.

— Финансирование беру на себя, — патетически продолжал Павел Петрович.

Глава администрации думал. Он понимал, в случае предания огласки его сотрудничества с «новым русским» вторично его могут уже не избрать. Хотя… — он это знал не хуже начальства — избранники народа, по крайней мере многие, ловят момент уже при первом избрании.

Гость разомкнул уста:

— И рад бы в рай…

— Какие же у вас грехи?

— Каменный Корж продан.

Это была новость даже для агента ФСБ. В России землей торговали пока только в нескольких областях.

— И кому же?

— Мне предложили молчать. Но вам под великим секретом… На Каменный Корж уже наложила свою белую ручку Луиза Вильгельмовна. Питер Уайз от имени графини Цвях обратился в правительство с предложением создать в границах территории Каменного Коржа змеиный национальный заповедник.

«Вот вам и молва!»

— А почему именно змеиный?

— А потому, Павел Петрович, не мне вам объяснять, на мировом рынке змеиный яд ценится дороже золота.

— А если мы с вами змеев потесним? Выторгуем трассу.

— Ничего не получится. Есть письмо за подписью одного молодого реформатора. Он пообещал кропить наш район валютным дождиком. Это составит восемьдесят процентов районного бюджета.

— Но соседство гадюк!..

— Ах, Павел Петрович! Вам этого не понять. А любой пенсионер скажет: голодное существование страшней голодной гадюки… Мы здесь, внизу, маленькие человечки, меньше козявочки. Даже я, глава районной администрации, горячий сторонник московского мэра, не могу действовать, как он. У него звон в кармане, а у меня что? Мне повесят на уши вместо лапши гадюку, и я даже шипеть не посмею. Из гадюки хоть какие-то капли, а в бюджет капают. Ради пополнения местного бюджета, а из него все бюджетники питаются, я готов сдать в аренду или продать даже собственную жену.

— Свою Анастасию Ивановну? — усмехнулся Павел Петрович.

— И продам. Время такое,

— Вернемся к гадюкам. А если население не пожелает у себя под боком опасное соседство?

— Его желания никто спрашивать не станет, — уверенно сказал Александр Сидорович. Он осушил очередную рюмку, в которую ему незаметно подливал внимательный хозяин. — Наша земля, Павел Петрович, распределяется там. Глава администрации показал рюмкой на потолок.

— А может, и здесь, у кого деньги?

— Естественно. У Луизы Вильгельмовны они есть. Сужу не только по письму влиятельного реформатора. Сужу по его звонку.

— Он вам звонил?

— Да… Только об этом, пожалуйста, никому. Не дай бог дойдут мои слова до ФСБ — начнут копать. То да се. Еще попаду в передачу «Совершенно секретно».

— Вы правы, Александр Сидорович. От ФСБ лучше держаться подальше.

— Держусь… Хотя это ещё не легендарное КГБ. Новая служба пока не всесильна. Пока она оперится, править уже будет графиня Цвях. Все вернется на круги своя. Вам вряд ли известно, что прадед Луизы Альфред родом из здешних мест. Фейергрот — его родовое имение.

Эти подробности из биографии клана Цвяхов Павел Петрович уже знал, а сейчас знал и то, что глава администрации относительно Каменного Коржа сказал далеко не все.

— Получается, Александр Сидорович, мы с вами опоздали?

— Получается, так. Рынок, милый. Кто ловчей, тот и в дамках.

По тону разговора Павел Петрович уловил, что и гость не в восторге от домоганий графини, и потому спросил:

— Но весь Каменный Корж она не проглотит?

— Она-то — да, — не возразил гость. — Но с другого края его тоже заглатывают.

— Кто?

— Не раздевайте меня окончательно.

— Но почему вы знаете, что заглатывают?

— Чувствую. Как вам объяснить… Мы не Кубань и не Ставрополье. Там из-за одной говенной сотки могут кровь пустить. Там — земля! Чернозем! Но, видите, и тут уже кровь пускают.

— Неужели из-за камня?

— Может. Может, и камни заинтересовали не только графиню.

Спросить без околичностей: могла ли графиня нанять киллеров? Об этом спросить не решился. Да, графиня с её возможностями могла купить все и вся. Могла, конечно, купить и главу администрации, но, судя по его словам, не купила. И это обнадеживало Ишутина: если глава администрации не продался, это уже — власть. Но что может местная власть, если убийцу кормят большие деньги? Человек с большими деньгами способен на любую подлость. Он волен казнить всякого, кто покушается на его собственность.

Так думал Ишутин, а в голове, как заноза: «Неужели нищий буровик Данькин посягнул на собственность графини?» Ответ напрашивался: зачем он ей? И все же… Пока не пойман убийца, графиню следовало подозревать как заказчицу убийства.

Вечеринка по поводу второй годовщины «Автосервиса» оказалась не зряшной: людская молва родилась не на голом месте. Можно уже было подтвердить документально, что Луиза Цвях благодаря своим высоким покровителям тихо, без широкой огласки заполучала Каменный Корж.

И все-таки глава администрации прямо не сказал, что она способна убрать с дороги всякого, кто ей неугоден. Тут нужны были неопровержимые доказательства.

Были пока только трупы.

9=

Как в степи, далекой от водоемов, начинается гроза?

В этот день, по свидетельству старожилов, солнце прокидается рано. Оно багровое, формой напоминает слегка приплюснутую дыню. Поднимаясь, нещадно накаляет камни. Все живое прячется в тень.

Ближе к полудню небо гуще. Над покатыми холмами дымка все плотней, угрюмей. Но это уже не дымка. Это движется туча. Она закрывает солнце. Просыпается ветер. И вот по степи несется облако пыли. Гроза только на подходе, а молнии уже терзают небо, вернее, наползающую тучу. Туча, снизу смешанная с пылью, не синяя, а иссиня-белая. Туча все ближе. Слышатся раскаты грома.

Первые капли дождя, как дробины, впиваются в горячую дорожную пыль. Капли все гуще и через минуту превращаются в поток воды.

Освещенный молниями и сотрясаемый громом, ливень обрушивает на степь, как будто где-то там, в зените, прорвало плотину. Падает море воды, сравнимое разве что с библейским потопом.

Потоп длится минуту, не больше. Серая стена отодвигается, заметно проясняются холмы. Из-за тучи вырывается солнце и во всей своей красе загорается радуга. Да не одна! Две! Три! Ближайшую — рукой достать. Прямо на глазах туча растворяется и так же на глазах исчезает. По склонам бегут ручьи. Вода рыжая-рыжая, как сами холмы. Над холмами, промытое грозой, опять возвышается белесое небо.

Степная гроза застала Семена и Гюзель на пути в Жабокрюковку. Укрыться было негде, и путешественники ощутили на себе упругий удар упавшего на них проливня. Стояли в распадке, ждали, пока просохнет колея.

— Знаешь, где мы сейчас?

— Догадываюсь, — ответила Гюзель. — Где-то здесь был обнаружен труп капитана Довбышенко. И возле трупа не было следов.

— А почему? — спрашивал Семен.

— Твою мысль я улавливаю, — говорила Гюзель. — Никак подобный ливень помог убийце? Возможно, нужна будет метеосводка за вторую половину апреля.

Дорога просохла только к вечеру, и вечером, уже в сумерки, они въехали в Жабокрюковку, зарулили на Знойную улицу к дому Олега Данькина. У его родителей, Ермолая Никитича и Лидии Маремьяновны, останавливаться не стали: чтоб никто не подумал, что приехавшие интересуются обстоятельствами гибели их сына,

Встречал гостей сам хозяин, светлобровый бородач в джинсовой куртке.

— Вы — аспиранты? Митя мне говорил.

Беспроволочный телеграф работал в степи безупречно. Каменские хутора уже были наслышаны о том, как молоденькая врачиха из Москвы безболезненно исправила вывих директорскому мальчишке. Знали, что эта врачиха приехала в сопровождении мужа, рослого и красивого молодого мужчины, и правильно сделала, что с мужем — теперь без охраны опасно.

Олег Данькин принял гостей любезно. Еще недавно он был «челноком», в соседнем государстве — на Украине — покупал краски, сбывал их в городах Поволжья. Скопил деньжат, купил подержанный «Икарус», возил «челноков». Но после того, как на него напали — на территории Румынии — и обчистили пассажиров, он «Икарус» продал, купил бензовоз , у него на трассе самый дешевый бензин и потому много клиентов.

А на трассе, как известно, с кем только не встретишься. Многие знали о несчастье, случившимся с его братом, выражали сочувствие: в нашей жизни, мол, каждого ждет что-то подобное — одних только бизнесменов ежедневно отстреливают добрый десяток, но отчаиваться не стоит, в масштабе России это не так уж много. В Америке убивают не меньше, но американцы умеют объяснить, что Америка тут ни при чем, это дело рук чеченской мафии, а может, русской, а может, русских евреев, то есть евреев по крови, а чеченцев по духу.

Однажды к бензовозу подрулил «Москвич»-пикапчик. Заправив машину, Олег познакомился с водителем, пожилым мужчиной с изуродованным лицом. Разговорились. Олег вспомнил: брат ему говорил о бурильщике, который упал с платформы и повредил себя до неузнаваемости .

— Вы на тринадцатой буровой не работали? — спросил он клиента.

— Работал.

— Данькина Сергея помните? — Помню. Говорят, его убили. — Убили.

— А вы его брат? Вы на Сергея очень похожи. Вы — Олег?

— Точно. — Так вот, Олег, и меня чуть не решили. Да помог случай.

И он рассказал, как в начале мая к нему во двор зашли две цыганки. Одна остановилась у калитки, вторая подошла поближе, та, что подошла поближе, спросила: «Вы Панасенко?» — «Я. А что вам надо?» — «Вы хотели купить…» И разворачивает платок, в нем — черный предмет, похожий на электробритву. И вдруг из-за сарая вылетает Ромка, огромный злющий кобель. Цыганка рывком навела на него черный предмет, — и кобель тут же упал замертво. Панасенко отпрянул от цыганки, да в дом, да за ружье. Выбежал на улицу, а цыганки — уже на мотоцикле. Пальнул им вдогонку.

Панасенко предположил, что цыганок нанял Герасим Соплыга. В драке, что случилась на буровой, Юрий Панасенко вязал Герасима, тот, уже связанный, кричал, угрожал прикончить безносого.

Но где этих цыганок искать? А может, они и не цыганки? Был случай: на рынке в Ростове схватили ударившую ножом цыганку, когда с неё сорвали одежду — оказался джигит кавказской национальности.

Гости помылись, обсушились, сели ужинать, и Олег рассказал о встрече с Юрием Панасенко, о том, как того две цыганки чуть было не отправили на тот свет.

Гости выслушали эту историю с подчеркнутым сочувствием. Гюзель спросила :

— Не могут ли они, наблюдая за вами, опять его выследить?

Олег отрицательно покачал головой:

— Он больше не показывается. Вот Соплыга, когда выйдет из тюрьмы, выследит.

О Соплыге что-то говорил Ишутин. По его словам, Соплыга просил следователя не приобщать к делу «орудия убийства», а записать, что оружием была глиняная миска. Но Довбышенко захватил с собой не миску, а керн.

— А следователя нашли случайно, — говорил Олег, нанизывая на вилку белый кружочек сочной редиски. — Пастухи гнали по суходолу коз, глянули в промоину, а там — человек, водой залит.

— Вода? В сухой степи?

— Накануне была гроза. Как сегодня. А труп уже разлагаться начал,

Семен укрепился в мысли, что капитана убили перед грозой. Еще при первой встрече с Павлом Петровичем, когда речь зашла о погибшем следователе, Гюзель спросила, что показало вскрытие, Ишутин ответил: «В легких была глина».

Получалось, что Довбышенко был ещё жив, когда началась гроза, был без сознания и захлебнулся в потоке.

— И как часто здесь бывают грозы?

— Часто не часто, а вы под неё попали.

— Это в мае. А в апреле?

— Был дождик. 17 числа. В тот день я тащил на буксире свой бензовоз.

— И никто вам не встретился?

— В дороге — никто. А перед самой грозой к моим старикам заезжал мотоциклист, забрал своего знакомого.

— И куда они направились?

— В Мергель.

— Но не в Каменку? — Могли и в Каменку. Следователь из Каменки. А вообще-то что гадать? Поспрашивайте батю. Он любопытный, как все старики.

Легли поздно. Мотоцикл закатили в сарай — ведь по дворам бродят не только цыгане. Поставили в пустующий станок, рядом с коровой.

10

Луиза Цвях вернулась из Каменки в десятом часу утра. Машину бросила посреди огромного двора. У неё был подаренный другом — сотрудником посольства — БМВ, и этим небесного цвета подарком она очень гордилась.

Обычно друзья, как правило, любовники, тянут из нее, богатой графини, а сотрудник посольства, престарелый профессор, знал ещё мать Луизы, выселенной в начале войны на Алтай, и там будущий профессор, а тогда лейтенант абвера некоторое время скрывался, залечивая раны, полученные в стычке с чекистами. Эту историю с лейтенантом Луиза знала из рассказа матери, когда та, умирая, попросила дочь разыскать этого человека и передать ему прощальный привет старой графини.

Вот уже и молодая графиня в годах. Тяжелой походкой стареющей женщины Луиза направилась в дом. Из мастерской, вытирая ветошью руки, навстречу ей муж.

— Зайди, — вместо ответа позвала мужа в дом. Не заглядывая на кухню, проследовала в кабинет, широким задом плюхнулась в кожаное кресло.

Питер, теребя лямку комбинезона, остановился у порога. По взволнованному лицу жены заметил: графиня чем-то потрясена. Ее волнение выдавали глаза, светлые, пронзительные с налетом желтизны — с подобным взглядом в вольере есть змея-двухлетка.

— Питер, у нас объявился конкурент.

— Кто?

— Здесь его называют «новым русским».

— И чем он в этой пустыне займется? — О, эти русские! Они или дурачье или гении. — И все же? — Тебе не угадать.

— Берет в аренду землю. Под автодром.

— Ты права. Дурак не додумается.

— Что делать?

— Такой вопрос задают себе русские, когда заходят в тупик.

— Но мы не русские.

— Тогда звони в Москву. Пускай посольство через ихнее дерьмовое правительство прижмет этого «нового русского».

— Чем?

— Да хотя бы налогом. Там наши советники. Они сообразят. — Питер, это не Южная Африка. Это Россия, страна непредсказуемых возможностей. С русскими, тем более с новыми, конфликтовать нельзя. — А если с ним договориться: мы берем в аренду все непахотные земли района с тем, чтоб потом их выкупить, а ему разрешим пользоваться дорогами.

— Но согласится ли ?

— Уломаем, — Питер ехидно ощерился, обнажая мелкие, как у лисы, зубы. — Для чего тогда я?

— Так что будем делать? — повторила графиня.

— Ты хозяйка. Приглашай в гости конкурента. Я на день-два отлучусь. А вы, если он мужчина сексуально активный, надеюсь, договоритесь.

— Питер, ты в своем уме? Кто на такую тумбу позарится? — Ну а я… позарился же.

Она его перебила: — Тебе приказал твой босс. Назначил моим компаньоном. А компаньоны, если они разнополые, договариваются в постели. Так что заткнись. И не стой как истукан.

Питер сел в свободное кресло. Маленький, худосочный, он в нем утонул. Осторожно спросил:

— Ну, так кто же он, наш конкурент?

— Владелец «Автосервиса».

— Господин Ишутин? Аренду он не потянет. В банке у него сто двадцать тысяч долларов.

— Когда это было?

— Месяц назад я запрашивал нашего босса.

— А то, что господин Ишутин пользуется не только «Инкомбанком», босс это знает?

— По всей вероятности, да.

— А что у него в «Далене»? Есть сведения, что часть своих вкладов он перевел туда. Банк надежный. Не каждый «новый русский» имеет дело с надежным банком.

— Тут он или угадал или у него есть могучая поддержка.

— Будем считать, он угадал, — сказала графиня и спросила не столько мужа, сколько себя: — А первоначальный капитал, эти сто тысяч, откуда? Не зная их происхождения трудно будет с ним договариваться. В России скорые миллионеры или же подставные, как тот грузин, который купил «Уралмаш», или ворье.

— Господин Ишутин на вора не похож. — Тогда надо определить, где и под что он взял кредит. Еще три года назад он был нищим, инженером.

Питер тут же дал совет: — Это лучше всего сделает твой абверовец.

Он имел ввиду профессора, ведающего в посольстве вопросами культуры.

— У него и без нас дел по горло.

Но Питер напомнил :

— Для того, графиня, внешняя разведка и существует, чтоб работать на бизнес.

Обращаться за помощью к боссу Питер остерегался. Если профессор свою миссию провалит, в грязи будет посольство, но не босс.

Босс, владелец посреднической фирмы, финансировал графиню и вроде к посольству не имел никакого отношения. Но он нашел графиню и при содействии посольства заставил её вернуться в Россию. Он же подобрал ей мужа.

Уже мужу организовал заказы от африканских и западноевропейских фармацевтических фирм на поставку змеиного яда.

Питер уже имел небольшой питомник, — его обслуживали бывшие военные, участники чеченской войны. Их нашла графиня в гарнизонном госпитале. Для себя и по уходу за змеями отобрала четверых: лейтенанта Горчакова, которому чеченец искалечил руку, сержанта Семагина, рядового Алтунина — оба с пулевыми ранениями, и прапорщика Корецкого, которому в чеченском плену отбили почку.

Все четверо холостяки, по складу характера авантюрные. Графиня определила им денежное довольствие, плюс питание , жилье, одежда. Не скрывала: работа не столько тяжелая, сколько опасная.

— Ну не опасней же чеченского кинжала? — слушая графиню, улыбался Горчаков, приподнимая искалеченную руку.

— Мы согласны.

На том и сошлись. После чеченского кошмара и однообразно скудного госпитального пайка Фейергрот им показался раем.

11

Полковник Гладков по своим каналам установил, кто такие фермеры бывшей немецкой колонии Фейергрот.

К тому, что знали уже Ишутин и Полунин, добавилось следующее. Колония возникла в конце восемнадцатого века. Премьер-майор Фридрих Цвях за участие в подавлении: пугачевского бунта по милости императрицы Екатерины Великой получил десять тысяч десятин земли области Войска Донского.

Удобные земли уже были раздарены и немцу достался надел самый что ни есть никудышний — безлесая и безводная каменная степь, прозванная казаками «Каменный Корж». На этом Корже мало кто селился. Здесь даже для лошадей не было корма — сено сюда завозили из центральных областей России. Выживали овцы и козы, привыкшие к засухам.

Премьер-майор женился на виленской лютеранке Аделии Габер и вышел в отставку с пенсионом и землей. Молодая семья занялась разведением коз козью шерсть и козьи шкуры отправляли в Вильно Гансу Габеру, дяде Аделины, а тот уже на своей маленькой фабрике превращал их в дорогие и полезные вещи: из шерсти выбивали фетровые шляпы, а шкуры превращали в теплую и мягкую обувь.

Козьи стада увеличивались, крепла и колония. Из Восточной Пруссии Фридрих выписал пастухов и скорняков-умельцев. К 1917 году здесь уже был добрый десяток селений и при каждом — многотысячное козье стадо.

Все исчезло в одночасье: через Каменный Корж прокатилась волна гражданской войны. Большинство немецких семей переселилось в Германию. Бывшие немецкие селения превратились в хутора, их заселяли лишенные крова беженцы. Чувствуя себя временными, они и вели себя как временные: добротные дубовые постройки превращали в дрова, разбредавшихся по степи коз отстреливали как диких животных, снятые шкуры выбрасывали в ближайший овраг — на съедение барсукам и лисицам.

Опять стало выгодно разводить овец. В 1930 году хуторяне сошлись в колхоз, назвали его «Красный Корж». Земли колхоза соседствовали с землями мергелевской артели имени Подтелкова. Оставшиеся немцы, в том числе и потомки Фридриха Цвяха, стали колхозниками. Благосостояние хозяйства держалось на немцах, бывших колонистах: немцы не воровали, напивались только по праздникам, а работали, будто стремились в герои соцтруда. Председателем колхоза был Герман Цвях, дедушка Луизы. В сентябре 1941 года немцев вывезли на Алтай.

С тех пор — до самороспуска колхоза — В Фейергроте сменилось девять председателей, но ни при одном уже не было образцового порядка, какой существовал при Германе Цвяхе.

Хуторяне, получив согласно пая своих овец, быстро сбыли их на Ростовской трассе. Стремительно исчезло бывшее колхозное стадо, будто его растерзали голодные волки.

На некоторое время Фейергрот опустел. У Луизы была возможность вернуться на землю своих предков, но её муж, кровельщик Георг Шульц, пожелал переселиться в Германию. Что и сделали. В Германии кровельщику работы не нашлось. Георг запил, и Луиза вынуждена была с ним разойтись. Дети уже были взрослыми: Анна поступила в Ганноверский университет. Карл заканчивал техническое училище.

Вскоре Луиза вышла замуж за Питера Уайза и с ним вернулась в Россию. Истинная биография Уайза оказалась весьма любопытной. Оказывается, он продолжительное время жил в Америке. Закончил Филадельфийский университет по специальности геолог. В Африки работал на прииске Святого Августина. Увлекался змеями, заготовлял змеиный яд, благо в окрестностях прииска ядовитых гадов было видимо-невидимо. При переезде в Россию в качестве мужа титулованной немки, босс вручил ему диплом ветеринарного врача — на всякий случай. «В России, — сказал он, — без бумажки ты букашка, а с бумажкой сам будешь давить букашек».

Питер раскрыл было рот, что, дескать, он геолог, этого достаточно, но босс назидательно предостерег: «В России не должны знать, что ты геолог. Иначе у русских может появиться нездоровый интерес: а что делать геологу на Юге России, приехавшему из Южной Африки? Хотя, по документам, ты приехал из Германии».

За пристрастие к гадюкам жители Каменного Коржа прозвали его «Змей-Горыныч». Для полковника Гладкова этот змей представлял наибольшую загадку. И на него, а не на графиню, он завел карточку, считая, что на ферме Фейергрот геолог главное действующее лицо.

Из сообщения своего агента полковник Гладков также знал, что немцы наняли четырех батраков из числа бывших военнослужащих. Полковник запросил Главное управление кадров министерства Обороны. Оттуда на этих четверых, а именно: на лейтенанта Горчакова, прапорщика Корецкого, сержанта Семагина и рядового Алтунина выслали необходимые сведения. Никто из них в связях с преступными группировками замечен не был. Мала вероятность, что данные лица склонны к террористической деятельности. Но… как говорили ещё древние, все течет, все меняется. В современных условиях даже политика непредсказуема. Были наши руководители членами Политбюро, а теперь оказывается, они не были коммунистами, а только членами партии. Так что любые сведения в постперестроечное время быстро устаревают. Это полковнику Гладкову известно с тех пор, как он возглавил отдел по борьбе с терроризмом.

Психолог и аналитик, он довольно скоро обнаружил, что обиженный государством военнослужащий при соответствующих обстоятельствах способен стать кем угодно. А тех четверых, судя по их мизерным пенсиям, государство обидело крепко. Как они себя ведут, чем занимаются? Не грех бы к ним присмотреться. Но в глубокой провинции даже агентурная сеть едва-едва обретала свои контуры. Без такой сети не обойтись.

Не всякой немке, подданной России, посольство дарит БМВ. Уж больно торопливо фрау Цвях вернула себе российское гражданство. Но вот что странно: села на землю, вовсе не перспективную для большого бизнеса.

Полковник Гладков связался со своим агентом в правительстве. Тот, в свою очередь, — с чиновником, которому молодой реформатор поручил курировать хозяйственную деятельность графини. Спросил чиновника: зачем это графини? Тот ответил:

— А хрен её разберет. Взбрело бабе в голову взять в собственность владения своих предков — вот и взяла. Немцы — народ сентиментальный.

Это не был ответ по существу. Гладков понимал, что тут дело не в родственных корнях. И коль молодой реформатор, у которого на Западе могущественные друзья, просто так, из спортивного интереса опекать не станет даже королеву Англии. Полковник Гладков включил магнитофонную запись. — Почему графиня Цвях избрала именно Каменный Корж? — допытывался агент.

Чиновник отвечал:

— Ее муж обратился в правительство с предложением создать заповедник редких видов гадюк — змеиную зону.

— И такое разрешение он получит?

— Несомненно. Друзья из Африки очень настаивают.

— А почему не из Германии? — Южная Африка берется финансировать.

Запись была прослушана ещё и еще. «Каменный Корж — змеиная зона. А зона — это что-то закрытое».

Хозяевами этих огромных пустынных пространств почему-то желали стать иностранцы — новые граждане России.

Луиза Цвях и её муж свою привязанность к этой местности объясняли патриотическими чувствами: предки Луизы, дескать, здесь жили и трудились целых два столетия, а мать Питера, то есть Петра Григорьевича — тоже из этих мест. Питер не забыл о матери. Он уже обратился в немецкую фирму «Место в раю» и та обязалась перевезти прах покойной в колонию Фейергрот.

Размышляя о характере деятельности необычных фермеров, полковник Гладков не находил ничего здесь противозаконного. И все-таки… Как только эти двое обосновались на Каменном Корже, произошло вдруг столько убийств! И все — одно загадочней другого.

Перед ним на столе лежала телеграмма. Агент Ишутин сообщал : «Сегодня ночью убит бывший бригадир буровиков Валерий Шут».

12

Пыльная буря, пронесшаяся над Каменным Коржем, поменяла цвет местности: все стало серым, однотонным, как на вылинявшей фотографии. И дорога стала другой — сплошные тяжелые песчаные сугробы.

Семен и Гюзель побывали в Каменке, возвращались в Мергель. Мотоцикл бежал уверенно: да, у «нового русского», мастера классные. И они же, как потом оказалось, мастерски собирали информацию.

Вот нет уже и бригадира. Кто-то действительно охотился на буровиков Валерия Шута и на него самого. До перестройки здесь было около трех десятков буровых, но смерть настигала только работавших на тринадцатой.

И опять вопрос: зачем было убивать следователя? Неужели и он знал о тринадцатой что-то такое, что оставлять его в живых было нельзя?

Чем дальше от Каменки, тем чаще попадались песчаные заносы.

Только к вечеру добрались до Мергеля. Хозяева, судя по распахнутым дверям, были дома, притом не одни. Во дворе с помятым кузовом стоял «Уазик».

Вошли в дом. Сквозь дверные щели буря надула серую пудру. На пороге свежие следы от резиновой обуви. Размер — примерно сорок четвертый. У хозяина дома нога была двумя размерами меньше.

Семен, ещё никого не видя, громко поздоровался. В ответ — молчание. Вошли в спаленку, которую отвел им хозяин. Гюзель, глянув на свои вещи, всплеснула руками.

— Да никак нас обыскивали?

Дорожная сумка, в которой лежали блокноты с описанием растений, валялась на полу, блокноты отдельно собраны в стопку.

— Спасибо, хоть гербарий…

Гербарий был на столе, вроде не тронут. Но листья и соцветья разложены не в том порядке, в каком их оставили хозяева. На столе вроде на месте лежал блокнот.

— Что-то искали, — озабоченно вслух рассуждала Гюзель.

Между страничек был заложен листок с телефоном каменской гостиницы. Листка не оказалось.

Семен уже настроился на тяжелый разговор с хозяином дома. Но в следующий момент пришлось забыть и о предстоящем тяжелом разговоре и о том, уместен ли он вообще.

В прихожей что-то упало с чердака и в следующий момент в спаленку ворвался бородатый человек в тельняшке. Направил на Семена автомат Калашникова.

— Руки!

Он даже не сказал «вверх», видимо, считая, что и так понятно, Гюзель оказалась за створкой раскрытого шкафа, смотрела, на месте ли одежда. Ее глаза были на уровне ствола автомата. Кисть правой руки нападавшего сплошной пунцовый шрам. Боковым зрением она заметила взгляд мужа. Взгляд как бы подбадривал: все обойдется. И в ту долю секунды, пока Семен поднимал руки, у неё сработала реакция каратиста — отвернуть ствол и мгновенно нанести удар в самое чувствительное место нападавшего.

Видел ли тот рядом с собой женщину? Пожалуй, да. Она была ему ниже плеча, маленькая, хрупкая, почти подросток, за спиной длинная коса, а глаза округленные, зеленые, распахнутые до предела то ли от испуга, то ли от растерянности. Он на неё все-таки взглянул, но взглянул как на неодушевленный предмет.

Опасность, как он, видимо, считал, представлял для него мужчина, поднимавший руки. Нападавший сделал к нему шаг. Створка платяного шкафа осталась позади, и в этот миг Гюзель левой рукой схватила ствол автомата, пригнув его к полу, а двумя пальцами правой колющим ударом ослепила нападавшего. Раздался выстрел. На пол со звоном посыпалось оконное стекло.

Стремительным прыжком Семен выбил из рук нападавшего оружие, но тот, уже ничего не видя, успел схватить женщину за косу.

Гюзель вскрикнула, косой, как удавкой, у неё было перехвачено горло. Она пыталась дотянуться до глаз нападавшего, дотянулась только до рта, просунула под его щеку палец, придав ему твердость железа, и тут же почувствовала, как от её усилий податливо разрывается покрытая волосом щека.

В ту секунду Семен, завладев автоматом, изловчившись, ударил нападавшего прикладом по голове — тем самым освободил косу из цепких, судорожно сжатых пальцев.

Гюзель легко подхватилась, метнулась к зеркалу. Принялась приводить себя в порядок.

— Во гад! Всю прическу испортил, — возмущалась , стоя перед зеркалом. — Спасибо, Сенечка. Ты спас мою косу,

Семен с учащенно бьющимся сердцем рассматривал бородатого мужчину. Недоумевал: «Никак мы засветились?»

Нападавший, несмотря на бороду, был годами чуть ли не ровесник Семена. Кто он? Киллер ? «А ведь мог бы и пристрелить». Семен отсоединил магазин, прикинул на вес: почти полный. На полу валялись три гильзы. Они отсвечивали новой латунью. Из разорванной щеки бородатого тягучей струйкой текла кровь, пятнала домотканый коврик.

Причесавшись Гюзель, подошла к нападавшему, пнула его кедом, как бы убеждаясь, что это не сон.

— Живой. Дышит, — сказал Семен. — Будет без глаза.

— Может быть, — согласилась Гюзель. — У меня же когти, — и растопырила пальцы с недлинными, но острыми ногтями.

— Ладно, не хвастай… Видишь, он вроде шевелится. Я ему на всякий случай руки ремешком…

Семен связал задержанного.

Распорядился: — Беги в карьер. Звони в милицию. А я разыщу Митю.

Его долго искать не пришлось. Он почему-то вместе с Олегом Данькиным был заперт в погребе. Семен распахнул тяжелую ду5овую дверь, увидел своих знакомцев. Желание круто поговорить с Митей тут же отпало.

— Аспирант! — обрадовался Митя. — Вы? Откуда? В доме засада.

— Сколько их? — спросил Семен. — Двое, — сказал Олег. — Глядите, как они нас…

У Олега под глазом красовался пунцовый синяк. Расспрашивать, что за люди устроили засаду, было некогда. «Второй… Где второй? — В доме? — Там же Гюзель!»

Но Гюзель, уже в юбке и блузке, вышла на крыльцо. — Сенечка, я в контору.

— Обожди, — остановил её Семен. — Ребята говорят, тут их двое.

— И оба с оружием, — предупредил Олег. Он с изумлением смотрел на автомат, который был в руках аспиранта. — У них тоже стволы. Идти в дом, чтобы напороться на пулю, не хотелось, но и стоять, не известно с какой стороны ожидая выстрела, тоже было бы глупо. И все же Семен вернулся в дом, подумав, что если и второй там, но только не в комнатах.

— Сколько лазов на чердак?

— Два, — ответил Митя. — Из прихожей и с фронтона.

— Открыть наружный сумеете?

— Запросто.

Сообразили чучело из пиджака и фуражки. Чучело показали в проеме. Выстрела не последовало. Выждав, Митя заглянул на чердак. Там никого не оказалось. Второй — как испарился.

Семен не рискнул отправить в контору Гюзель одну. Ее взялся сопровождать Митя.

— Вызывайте наряд милиции и санитарную машину. А владельцу «Автосервиса» ты, Гюзель, передай: какой-то бородатый в тельняшке хотел угнать мотоцикл. Стволом угрожал.

— Так это его автомат? — обрадовался Митя, поняв, откуда у аспирантов оружие. — А мы с Олегом гадали, что вы и есть те самые бандиты, ну те, что в Кошлубовке умертвили бригадира?

— А кто вам сказал?

— Эти.

— Вы их знаете?

— Знаем,

Гюзель в сопровождении Мити поспешила в контору. Олег вслед за Семеном не без опаски вошел в дом, увидел связанного на полу человека. Под его щекой уже образовалась лужа крови.

— Как они вас нашли? — Сначала меня , — сказал Олег. — Кто-то их подбросил в Жабокрюковку. Они сразу ко мне: «Где аспиранты?» Я сказал, что они , то есть вы, уже вернулись в Мергель. — «Тогда вези нас в Мергель», приказали. Я начал было артачиться, но этот, — показал на лежачего, — мне под глаз. Ну я и повез. А тут, уже в Мергеле, долбанул Митьку.

— За что?

— А он трекнул, что вы у него не ночевали. Умотали в Каменку. Они допытывались: «А может, в Кошлубовку?»

— При чем тут Кошлубовка?

— В прошлую ночь в Кошлубовке убили Валерия Шута, бывшего бригадира…Заставили шмонать ваши вещи.

— Что искали?

— Ампулы. Тот, второй, рыжий, все допытывался: где это они, то есть вы, барахло прячете. Повел в погреб и там запер.

Олег не спрашивал, как у Семена оказался автомат: по следам борьбы увидел — как. Он — это было видно по глазам — догадался, что аспиранты никакие не аспиранты; чтоб обезоружить такого борова, мало быть просто историком и врачем.

13

За холмами, размытыми пылевым облаком, таяло оранжевое пятно заходило солнце.

По-прежнему все было серым: и деревья, и дома, и даже карьерная техника — бульдозеры и экскаваторы, весь день простоявшие без дела самосвалы из Каменки не могли пробиться — застряли в барханах. Поэтому никто не поинтересовался бульдозеристом Козинским, и он до вечера просидел с братом покойного друга в холодном погребе. Воду им заменяла брага приготовленная к перегонке. По дороге в контору Митя рассказывал: — Жду я Марусю из ночной смены…

Гюзель уже знала, что его жена работала в пекарне.

— Гляжу, — продолжал Митя, — во двор заруливает «Уазик». Определяю: машина Олега Данькина. Я почему-то сразу о вас подумал: не случилось ли чего? Олег не один. С ним — двое батраков из Фейергрота. У Олега фингал под глазом. Тот, которого ваш муж обезножил, молчит. А маленький, рыжий, мне ствол под жабры: «Показывай квартирантов». Я говорю: и рад бы, да их нет не ночевали. Большой как двинет меня кулаком под ребра, мол, где они? Я говорю, были в Жабокрюковке, а сейчас, наверное, в Каменке. А они: а не в Кошлубовке? А че им там ? Говорю. Большой опять как двинет. Тогда я обращаюсь : скажите, как отвечать, так и отвечу — если надо вам Кошлубовку, будут в Кошлубовке. Он меня ещё раз. Понял, им нужна была правда. Заставили трясти ваши сумки. Я спрашиваю: что искать? Говорят: ампулы. Про себя соображаю: вы — врачиха, а эти хмыри, значит наркоманы. Но тут же они нас разубедили…

Потом, когда Семен и Гюзель сопоставили показания Олега и Мити, поверили — ребята не врали.

— А от нас что им нужно? — спрашивала Гюзель.

— Ампулы.

— Зачем?

— Хотели узнать, какими ампулами вы убиваете.

— Мы что — похожи на убийц? — А кто не похож? Как раз не похожие и убивают. Вон убили же Кручину. Теперь только один Горбачев знает, где партийные денежки. Или, скажем, ухайдакали маршала Ахромеева. К нему в кабинет заходили не шаромыжники, а люди кремлевские. — Он сам повесился, осторожно заметила Гюзель. — Это, товарищ доктор, сказочка для дураков. Извиняюсь. Даже здесь, на Каменном Корже, знают как Ахромеев отдал Горбачеву карту с дислокацией наших ракетных войск. А тот с этой самой картой — на Мальту, показал американскому президенту. И американский президент за эту услугу разрешил Горбачеву стать президентом Советского Союза. Все равно, считал он, должность временная. А маршала удушили, чтоб не раскололся. Иначе все узнали бы, откуда у нас вшивость. — Митя, я не политик. Я спросила, что этим от нас нужно.

— Эти хмыри, товарищ доктор, ищут настоящих бандитов. Всех, кого подозревают, берут на испуг.

— Могли и пристрелить.

— Запросто. Рядом же Чечня — на чеченцев и списали бы.

— Но были бы свидетели. Например, вы с Олегом.

— Мы… — Митя в оскале обнажил железные коронки. — Мы, извините за откровенность, молчали бы в тряпочку. Тут все молчат. Время такое — убивать сподручней, чем не убивать. — А эти двое из какой банды?

Митя приостановился:

— Вы — никому?

— Слово женщины.

— Не знаю. Живут у графини. Ездят, нагоняют страх. На фермеров.

— А зачем к нам их подослали?

— Ну я же сказал, думают, что вы убийцы. Не желают, чтоб на них падало пятно. Так что на вас…

— И вы поверили?

— А как не верить, когда все говорят.

— Кто это «все»?

— Люди.

— И Олег?

— А он что — не человек?

Не доходя до проходной Митя вдруг повел себя странно. Замолк, стал напряженно смотреть по сторонам.

— Вы что-то высматриваете? — Собак. Они всегда меня встречают. Вы же помните. Билл, конечно, кобель непостоянный. В любой момент может слинять к сучкам. А вот Маргарет — сука домовитая.

И еще, что Мите бросилось в глаза, не было видно сторожа. Обычно Пахомыч каждого, кто приходил звонить, встречал у ворот, отпирал калитку. Калитка оказалась незапертой.

— Ни собак, ни Пахомыча, — тихо произнес Митя.

В глубоких сумерках обычно слышен каждый звук, но в районе конторы стояла мертвая тишина, и только издалека, из заброшенного котлована, доносились удары металла по металлу. Это, как догадывался Митя, пользуясь тем, что ни собак ни сторожа, кто-то из частников раскурочивал экскаватор. Митя стоял, напрягая слух. И тут его чуткое ухо уловило приглушенное повизгивание.

— А собаки-то заперты! Слышите?

Гюзель ничего не слышала, хотя и прислушивалась. — В мастерской, определил Митя. — Значит, и Пахомыч там.

Он попросил Гюзель спрятаться за проходной будкой, сам же отправился на поиск сторожа: в контору заходить не рискнул, хотя там горела настольная лампа. Вернулся очень скоро. Оглушил новостью:

— А рыжий-то здесь. Трекает по телефону.

Гюзель выглянула из укрытия: да, действительно, в конторе был свет.

— Что будем делать? — спросил Митя.

— Искать сторожа. У него ружье.

— Ха! Если собаки заперты, то Пахомыч уже обезоружен.

Ничего другого не оставалось, как вернуться и ждать рыжего. Мотоцикл загнали в сарай. Оставили нараспашку входную дверь — как было до приезда аспирантов.

В конторе рыжий долго не засиделся. В дом вошел беспечно, бодро напевая: «В понедельник до второго я уеду в Комарово…» Он был в приподнятом настроении. Потом оказалось, он хлебнул из чекушки, отобранной у сторожа.

Семен отобрал у него пистолет, связал и усадил рядом с пришедшим в сознание бородачом.

Только на следующий день нападавших с их оружием сдали двум милиционерам, приехавших на мотоцикле. По разговору Семен и Гюзель поняли, что их больше интересовало оружие, чем сами задержанные.

Рыжего усадили в коляску, а бородатого, чтоб не перегружать мотоцикл, втиснули в кабину попутного самосвала. С тем и уехали.

14

Павел Петрович Ишутин запозднился: приехал в областной центр уже во второй половине дня. «Форд» поставил на площадке «Автосервиса» у Фомина Алексея Михайловича, своего компаньона.

— Паша, ты нам привез пыльную бурю, — шутя и как-то весело сказал компаньон. — Ты полюбуйся: какая очередь! Фильстры меняют. — Завидую, отозвался Павел Петрович, вынимая из салона неразлучный «кейс». — мне бы такую очередь. Еще покойный Адам Смит подметил: стекольщик любит, когда окна бьют, а сапожник, когда обувь разваливается. — А нам и пыльная буря дар божий… Ты надолго?

— До вечера. Хочу побывать в архиве буровиков. А вдруг те нашли на Корже минеральную воду?

— Глупая затея. Есть возможность пригнать из Калининграда десяток «Нисанов».

— Это, Леша, потом.

Перво-наперво Ишутина интересовало дело, которому он служил, и этой службе было подчинено его предпринимательство. В кругу бизнесменов средней руки он слыл человеком состоятельным. Многие считали, что он повязан с крупными теневиками, а те своих людей холили, давали им возможность преуспевать, не забывали при этом делать себе рекламу: вот, мол, трудяга, поверил в рынок и потому пополнил ряды среднего класса. Не случайно физики выходят в олигархи, а лирики у них в лакеях.

По складу ума Ишутин был физиком, окунувшимся в бизнес. Его слово, как некогда купеческое, было весомым и надежным. В свое время поручился он и за Фомина, сослуживца по 9-й погранзаставе, сделал его своим компаньоном, но к агентурной работе не привлекал. Он был «чистым» предпринимателем. На всякий случай. Как бывают «чистые», не задействованные разведкой дипломаты. Мало что может случиться, и тогда этот «чистый» дипломат берет на себя роль «жертвы провокации». В бизнесе подобное тоже бывает.

В областном центре Ишутина хорошо знали, но в управление геолого-разведочных работ наносил визит впервые. Но и здесь он был человеком известным. Сам управляющий профессор Гочкис, располневший в своем руководящем кресле геолог, взялся помогать гостю. К его великому изумлению, в архиве не оказалось отчетов, связанных с работами на Каменном Корже.

— Я прекрасно помню, — говорил профессор, словно оправдывался. Отчеты и образцы регулярно представлял бригадир.

Управляющий уже волновался: ему не хотелось ударить в грязь лицом перед человеком, который к губернатору приходит запросто. Он шумел на сотрудников, его черные южные глаза сверкали, как антрацит. Ишутин ровным спокойным голосом давал понять, что напускная строгость начальника ни к чему. — Меня интересует, в частности, тринадцатая скважина.

Папка по тринадцатой оказалась пустой, сохранился лишь список бригады. Фамилии были занесены в такой последовательности:

Шут Валерий Александрович

Данькин Сергей Ермолаевич

Ситник Андрей Борисович

Соплыга Герасим Нилович

Панасенко Юрии Феофанович

Остапец Кирилл Игнатович

Шарипов Акрам Акрамович /эта фамилия была вычеркнута/

Отдельно шариковой ручкой, но не рукой Шута, кто-то дописал:

«Усманов Рустам».

— Что искали на тринадцатой?

— Какой-то минерал. Натыкались, конечно, и на уголь. Но это были линзы непромышленного значения. С целью экономии средств, скважину пришлось законсервировать.

— А тринадцатую?

— Ее судьба непонятна. Буровики недоумевали. Но было распоряжение свыше: работы прекратить, рабочих уволить. Там случилась драка…

— А не могло произойти так, что отчет по тринадцатой, скажем, попал к отчету по седьмой? — предположил Ишутин.

Раскрыли папки. Никто ничего не перепутал. Стали опрашивать сотрудников. В архив заглядывали по мере надобности. Раньше в документах копались соискатели ученых степеней. Но жажда остепениться уже иссякла — за степень не стали платить. Не было денег и на зарплату. Геологи разбегались. А при неработающих предприятиях куда разбежишься?

При опросе сотрудников кто-то вспомнил, что в начале марта из Москвы приезжал какой-то журналист. Рылся в архиве. Управляющий пожимал плечами: о журналисте он слышал впервые. В бюро пропусков запись о посещении журналиста отсутствовала. Пожилая вахтерша этот факт объяснила просто.

— Геннадий Германович, — обратилась она к управляющему, — вы же мне звонили, чтоб я этого из Москвы пропустила? Я вахтер. Всего лишь рядовой инженер. Мне прикажете — я пропускаю.

Словесный портрет призрачного журналиста ничего не дал: выбрал ли он документы по тринадцатой, или кто-то другой — неизвестно. Теперь на вопрос, чем отличается тринадцатая скважина от остальных, ответить могли только сами буровики. Но с марта один за другим они стали превращаться в покойников.

Почти ни с чем вернулся Ишутин. После пыльной бури Каменка бодрствовала — ликвидировали последствия не такой уж редкой в этих краях стихии.

Был второй час ночи. В «Автосервисе» рыхтовали «Волгу». Тут же в ковбойке стоял протрезвевший водитель, председатель сельскохоз предприятия.

Павел Петрович поднялся на второй этаж, в квартиру. Жена не спала.

— Звонили из Мергеля, — сказала она. — Там что-то произошло.

— Мотоцикл цел? — спросил.

— Кто-то на него покушался. Кикие-то двое. Угнать намеревались.

— А кто звонил?

— Аспирантка.

Про себя Павел Петрович подумал: коль звонила Гюзель, значит, они живы и здоровы, а если бы что случилось, Гюзелъ сказала бы, что мотоцикл разбит.

15

В июле ночи коротки, но хотелось, чтоб они были ещё короче. Павел Петрович взглянул на часы: спал сорок минут. Для здорового тридцатилетнего мужчины достаточно, чтоб весь день быть бодрым.

Рассвет запаздывал: мешало густое пыльное небо. Но время торопило. Павел Петрович тщательно выбрился, надел свежую рубашку, подобрал к ней галстук, и уже в светлом костюме, готовый в дорогу, спустился в мастерскую.

Мастера, отрихтовав побывавшую в канаве ^Волгу» и отпустив окончательно протрезвевшего водителя, пили кофе. Лева подал хозяину чашку обжигающего налитка.

— Есть домашняя колбаса. Будете?

— Кто привез?

— Музыря. Вчера по пьянке сбил указатель «Ремонт дороги».

Павел Петрович знал: у этого председателя отменный колбасный цех. Но рабочие блаженствуют не потому, что много производят, а потому что председатель ухитряется не платить налоги.

— Заверни килограмма три. Возьму с собой.

«Побалую москвичей, — подумал о своих подопечных, и тут же кольнула мысль: — Так что там произошло?»

Некоторую ясность внес Лева:

— В Мергеле кого-то схватили. Вроде убийц бригадира Шута.

— Кто схватил? — Скажу — упадете. Аспиранты. — Откуда сведения?

— Из милиции. Когда вы отдыхали, позвонил Андрюшка Прудкий, он сейчас дежурит. Попросил канистру бензина.

— Сказал, надо срочно в Мергель. Привезти задержанных. У них отобрали оружие. А в районе объявлен месячник по изъятию стволов.

— Не спросил, цел ли наш мотоцикл?

— Виноват.

— Звони.

Лейтенант Прудкий ответил, что задержанных уже везут.

— А как аспиранты, не покалечены? — спрашивал Лева. Лейтенант устало отвечал:

— Не знаю.

— А их мотоцикл?

— Слушай, кум, — рассердился лейтенант. — Он что — твой, мотоцикл этот?

— Не мой, а моего хозяина. — Вот пусть у твоего хозяина и голова болит. Наплодили паразитов и сами за них беспокоитесь.

Павел Петрович отложил наушник, с помощью которого прослушал разговор. Помолчал. Видел, что Лева смущен.

— Все правильно, — успокоил мастера.

Ему-то, недавнему производственнику, и не знать, как наемный рабочий любит своего хозяина! От холопства семьдесят лет отучали, теперь, пожалуй, нужно будет ещё семьдесят приучать, но уже не прежних рабочих, а их внуков и правнуков. Но и с правнуками вряд ли что получится — и у них нарушен генетический код, что формирует рабскую покорность. Человек, как и человечество, все помнит. И «новый русский», если он хочет жить-поживать, не злобя своего работника, должен с ним по-божески делиться. Ишутин делился, твердо помня совет своих наставников, в противном случае от него, как от агента, толку не будет.

На своего хозяина Лева был не в обиде. Благодаря ему возвел добротный дом, приобрел «девятку». Павел Петрович обещает помочь его сыну поступить в университет.

Лева давно подметил, что его хозяин интересуется всем, что происходит в районе, видимо, чтоб себя обезопасить, оградить от конкурентов, а заодно не растерять заказчиков. По тому, как преуспевает бизнесмен, судят о качестве его осведомительной службы.

И Лева старался, привлекая для этого всю свою многочисленную родню.

16

В Мергель Павел Петрович выехал на «Джипе», добрался быстро, благо дорога была уже расчищена — потоком шли на завод ЖБИ самосвалы, груженые песком. В каком из них провезли задержанного, он не уследил, надеясь встретить мотоцикл со вторым задержанным. Но по дороге и мотоцикл не встретился.

Это показалось странным. Дорога на Каменку одна — разбитый самосвалами большак. Он вспомнил, что есть летник. Летник ведет через ферму Фейергрот. Но чтоб на него выехать, надо сделать крюк километров пятнадцать. Такой крюк обычно делают браконьеры на сайгаков — в объезд милицейского поста.

В Мергеле Павел Петрович своих коллег не застал. На хозяйстве была Маруся. Аспиранты, по её свидетельству, отправились пешком на хутор, пополнять гербарий — туда перебралась баба Фрося. Мотоцикл стоял за сараем.

— На ходу? — спросил Ишутин,.

— Вроде исправный.

Маруся перемывала овечью шерсть, двигая лоток сильными руками. Павел Петрович невольно залюбовался: Митя по сравнению с ней — сморчок».

— Зачем же тогда меня вызывали? — И слукавил: — Передавали, что обломался.

— А может, и обломался, — сказала та. — Толком не знаю.

Кто-то убил Валерку Шута. Бандиты весь дом перепотрошили. Говорят, увезли целый мешок каких-то бумаг. У нас тоже могло быть два трупа.

— Твой и Митин? — Ишутин перешел на «ты».

— Митьку и черт не возьмет… Да и при чем тут мы. А вот ваших знакомых, которые пользуются вашим «Уралом»…

— Им угрожали?

— Стреляли. Окно испоганили. Пол искровенили.

— А кого ранило?

— Да их же.

— Аспирантов?

Аспиранты, я как вам сказала, у бабки Фроси цветы сортируют .

У Павла Петровича отлегло от сердца: раненым было бы не до цветочков.

Так называемых аспирантов он нашел на хуторе. Они составляли очередной гербарий.

Пока бабка на выгоне поила теленка, они усадили гостя за грубо сколоченный обеденный стол. Принялись рассказывать о вчерашнем злоключении.

— По словам налетчиков, это мы могли убить бывшего бригадира, говорил Семен. — А по тому, как мы их обезоружили, теперь они в этом уже не сомневаются. Они — люди графини, бывшие военные. Жаль, одному глаз повредили. Но мергелыцы за бандитов нас не считают. Наоборот. Бабушка Фрося меня спросила: «А, правда, сынок, что ты при жене охранник?»

Выслушав своих московских коллег, Павел Петрович заметил:

— Боюсь, что с этого дня вам, Семен Михеевич, действительно придется быть при жене охранником. Тех, кого вы сдали в милицию, я по дороге не встретил.

— А где же они?

— Может, и в Каменке. А может, и в Фейергроте. Графиня — бабенка с деньгами. Выкупит, а наша милиция уже который месяц без денег.

— И что — они пойдут на сделку?

— Ах, Семен Михеевич! У бедной милиции только и заработка, когда есть задержанные.

Ни капитан Полунин, ни лейтенант Давлетова не верили, что задержанных и обезоруженных налетчиков отпустят, и предположение Ишутина восприняли как маловероятное.

Но это предположение укрепилось, когда Ишутин доложил о результатах своей поездки в областной центр, о посещении регионального управления геолого-разведочных работ.

— Жаль-жаль, что ничего нет по тринадцатой, — грустно посетовал Полунин. — Хоть установили фамилию журналиста? Ведь документы, по всей вероятности, выбрал он? — Выбрал-то он. А вот кто он? Вернее, откуда? — А содержание документов?

— На этот вопрос мог ответить сам бригадир. Я твердо убежден, он опередил журналиста. Изъял из папки самые важные. Не случайно его так поспешно убили и перерыли весь дом.

— А если у бригадира ничего не нашли? — спросила Гюзель и сама же ответила: — Тогда скоро будет убит кто-то еще.

— Я привез список бригады.

Ишутин достал блокнот. Стал читать:

— Шут, Данькин, Ситник, Остапец, Соплыга, Панасенко, Шарипов, Усманов. Последний, то есть Рустам Усманов, был в бригаде временно. Его взяли на место Ситника. Неделей раньше был арестован сбежавший с буровой Соплыга. А когда прекратили работу на буровой? — спрашивала Гюзель. — После убийства Ситника. Но не сразу. Иначе, зачем было принимать в бригаду Усманова?

Он ответил бы точно, если б заглянул в следственное дело, которое вел капитан Довбышенко. Гюзель продолжала допытываться:

— Прекратили работу до того, как бригадир отвез отчеты или после?

— Пожалуй, после…

Неуверенность Ишутина можно было объяснить просто — он не следователь, а предприниматель. Но как агент, должен был знать больше.

— Образцы кернов сохранились? — В папке — ничего, — напомнил Ишутин уже им известное. — А список ? — Да, только список бригады. — И то сохранился он случайно — бригадир выписал его на картонку. Против каждой фамилии поставил цифру. Видимо, проставлен месячный заработок с учетом коэффициента участия. В те времена был такой. Самый мизерный заработок оказался у Соплыги, у Ситника — самый высокий. Вот я и подумал: а не из-за денег ли была драка?

Предположение Павла Петровича предстояло подтвердить или опровергнуть. — Спросим Соплыгу.

— Семен Михеевич, он уже на свободе.

— Так быстро?

— В тюрьмах стало голодно, а заказов на изготовление различных поделок, в частности, коробок для тортов и конфет, уже не поступает. Теперь много желающих клеить не только коробки, но и клепать вилы, грабли, лопаты, хромировать медицинский инструмент и даже наполнять градусники ртутью. Чтоб зеки меньше голодали, некоторых освобождали досрочно.

Где-то обитали Остапец и Панасенко. На Юрия Панасенко было покушение, но он избежал смерти, успел выстрелить… А вот Осталец… Говорили, что он убит. Но сведения не подтвердились.

Гюзель вслух рассуждала:

— Если допустить, что в убийствах участвует Соплыга, то оставшимся двум бригадным угрожает опасность.

— Пожалуй, одному, Остапцу, — уточнил Павел Петрович и объяснил почему. Кирилл Остапец был заместителем бригадира. Когда Валерий Александрович отлучался — а отлучался он чаще всего в управление, выбивал солярку, трубы, комплектующие, — за него оставался Осталец. Все другие на выходные уезжали домой, к своим семьям, а Кирилл холостяковал. В прошлом году он женился, жена его, Валентина , скоро должна будет рожать.

Вот Остапца и нужно было найти. В его смерти наверняка были заинтересованы заказчики убийств. И те двое, обезоруженные в доме Козинского, видимо, искали самих убийц.

17=

Зная местные порядки, Павел Петрович предполагал, что задержанные, вероятнее всего, сбегут. Везли их оперативники — братья Вагановы, Борис и Глеб. Крупного, что был в тельняшке, сопровождал Глеб, а маленького, безобразно рыжего, Борис повез через Фейергрот.

В Фейергроте он остановился у колодца. К нему подошел муж графини. Взглянув на пленника, сидевшего в наручниках, спросил:

— Где нашел?

— В Мергеле, — ответил Борис.

— А как?

— Сам нашелся. Его нашли другие. А я вот сопровождаю. В нашу КПЗу.

— А кто эти другие?

— Аспиранты. Травы изучают. А ваши двое субчиков хотели их шпокнуть,

— А где второй?

— На самосвале. Братуха сопровождает.

Стоял Ваганов недолго. Попил из колодца. Похвалил воду, холодную, вкусную, но чуть солоноватую. Заглянул в колодец, оттуда, из тридцатиметрвой глубины, пахнуло плесенью. Спросил, как поживают гадюки и скоро ли они заползут в Каменку.

— Им и Коржа достаточно, — ответил Питер.

— А как скоро будет заповедник ?

— Как решит правительство.

Ваганов кивнул темной от загара стриженой головой. — Меня в пастухи возьмете? Буду пасти ваших змей-горынычей. — Уж это как графиня…

— Но гадюками-то распоряжаетесь вы? — Я, — подтвердил Питер. — И графиня.

Ваганов, пытаясь казаться умным, сострил:

— У нас говорят, в доме главная гадюка — своя жена.

— Возможно.

— Вам, пан Удовенко, я сочувствую. Ведь графиня — немка. Тяжко небось?

— Это вы спросите своих предков: немка правила Россией.

Ваганов выжидал: «Что ж он, гад, я держу в наручниках его холуя, а он его выкупать не собирается?» Как милиционер Ваганов знал, самому предлагать нельзя. А вдруг тот пойдет с доносом, так, мол, и так, ваш оперативник продавал задержанного. Как продают баранов: везет их шофер, а выпить хочется. И он первому прохожему: бери, товарищ, на шашлык. А кто не возьмет, если почти задаром?

Отдал бы он и этого рыжего, как общественного барана, да не берет эта паскуда иноземная. А вслух ласково, заискивающе: — Так что я, любезный Петро Григорович, в случае чего могу… Мудрые говорят: змеелова не сделать милиционером, а вот милиционера… Потому как самый страшный змей человек. Ну, который звучит гордо. И тем не менее, к вашему сведению, милиция ловит этих человеков, если в масштабе России, если в течение года, да, пожалуй миллионов сорок. Лично я ловлю одного знакомого алкаша каждую неделю, обычно по субботам.

— Возможно, — согласился Удовенко.

«Паскуда иноземная», — про себя выругался Ваганов и уехал ни с чем. Питер Уайз, задумчиво посмотрел ему вслед, достал из кармана сотовый, набрал номер…

В Каменку Борис Ваганов вернулся уже во второй половине дня. Опрометью к дежурному:

— Глеб вернулся?

— Как положено.

— А этот, что с ним, он где?

— В камере.

— А мой, гаденыш, представь себе, сбежал.

— Да ну? Тогда иди. Докладывай.

Удрученный Ваганов сбивчиво доложил. Начальник райотдела милиции майор Мацак сильно не возмутился. Он знал, что жены братьев Вагановых ждут, не дождутся своих мужей: те, случается, на службе раздобудут, когда пятерку, а когда и десятку, а это уже хлеб: с хлебом умный работник не голодает.

Сержант Ваганов, как провинившийся генерал, не оправдывался. Потупив стриженную — под крутого — голову, молчал. Всем своим видом давал понять, что он виноват, что он ещё молодой, а значит, исправится. Он готов отвечать по всей строгости российских законов, зная, чем строже закон, тем меньше охотников его выполнять.

В милиции, как и в тюрьмах, жили голодно, и Борис Ваганов мечтал поступить к богатому частнику. Таких в районе пока было двое: владелец «Автосервиса» Павел Петрович Ишутин и владелица фермерского хозяйства Фейергрот графиня Цвях. Но Павел Петрович уже подобрал себе охрану — под видом подсобных рабочих охранники денно и ношно торчали в «Автосервисе». Графиня в дополнительных охранниках, видимо, тоже не нуждалась. Ее, как было известно братьям Вагановым, охраняли четверо бывших военных. По слухам, она их отбирала, как Екатерина Великая, отбирала себе фаворитов: ночь проводила с ними в постели, а потом решала: брать или не брать. С этой целью в частной гостинице на Борисовском проезде графиня снимала «люкс». Среди отобранных оказался один рыжий и такой мелкий, что глядеть тошно.

Но братья Вагановы этому не удивлялись, помня шутливую присказку деда: «Корявое дерево в сучок растет». В «сучках» немки разбирались не хуже русских.

Много было слухов и о заработках графининых охранников. Называли фантастические для Каменского района суммы. При массовой безработице такие заработки вызывали звериную зависть. Некоторые жены, измученные безденежьем, не прочь были послать своих мужей к любвеобильной графине. Но та с женатыми не связывалась, зная крутой нрав русских молодух: они не только коня на скаку остановят, но при надобности набьют морду и не посмотрят на титулы.

Мужики завидовали работникам графини. И эти же работники, как догадался Борис Ваганов, встретили его на дороге в черных масках с автоматами навскидку. По требованию встретивших он, снял с задержанного наручники. Рыжий взял свой автомат.

— Где пистолет?

— Вот. — Ваганов похлопал себя по кобуре. — Только, ребята, не отбирайте, иначе меня…

Его табельное оружие отбирать не стали, но патроны из обоймы выщелкали.

— Где мой пистолет? — повторил рыжий, — А его… другой… забрал, соврал Ваганов.

Самый высокий, в черной маске и черной униформе, сказал Ваганову:

— А ты, мент, нас не видел. Твой задержанный сбежал. С оружием. Понял? Ну, шпарь,

И сержант Ваганов пошпарил уже налегке. Его пистолет был при нем. При нем же был и пистолет задержанного. «Продам», — решил уже заранее.

Суда он не боялся: не первый вот так убегает. А потом они же благодарят кто деньгами, а чаще — ходовым продуктом : мукой или бараниной.

18

Уже в сумерки Павел Петрович Ишутин вернулся в Каменку. В «Автосервисе» ночные работы были в самом разгаре: опять кто-то попал в аварию — багажник «девятки» смят в гармошку, выбито заднее стекло, согнут задний бампер.

Этим «кто-то» был знакомый коммерсант Игорь Силуков, сбывавший в округе турецкие куртки. Злобный и мстительный, он вел с конкурентами непрерывную борьбу. Главными объектами его злобы были мигрирующие цыгане, тоже сбывавшие такие же куртки.

Сейчас он попал в аварию не по своей вине — по вине двух цыган, несшихся ему навстречу на мотоцикле «Ява».

— Понимаешь, Петрович, — говорил Силуков, в бессильной ярости сверкая белками глаз, как попавшая в капкан собака. — Понимаешь, на хвосте газует «Бычок», а впереди, ну вот как до стены, — показал на мастерскую, перекресток. Моя дорога — главная. Гоню, не опасаюсь. Вижу, двое на мотоцикле — слева. Соображаю: у них — правый поворот, а они, как камикадзе, прямо мне под колеса. Я, сам понимаешь, бью по тормозам. «Бычок» — на меня. Тот водитель тоже ударил по тормозам. Но мы оба гнали, как и положено, по трассе. Хотя, конечно, перед перекрестком и следовало бы чуточку притормозить. А те, лошадники, жухнули впритирку.

— Номер запомнил?

— Номер не запомнил, в вот морду той, что сидела сзади, засек. У меня, понимаешь, на баб глаз — алмаз. Тряпки на ней цыганские, а она вовсе не цыганка.

— А что ещё заметил? — Рука у него или у неё на подвязке.

«Уж не те ли?» — подумал Ишутин о женщинах, ночевавших в гостинице и оставивших под линолеумом окровавленный бинт. Но те, по заверению хозяйки, были то ли балкарки, то ли ингушки.

— Я этих камикадзов найду, — злобно пообещал Силуков.

— Но ты же мотоциклиста не приметил?

— Приметил. А толку? Он был в защитных очках. А вот второго или вторую я где-то видел. — Вспомни. У меня к этим мотоциклистам есть претензии. Момент, — говорил Силуков, словно обрадовавшись, что не он один имеет зуб на эту пару. — Тряхну мозгами… А видел я того, что сидел сзади, на базаре. То ли в Воронеже. То ли в Луганске. Скорей всего на хитровке. В каком-то райцентре.

Райцентров на юге России не один десяток, а хитровок, то есть не облагаемых данью рынков, — тьма.

Пока Ишутин разговаривал с пострадавшим, мастера под руководством Левы принялись рихтовать кузов. Работа, как всегда, спорилась. На глаз Павел Петрович прикинул: к утру справятся.

А из головы уже не выходили мотоциклисты. В тот вечер, когда была уничтожена семья Данькиных, в поселке слышали, как по улице в направлении карьера прострекотал мотоцикл.

При неудачном нападении на Юрия Панасенко те двое тоже были на мотоцикле. Панасенко не растерялся — выстрелил вдогонку.

«Не он ли ранил?» Кое-что прояснялось. Две женщины кавказской наружности в гостинице оставили окровавленный бинт. Плохо, что хозяйка сразу же по их просьбе вернула им паспорта. Объяснила она просто: это спортсменки, отстали от команды. Поэтому спешили, на рассвете уехали. Спрашивал её, конечно, Павел Петрович. А интересовался он потому, что ночью якобы у него из «Автосервиса» кто-то угнал мотоцикл.

Зная Силукова, как человека, который не успокоится, пока с досадившим ему не сведет счеты.

Павел Петрович пригласил его к себе в офис и там за чашкой кофе сделал предложение:

— Игорек, разыщи этих подонков. Разыщешь — ремонт за мой счет.

— А доставить их живыми или мертвыми?

— Живыми, разумеется. В случае надобности дам подмогу.

— Это уже голос. Твои ребята хваткие. А цыгане, они где-то здесь кругляют, куртками торгуют, овец воруют. Спрос на овец — сам понимаешь: на трассе — одни шашлычные. Если не Мамедова, то какого-нибудь Акопяна, а то и Мигрелидзе. И все потчуют нашего брата из нашего же хлева.

«Знал бы Силуков, какими овечками интересуются мотоциклисты?» подумал Павел Петрович, а вслух сказал:

— Если их сейчас не остановить, через пять-шесть лет мы только затылки почешем: овец не станет. Ты-то местный, старожил, последствия можешь представить.

— Представляю, — признался Силуков. — Когда я родился, здесь было нас, русских, пятьдесят пять тысяч. Теперь и двадцати не наберется. Мои родители уже дом продают. Бежать собираются. А дом строил ещё прадед. Мать плачет. Батя матерится. Это ж надо, говорит, без единого выстрела сдать Россию!

— И куда они теперь, твои родители?

— Под Воронеж. Русь, Петрович, сжимается, как высыхающий хлеб. А сухарь в форме буханки что булыжник: врезать кому-нибудь в харю — в самый раз.

— Хлебом, Игорек, бьют по желудку.

— Знаю… Поля уже зарастают этим, как его, американским подсолнухом.

— Амброзией?

— Именно!

— Родители уедут. А ты как?

— Я пойду, как сказал бы вождь, другим путем. Около трассы я уже купил территорию: чуть поменьше Андорры, чуть побольше Ватикана. Сварганю на ней магазин.

— А не боишься?

— Кавказцев?

— Хотя бы…

— Они, Петрович, как и мы, тоже разные. У меня есть друг — чеченец. Я его не променяю на десять русских. Надежный во всех отношениях. А в наше паскудное время это такая редкость! Ну а мотоциклистов постараюсь найти.

Силуков понимал, что искать неизвестно кого на огромном пространстве России — занятие мало перспективное. И к тому же разорительное. Ремонт «жигуленка» обойдется дешевле бензина, который доведется сжечь.

Но в Силукове уже крепло корпоративное чувство: Ишутин могущественный частник, «новый русский», а он, Силуков, если на трассе откроет свой магазин, без поддержки могущественных частников не выстоит перед рэкетирами. А у такого крутого, как Павел Петрович Ишутин, при себе немногочисленная, но крепкая охрана.

Не случайно в воронежском элитном клубе висит лозунг: «Предприниматели всей России, соединяйтесь!»

Силуков прочел. Запомнил. Сообразил: мы, русские предприниматели, соединимся — и немецкие гадюки как приползли, так и уползут.

18

Ишутин, договорившись с Силуковым о совместном поиске таинственных мотоциклистов, уже собрался было уходить, но тут вошел Лева — он дождался, пока Силуков покинет офис.

— Сказать вам новость, которая вас не обрадует? — обратился Лева к своему хозяину, плотно закрывая за собой дверь.

— Говори.

— Того задержанного, которого скрутил аспирант, выпустили.

— Ну?

Ишутин вообще-то соображает быстро, а тут на секунду замешкал. Быстро соображать ему отказала не обрадовавшая новость. Такой исход событий он предполагал, но то, что он последует мгновенно, даже его ошеломило: что ж это за начальство? Хотя бы выдержало паузу, поломалось для антуража, дескать, уже заведено уголовное дело, обязательно выясним причину нападения. Как это обычно делается, когда кого-то убивают известного, будь то журналист или депутат Госдумы.

Первое, что пришло Павлу Петровичу в голову: начальника милиции купили. При скудном финансировании это вполне возможно. У майора Мацака большая семья: четверо малолеток, старики-инвалиды — на месячное жалованье никак не прожить. А он ещё ухитряется одевать-обувать малышей, покупать для стариков лекарства фирмы Брынцалова — это страшно большие деньги.

Откуда у начальника милиции дополнительные доходы, Ишутин, конечно, знал, как и знал побочные доходы районного начальства. У начальника милиции была крохотная свиная ферма: он держал свиноматку и хряка, выкармливал десяток свинок. Живностью занималась жена Клавдия Петровна, преподавательница немецкого языка, ей помогали родители-пенсионеры, а заботой главы семьи была добыча комбикорма, свеклы и жмыха — всего того, без чего поросенок не прибавляет в весе. Два раза в месяц Мацак отвозил свинину в областной центр, сдавал по оптовой цене своему другу, тоже начальнику милиции, у которого на рынке была своя мясная палатка.

Так что у майора Мацака водились деньги честные, нажитые каждодневным трудом своей семьи. Не хотелось верить, что майор пошел на сговор с преступниками.

— Чье распоряжение? — спросил Ишутин. Лева молча пожимал плечами. Ответ Павел Петрович получил только утром следующего дня, когда по делу зашел к главе администрации. Александр Сидорович, жаркий, краснощекий в белой рубашке с засученными рукавами, без галстука, сидел за журнальным столиком, пил зеленый чай.

— Присаживайтесь, утолите жажду, — пригласил к столу. — А заодно, Павел Петрович, ответьте на один вопрос. — Хоть на два, — сказал Ишутин, принимая пиалу. — Кто это у нас там рыскает?

— Где?

— По району.

— Рыскающих много, — ответил Ишутин. — И уже появились ползучие.

— Гадюки, Павел Петрович, наше будущее, — философски изрек глава администрации.

— Ничего себе!

— Да, да. Гадюки — это золотое дно. — Я спрашиваю: что за аспиранты? Из какого царства-государства? У вас мотоцикл взяли. Взяли, да?

— Не просто взяли, — ответил Ишутин. — Сейчас это называется «аренда».

— Аренда-бренда… Аспиранты — научные мозги, а хулиганят, возмущался глава администрации.

— И в чем же оно заключается?

— А в том, что у порядочных ребят, искалеченных на Малой Отечественной, отняли оружие, выданное им для самообороны.

— Это они вам сказали?

Глава администрации отставил пиалу, полотенцем вытер мокрое лицо.

— Они ничего не сказали. По моей просьбе их Мацак отпустил. Один, правда, сбежал раньше. А тот, сбежавший, в Москву пожаловался. А Москва царица строгая: приказала отпустить.

— Но они же, эти двое, угрожали стволами! — Детскими, — поправил глава администрации. — У них было оружие газовое. Я уже сказал, для самообороны. А наставляли для острастки. — И выстрелили для острастки?

— А какое теперь детское оружие не стреляет?

— Но нападавшие намеревались отнять мотоцикл, — присочинил Ишутин. Мой мотоцикл.

— Они пошутили.

— Тогда кто из них хулиганы — аспиранты, что дали отпор шутникам, или шутники?

— Запомните, Павел Петрович: хулиганили аспиранты. Отберите у них мотоцикл. А Мацаку я прикажу объявить этих аспирантов — как там у дипломатов? — Персонами, которых выкидывают.

— Нон грате?

— Во-во! Чтоб не игрались, — подчеркнул знание мудреного слова глава администрации, в прошлом прораб строительного управления. — Мацак их выставит на трассу, а там до Москвы на попутных. Деньги у них в загашнике есть — у людей науки всегда что-то припрятано. На случай эмиграции. Как сказал один хреновоговорящий генерал по отношению к одной известной партии, когда он станет президентом, он вставит этой партии перышко в одно место… Пусть и эти летят.

— С нашей стороны, Александр Сидорович, это будет недружеская акция , — мягко заметил Ишутин.

Он уже понимал, что дело принимает нежелательный оборот: москвичи «засветились», правда, не на столько, чтоб с ними расправиться, как с бомжами.

На замечание Ишутина глава администрации ответил, но не сразу.

— А по-дружески калечить глаз? Калечила баба. У этого аспиранта жена пантера. Однажды меня одна такая шустрая долбанула в лоб. Я при ней матерком, ну по привычке, мы же строители. Сами понимаете, стройка без мата — не стройка. А та была учительницей. И были дети при ней…

— И все же я не советовал бы жестоко поступать с аспирантами, — стоял на своем Ишутин.

— Это почему же?

— За них может заступиться… один академик. А он, между прочим, к премьер-министру дверь ногой открывает. — Так уж и ногой ?

Ишутин назвал имя академика.

Главу администрации — как подменили. Его голос стал мягким, благоговейным. Ишутин знал, что не чувство уважения к человеку науки, а чувство вероятной выгоды возникло у собеседника. Свою выгоду он и не скрывал:

— А этот академик может поспособствовать, например, в МГУ? Поступить, разумеется.

— Вам? — Дочурке. Насте. Она уже в одиннадцатом. Увлекается философией. А это ведь наука наук. Ей бы в Москву. А там, гляди, подцепит высокого начальника. Подцепила же одна Мишку Горбачева. Мишка хоть и говнюком оказался, а жена его, крепко прибарахлилась.

Ишутин, зная нравы дремучей провинции, не стал разочаровывать Скопцова, наоборот, обнадежил:

— Кстати, рыскающий аспирант из МГУ.

— Тогда вот что, — сразу же отреагировал глава администрации. Сообразите для него уху. А я подъеду.

— Но вы же объявили его персоной нон грате.

— Да не я. Графиня попросила.

19

Хуже всего неизвестность. Она сковывает как цепями. Казалось, после такого происшествия — поимки двух налетчиков, которые могли бы пролить свет на серию загадочных убийств, — надо было стремительно действовать. А стремительности и не оказалось. Ишутин пообещал Полунину, как только заговорят задержанные, тотчас вернется в Мергель.

Но ни на следующий день, ни через двое суток он в Мергель не вернулся. Почему — знал только Ишутин. Звонить, напоминать о себе было бы неосмотрительно. Коль молчит, значит, так надо.

Что же касается происшествия, то с хозяином дома Митей Козинским условились всем объяснять, что никакого происшествия не было — а было простое недоразумение.

Митя даже обиделся:

— Сам служил в милиции. Знаю… в интересах следствия…

— Следствие тут, Митя, ни при чем, — сказала Гюзель. — Лично мне неприятно, когда меня женщины расспрашивают: а что там стряслось? Вы там попали в историю? Мое дело — собирать лекарственные травы. Да и Сеня себя чувствует неловко: никогда в жизни не дрался, да и к оружию не имел отношения, а тут — на тебе…

По Митиным глазам Гюзель видела, что он не верит, о чем она толкует: как это, Семен Михеевич, молодой и здоровый, никогда не дрался? И к оружию не имел отношения? Дескать, не хитрите.

Промашку Семена Митя заметил, когда тот из магазина выщелкивал патроны и уже без патронов передал автомат оперативникам. А те, даже не взглянули, есть ли в магазине патроны, небрежно бросили его в коляску.

После этого происшествия Митя стал относиться к своим квартирантам более внимательно, старался во всем угождать. Более того, на следующий день, вернувшись с работы, поймал петуха, свернул ему голову, принялся варить суп с лапшой.

Маруся было появилась на подворье, но, разругавшись с мужем, вернулась обратно к матери.

— Серчает. За разбитое окно, — объяснил Митя.

Одну реплику в их разговоре Гюзель уловила: «Твои дружки тебе выйдут боком». За эти два дня они видели только одного — Олега Данькина, очутившимся вместе с Митей в одном погребе.

Да, Митя изменил к своим квартирантам отношение, но в худшую или лучшую сторону, Гюзель пока определить не могла. Да, он был более внимателен, но в его действиях сквозила нервозность, как у человека, который находится под следствием, но не решается говорить правду.

За ужином ( ужинали втроем ), Митя опять разговорился — втихаря он хлебнул самогона. Речь зашла о пойманных. Семен спросил Митю: не могли эти двое убить капитана Довбышенко? Тот, словно ждал этого вопроса, торопливо выкрикнул:

— Могли! Еще как могли!

— Ну, тогда они признаются.

Митя ухмыльнулся, дескать, вот что значит, аспиранты, как далеки они от силовых структур!

— Каменские менты растеряли кадры, — сказал он. — А эти профессионально допрашивать не умеют. — А милиционер Козинский? — спросила Гюзель, следя за его жестами. — Я — да, — ответил он с вызовом. И, словно спохватившись, уточнил: — Вот если бы мне помогал Олег. Он на них, на этих проклятых убийц, такой зуб наточил! А когда человек сводит с обидчиком личные счеты…

И он принялся рассказывать о каком-то следователе, к жене которого ходил завмаг. Завмаг на чем-то погорел. И следователь напросился вести его дело. Никто из начальства об их отношениях ни-ни. Он из завмага, вынул столько компромата, что можно было турнуть за решетку всю торговую сеть района.

— Ну и где теперь этот следователь? — спросил Семен.

— Ваша соседка говорила о каком-то следователе, — к слову напомнила Гюзель. — Он вел следствие по делу вашего друга. С ним, наверное, тоже кто-то свел личные счеты. — Это же она о Довбышенке! — воскликнул Митя. Хороший был парняга… Знал я Василия Сергеевича. Досконально. Да и он меня ещё по ментовской службе. Перед Жабокрюковкой он у меня ночевал. А отвозил его мужик угрюмый. В молодости за что-то сидел.

И вместо того, чтоб рассказывать об угрюмом водителе, который подбрасывал капитана в Жабокрюковку, понес ересь о каком-то партизане, партизанившем на Каменном Корже целых четыре года.

Рассказ был любопытен, ведь рассказывал историку.

… Перед приходом немцев один местный партактивист ушел в пещеры партизанить. По ночам выходил на дорогу. Обстреливал машины. Сначала немецкие, потом — советские.

Осенью сорок шестого схватили. Обследовали. Все правильно — партизан. Он действительно уничтожил добрый десяток немцев и не меньше — своих.

Свой рассказ Митя закончил так:

— Шофер, который вез Довбышенка, держит свое овечье стадо как раз над теми пещерами, где партизанил партактивист. Может, и он там копит стволы.

Видя, что его внимательно слушают, намекнул:

— Теперь норовит каждый с Макаровым под мышкой. В нашей местности без оружия никак… Сами убедились. А звать шофера — Корнеевич. Можете уточнить в районе.

— Нам он, Митя, ни к чему, — сказал Семен. — У нас своих забот…

— Понимаю… Цветочки-цветики. Только вы. Семен Михеевич, имейте в виду насчет гадюк.

— Гадюками я интересуюсь, — напомнила о себе Гюзель.

— Если желаете посмотреть их поближе, я вам покажу, — предложил свои услуги Митя. — Это недалеко. Мы как-то с Сережкой заскочили в колонию, а графинин муж, Петр Григорьевич, показал нам импортную. Называется она «блюз-кобра». Глаза у неё осмыслены, как у человека. Только не моргает.

Митя, конечно, ждал, что его спросят, когда это было, не могло ли посещение колонии стать причиной смерти Данькиных?

Не спросили квартиранты и не пожелали посетить колонию.

А Митя давил, напрашивался на услуги.

— Вы если куда, меня предупреждайте. Чем могу, помогу. Места у нас гиблые, а кое-где даже и черти водятся.

— Ну да?

— Я — серьезно. Главным образом около бывших скважин.

Частые напоминания о гадюках стали раздражать Семена, а Гюзель, наоборот, охотно слушала, откладывала в памяти: кто и как о них говорит и нет ли здесь прямой связи рассказчиков с хозяевами этой живности, владельцами земли?

Имея некоторый опыт следственной работы, Гюзель усвоила очевидное: без причины не убивают, а если причина — земля, убивать будут везде, где земля становится товаром. И никто не убережет владельцев земли от насильственной смерти.

Но буровики, какие же они владельцы?

20

Павел Петрович приехал в Мергель, когда уже спали сторожевые собаки.

Семен, в отличие от своей жены, умел просыпаться мгновенно при первом же настораживающем звуке. Как только «Джип» остановился около двора, он открыл глаза, взглянул на часы ( фиксировать время стало привычкой) : было без четверти три.

По гаревой дорожке послышались шаги. Скрипнула калитка. Не включая лампу, Семен вышел на крыльцо. Под сиянием высокого месяца узнал знакомый «Джип» и его хозяина. Мужчины молча пожали друг другу руки. — Извините, что поздно. Спешу с новостями.

И уже в доме за чаем Ишутин рассказывал, что произошло в Каменке. Москвичей поразило, что у местной милиции убегают запросто, при этом захватывают с собой оружие.

— Я от вас и не скрывал, — говорил он, как бы рассуждая. — Каждый беглец свой побег оплачивает. Так что для наших ментов хоть и побочный, а все-таки заработок. Это ещё терпимо. Бывает хуже, особенно для нашего брата, предпринимателя. Задерживает не милиция, а каждый, кто делает бизнес на живом товаре. Знаю случай, когда русского предпринимателя схватили в России, то есть в нашей местности, увезли в Чечню и там продали в рабство.

— Вам это угрожает? — спросила Гюзель.

— Как и вам, — был неожиданный ответ. — Семена Михеевича вряд ли тронут: за историка много не дадут. А вот Гюзель могут и выкрасть. Молодая, красивая, к тому же врач, аспирантка, почти кандидат наук. Ловцы душ просто к вам ещё не присмотрелись.

Сказано было вроде в шутку, но в этом диком крае, по соседству с Кавказом, с чем черт не шутит? Перешли к главному, ради чего Ишутин заявился в Мергеле среди ночи.

— Установил место проживания Остапца, — сказал он. — Помните, в бригаде был такой: Остапец Кирилл Игнатович. Проживает он в Барановке. Это в семидесяти километрах отсюда.

— Дорога есть?

— Плохая, но есть.

— Хорошо, с понедельника мы туда переезжаем. Будем собирать гербарий в Барановке.

— Подстраховка нужна?

— Желательно.

— Тогда я отправлю туда двух специалистов по ремонту холодильников.

— Они нас видели?

— Видели… В понедельник утром за два часа до вашего приезда они там будут.

До понедельника оставалось четыре дня. А значит, можно заниматься травами и здесь.

— Как ваш гербарий? — для порядка спросил Ишутин. — Хотим совершить экскурсию в змеиный питомник, а по дороге посетим одну-две скважины. По словам хозяина квартиры, там якобы источники чуть ли не радиоактивные. А это значит, могут встретиться уникальные растения. — Только не посещайте тринадцатую, — предостерег Ишутин.

Гюзель засмеялась. — Все предупреждают. Что же там на тринадцатой ? Загадка. — Митины слова. — Вот видите, сколько хороших людей вам советуют… Кстати, где он, хозяин вашего дома? — Наверное, подался к Марусе. Мириться, — напомнил Семен.

У Семена было сомнение, что хозяин дома уехал к жене. Митины слова и действия не укладывались в логическую схему. Еще засветло он взял велосипед, сказал, что едет к теще. Но в двенадцатом часу ночи, когда квартиранты уже засыпали, вдруг вернулся, был без велосипеда. На ночлег устроился на кушетке под яблоней.

Несколько раз он поднимался, подходил к колодцу, утолял жажду. Он, конечно же, слышал, как подъехал «Джип». Если не крепко спал, определил, кто был за рулем. Он давно заметил, что владелец «Автосервиса» опекает аспирантов.

В четыре часа утра Митина кушетка уже пустовала.

21

На ферме Луизы Цвях был переполох.

Разоруженные аспирантами налетчики, вернулись ни с чем. В тот день Питер Уайз по сотовой связи связался с посольством, а посольский советник с московским Белым домом. Кто-то из Белого дома надавил на губернатора, а губернатор шумнул на главу администрации — и бородатый верзила с подбитым глазом оказался на свободе. Несколько ранее в Фейергрот вернулся рыжий.

Неудачники держали ответ перед Питером.

— Вы, засранцы, — начал он свою назидательную речь, сидя в плетеном кресле, положив на столик худосочные ноги в высоких шнурованных ботинках.

«Засранцы» стояли, всем своим видом показывая, что они виноваты. Верзила в тельняшке с черной повязкой на левом глазу, смахивал на лубочного пирата. Рыжий рассматривал деревянный потолок, под которым яростно билась случайно залетевшая оса.

— Они вовсе не аспиранты, — раскрыл было рот рыжий. — Ты, гнида, заткнись!

Рыжий обиженно замолчал.

— Он один…

— А мне баба, а не он, воткнула в глаз, — поддержал своего товарища пострадавший.

— Представляю, как ты, лейтенант Горчаков, воевал с чеченцами, жестко говорил Питер. — Сволочи вы, мы вас в Германии лечили, а вы не могли справиться с таким легким делом. Не могли установить, кто эти люди.

— Установили, — возразил Горчаков. — Мы с Алтуниным осмотрели их вещи. Судя по ним, это не киллеры.

— А кто же?

— Бизнесмены.

— Видели их документы?

— Читали записи. По всей вероятности, они фармацевты.

— А без «вероятности»? — крикнул Питер.

— Дмитрий Козинский, вы его знаете, согласен с нами. Он утверждает, что это друзья, а может, и компаньоны вашего знакомого Ишутина.

До Уайза доходили слухи, что местный «новый русский» намеревается купить несколько тысяч гектаров под автодром. И Уайз, про себя похвалив Горчакова за прозорливость, уже прикинул, что эти двое из Москвы, судя по их прогулкам на ишутинском мотоцикле, видимо, заинтересовались землей. Не исключалось и другое: они выбирали площадку под плантацию лекарственных трав. В прошлом веке колонисты здесь пытались культивировать женьшень, а в сталактитовых пещерах, где всегда плюсовая температура и высокая влажность, выращивали шампиньоны.

О пользе культивирования грибов не однажды говорила ему Луиза. Но Питера не интересовали ни женьшень, ни грибы: он — и это всегда подчеркивал — мечтал о змеином питомнике.

Он ненавидел каждого, кто намеревался приобрести Каменный Корж, хотя бы его часть. Он ненавидел Государственную Думу — она ломала планы их шефа, а значит, его и Луизы. Они, новые граждане России, не могли, согласно Конституции Российской Федерации, купить землю, на которую приехали обустраиваться. Все ещё не было закона. Конечно, владелицей станет графиня. Ей покровительствует родное посольство. В который раз оно их выручает!

По содействию посольства Луизе Цвях вернули собственность её предков, правда, вернули пока под видом фермерского хозяйства.

Все шло гладко до весны нынешнего года. А весной, как эпидемия, по району прокатилась волна загадочных убийств. Убивали людей, когда-то работавших на Каменном Корже. Не трогали пастухов, сыроваров, шорников. Смерть пятнала буровиков.

По степи катилась молва, дескать, это дело рук графини и её мужа таким способом они оберегают камни, на которых будут плодиться гадюки.

Питер Уайз понимал: словами черную молву не остановить. Нужны факты об их непричастности к этим преступлениям. Предстояло поймать убийц. На местную милицию надежды никакой. Опытному следователю капитану Довбышенко Луиза вручила тысячу марок: гер капитан, найдите.

Взялся капитан горячо, решительно. Похоронили капитана.

Вскоре на горизонте появились двое: он и она. По документам аспиранты. Кто они? Может, это и есть они?.. Орудуют под маской ученых. На интеллигенцию не подумаешь. Интеллигенция способна предавать, но не убивать.

Горчаков и Алтунин вернулись с позором: героев Чечни разоружили какие-то интеллигенты. А женщина, по виду подросток, чуть было не лишила глаза лейтенанта Российской армии.

Питер Уайз отказывался понимать Россию. Вот они, русские, офицер и рядовой, ходившие под чеченские пули, сейчас стояли жалкие, беспомощные. А ведь они клятвенно заверили, что будут добросовестно выполнять все распоряжения графини, а значит, и Питера, ныне уже россиянина Петра Григорьевича Удовенко.

— В этом месяце я из вас вычту по двести марок, — сказал буднично просто.

Закончил разговор, с чего и начал:

— Вы, засранцы… Ну, идите, отдыхайте…

22

Каменный Корж только внешне представляет собой пустыню. Весной, накануне лета, здесь все благоухает. Но под высоким белесым небом уже отцветала белая акация, в завязь пошел боярышник, на южных склонах покатых холмов под обжигающим солнцем серебряными нитями засверкала ковыль-трава, а в болотцах, среди низинных пластов мергеля, ярко-зелеными листиками обозначил себя альтаир.

По преданию, эту ценную лекарственную травку занесли сюда татаро-монголы. Боясь отравиться, они кидали в водоемы семена альтаира, и если те прорастали, воду можно было пить. Семена сеяли разведчики-лазутчики, по их следам с интервалом в две-три недели текли по степи, издали напоминая гигантскую гадюку, тумены азиатских воинственных кочевников.

Спустя восемь веков о движении по здешним местам жестоких завоевателей напоминал разве что альтаир. Но и тогда и теперь страх испытывали аборигены. Вместо воинственных народов по степи рыскали воинственные разбойники. О лошадях уже стали забывать. Лошадей заменили мотоциклы.

На пустынных щебневых проселках нет постов ГАИ, никто никого не задержит — поостережется.

Впервые за многие годы рискнул устроить проверку на дорогах предприниматель-челночник Игорь Силуков. Рискнул не потому что из-за каких-то таинственных мотоциклистов он разбил свою «десятку». Этих, в цыганской одежде, он намеревался опознать где-либо на хитровке.

Проверку попросил устроить Ишутин, с которым Силукову очень хотелось подружиться. Всю свою личную охрану — троих помощников — он усадил на мотоциклы, вручил им по пистолету Макарова, купленных в Москве на Рижском рынке, проинструктировал. Сам Силуков с другом длинным, как жердь, Виктором Чермашинцевым, электриком завода ЖБИ, выехал в засаду в ночь с пятницы на субботу.

Облюбовали участок между Мергелем и Барановкой. Место выбрали в суходоле. Перегородили камнями проезжую часть, так что кто будет на колесах, обязательно остановится. А чтоб свой мотоцикл никому не попал в поле зрения, его отогнали подальше от дороги.

Стали ждать. Под черным звездным небом степь звенела кузнечиками. Среди звезд несколько раз с юго-запада на северо-восток проплыли спутники. Ближе к полночи величественно проследовала станция «Мир». Над Каменным Коржем на несколько секунд космонавты включили прожектор — красный луч, посланный из космоса, иглой воткнулся в ближний холм.

— Не спят, — тихо произнес Чермашинцев. — Так уж и не спят, — возразил Силуков. — Работает автоматика. Чтоб какой-нибудь другой спутник в них не врезался. Там же и с американцами спутники шатаются. И потому их, называют «шатлами».

— Говорят, сейчас там с нашими француз.

— А при чем тут француз?

— А при том… — продолжал Чермашинцев. — Французы, народ блудливый, засыпают лишь под утро.

— А до утра че?

— Известно… Баб топчут. У них там все мужики мсьями называются и любовниц имеют. Ты, я вижу, не веришь, а у них это национальная традиция. Как у нас — пить самогонку. Мне один трекал про одного ихнего философа. Его фамилия то ли Сарт, то ли Сирт. А имя двойное…

Чермашинцев надолго умолк, прислушиваясь к музыке ночи.

— И чем он философствовал, этот сир?

— Известно. У него была жена и студентка. Любовница, значит. Сам же он был профессором. А жена и студентка жили при нем. Жена как жена, а студентка, сам понимаешь. А у профессорской жены был студент-любовник. А у студентки был свой любовник. Молодой. И вот этот молодой студент отбил у того студента профессорскую жену. Профессор, конечно, человек занятой, занимался наукой. Так студент этот трахал и студентку и жену профессора.

— А что профессор? Ревновал?

— Он же философ!

Хоть и было темно, а Чермашинцев видел, как во рту Силукова поблескивает золотая коронка — улыбался: чудно живут французы! — Вот бы их сюда, — пожелал Силуков — Чудак ты, Игорек. Они же тут от скуки околеют.

За тихим, бодрящим разговором не заметили, как на северо-востоке забрезжил рассвет. Уже при свете зари охотники за таинственными мотоциклистами убрали с дороги камни.

— Ты не прочь, если мы задержимся ещё на ночь? — предложил Силуков.

— Можно, — согласился Чермашинцев.

Решили передневать в степи

В сотне метров от дороги нашли узкую глубокую промоину, загнали туда мотоцикл. Закусили. Договорились отсыпаться по очереди, не прекращать наблюдения.

Ближе к полудню со стороны Мергеля показался мотоцикл с коляской. За рулем — мужчина в серой рубашке с коротким рукавом, в коляске — маленькая женщина. Если бы не длинная коса из-под желтой каски, женщину можно было принять за подростка.

Притормозив у камней, которыми ночью был перегорожен проселок, мотоцикл свернул на обочину, остановился в жидкой тени корявой акации. Мужчина и женщина некоторое время ходили по косогору, лопатой с коротким черенком ковыряли землю.

Чермашенцев разбудил Силукова. — Гляди.

Силуков глянул сквозь кустики молодой полыни. Люди ему не были знакомы, а вот мотоцикл узнал. — Павла Петровича. У него зеленый с желтой окантовкой.

Они ещё долго наблюдали за парой. А те, побродив по косогору, сели на мотоцикл и укатили в лощину. Там, в отдалении, зияло несколько углублений и возвышались террикончики черной породы. — Никак старая скважина их заинтересовала. К металлу присматриваются. — Какой металл? — вяло отозвался опять было закемаривший Силуков. — А трубы? — Мы их ещё в прошлом году вынули и продали на Украине. Туркам. Они сейчас Донбасс раскурочивают Значит шахтам хана? — Турки их на корню скупили. — И много они платят? Если, скажем, разрушают действующую шахту, — объяснял Силуков, — платят в два раза дороже. Примерно сто долларов за тонну. — Сто долларов? — ахнул Чермашинцев. — Да это же на одной лишь разрухе Украина озолотится!.. — А ты думал…

— Слышь, Игорек, а на нашем ЖБИ сколько металла? — Ты сначала завод останови, а потом уже продавай.

Пара на мотоцикле все ещё двигалась, объезжая валуны.

— Остановим, — сказал Чермашинцев. — За такие бабки любой завод на бок положим. — Как ты положишь? — Я же буду не один. Устроим забастовку. Потребуем долги.

— Этим уже не удивишь. Нужна авария…

— Будет!

— Все это, Витя, делается в плановом порядке. Согласовывается…

— С кем?

— С заграницей, разумеется. Если она укажет: ваш завод обанкротился тогда все! Тогда можешь курочить .

— А доллары?

— Возьмут посредники.

— А кто они?

— Главные.

— Главней правительства?

— Пожалуй, да.

Чермашинцев так увлекся продажей туркам холявного железа, что на какое-то время выпустил из виду мотоциклетную пару. А пара уже остановилась у террикончиков черной породы.

Чермашинцев продолжал следить за парой.

— На седьмой что-то выкапывают.

— Но не коренья же? — Породу собирают.

Десять лет назад, когда буровики искали какие-то полиметаллы, Каменный Корж был оживлен, как по весне муравейник: «КрАЗ»ы подвозили горючее, трубы, на новеньких зеленых «Уазиках» заглядывало начальство, по утрам приезжали буровики, по вечерам спешили по домам.

Силуков был наслышан о бригаде Валерия Шута. Эта бригада вела седьмую, а потом тринадцатую скважины. После тринадцатой буровые работы заглохли. Объясняли: в связи с перестройкой. Сначала, как он помнит, буровики возмущались. Но начальству было виднее.

Буровикам предложили податься на Ямал, бывший министр приглашал на свои скважины, которые он выкупил у государства. Говорили, что работа не каторжная и денежная.

Силуков знал, на что клюнул Сергей Данькин. С собой Сергей прихватил Дмитрия Козинского, вышибленного из милиции. Те вдвоем доехали только до Москвы. В Москве Митя напился, попал в родную милицию.

В Москве Мите сказочно повезло. Утром сортировали бомжей и он оказался в их сортировке. Пожилой майор, листая Митин паспорт, увидел, что задержанный гражданин Козинский проживает в Каменском районе, тут же куда-то позвонил, и вскоре за Митей приехали. Ему предложили работу в инофирме — развозить по торговым точкам товары.

В этой фирме, Митя узнал, что на юге Африки есть очень богатая страна, и если с её гражданами подружиться, то незачем ехать на Север. По настоянию своих новых друзей он вернулся в Мергель. Стал рабочим песчаного карьера.

Несколько раньше, в сентябре, приехал домой Данькин. Свое возвращение объяснял неохотно и то только близким друзьям:

— Тем, кого обласкали знатные частники — а это бывшие министры и их замы, — тем ещё ничего: рубли метровые. За месяц можно вытянуть на «жигуленка»… Но это счастливчики.

В счастливчики Сергей не попал. Желающих вкалывать на бывших советских министров, которые вдруг стали демократами и тоже просочились в министры, оказалось немало. Все они проходили проверку на лояльность. Сергей такую проверку не прошел: где-то кому-то он рассказал анекдот, как русские становятся «новыми». Из анекдота следовало, что нефть даже бывшего члена ЦК способна обновить до неузнаваемости.

Так что Сергей Данькин в отличие от Мити Козинского вернулся в родные края ни с чем… Три месяца околачивался без дела — никто на работу не брал, словно заглядывал в черные списки. И лишь благодаря стараниям шубутного друга, не доехавшего с ним до Ямала, ему удалось устроиться в карьер сменщиком на бульдозер.

Возвращение на родину для Сергея оказалось роковым: здесь за буровиками, теперь уже бывшими, кто-то охотился. Об этом он узнал, как горько шутили мергельцы, когда уже лежал в гробу.

Да, кто-то шнырял по степи, отыскивал живых., предавал их смерти.

Местная милиция — в это верили уже почти все — была бессильна, а московской, как считали многие, было не до провинции: в самой столице каждые сутки кого-то убивают и чаще всего по заказу.

Криминальную хронику высвечивают на телеэкране — так что в души все наглее закрадывается страх. Даже политики не скрывают, что запуганным народом, как и пьяным, управлять проще. Но с таким положением не все согласны мириться, все ещё веря, что спасение России в руках не задавленных страхом и не спившихся россиян.

К таким россиянам, как они сами себя считали, относились Силуков и Чермашинцев, и хотя первый по достатку выходил уже в средний класс, а второй оставался пролетарием, оба охотно взялись помогать «новому русскому». Они догадывались, что именно эти мотоциклисты и сеяли страх, но зачем-то маскировались под цыган.

За весь день Силуков и Чермашинцев о чем только не переговорили!

Мотоциклисты на «Урале» — они тоже за ними следили — на заходе солнца вернулись в Мергель.

Над каменистыми холмами — над этим лунным ландшафтом — ещё долго догорала заря. Стояло такое безмолвие, что было слышно, как в голове после изнурительно жаркого дня стучала кровь.

В свете зари появился реактивный самолет. Самого самолета не было видно, но быстро в размерах увеличивался инверсионный след. Потом до слуха донесся какой-то странный звук, не характерный для реактивного самолета.

Самолет летел высоко, удаляясь, но звук нарастал, и прежде чем друзья успели сообразить, из суходола стремительно выскочил мотоцикл и, слегка притормозив у камней, так же стремительно нырнул в распадок. В распадке уже было совсем темно, но и там мотоцикл несся с выключенными фарами — скользил по камням как тень.

Теперь по звуку можно было четко определить — это «Ява» с мощным двухцилиндровым двигателем. Чувствовалось, мотоциклист дорогу знает превосходно — гонит как на ралли.

Сколько на мотоцикле было седоков не определили. Если два, не исключалось, что это были те самые, на которых и устраивалась засада.

Оба испытывали смущение: двое суток выслеживать и, стоило на минуту слопоушничать — полюбоваться самолетом, — как все труды коту под хвост. Чермашинцев нервничал, кусал ногти.

— Может, догоним?

— Ну, догоним, — рассуждал Силуков, — а это окажутся пацаны. В Москве их называют рокерами, а ещё — полуфабрикатами.

Они определили: мотоцикл умчался в направлении Барановки. Решили вернуться к месту засады: а вдруг ещё кто вот так?..

Предчувствие их не обмануло. Это «вдруг» произошло во второй половине ночи, когда за мглистыми холмами скрылась ущербленная луна и её свет отдаленно напоминал зарево.

Из распадка донесся теперь уже знакомый звук. Через какую-то минуту мотоцикл резко затормозил — Силуков и Чермашинцев успели перекрыть дорогу.

Было видно: на мотоцикле — мужчина и женщина. Мужчина — в каске, женщина — в темной косынке, юбка длинная.

Чермашинцев открыто пошел к мотоциклистам. О чем он спросил — Свлуков не расслышал, но заметил, как женщина подняла руку на уровень плеча и как бы показала на Чермашинцева. Чермашинцев, не издав ни звука, стал медленно падать. Мотоцикл взревел, развернулся и на высокой скорости умчался в распадок.

Чтоб не задеть товарища, Силуков выждав секунду, выстрелил вдогонку мотоциклу. Вспышки от выстрелов на мгновенье выхватили из темноты короткий отрезок дороги и лежащего на ней Чермашинцева. Силуков подбежал к нему, перевернул на спину, посветил в лицо фонариком. Чермашинцев был мертв.

В Каменке при вскрытии трупа оказалось, что Чермашинцев получил дозу нервно-паралитического ОВ. Эксперт, доставленный вертолетом из областного центра, установил, что стреляли ампулой, которая при столкновении с преградой раскалывается и в радиусе трех-четырех метров поражает все живое: на месте гибели Чермашинцева нашли несколько мертвых ящериц и собрали горстку кузнечиков.

Почерк был знакомый. Теперь знали, что стреляла женщина, что убийцы раскатывают на мотоцикле «Ява», что дороги им хорошо известны — несомненно, кто-то из местных.

Заполучить заключение экспертизы для Ишутина труда не составило — он его спешно передал в Москву,

Несмотря на воскресный день, полковник Гладков был на службе, ждал сообщений по делу «Корж». Он был недоволен работой Полунина: террористы по-прежнему чувствовали себя хозяевами.

Николай Николаевич, конечно, понимал, что в тех условиях по-другому Полунин действовать не мог, иначе засветил бы себя. Не мог иначе действовать и Павел Петрович Ишутин. Он все время опаздывал. А заметно торопливый агент уже не агент. Зато плюсом было, что он, хоть и с запозданием, но сообщал о самом важном, не упуская мелочей.

И в этот раз он сообщил то, о чем не сразу узнали даже в областном управлении ФСБ: в ночь с субботы на воскресенье в Барановке были убиты жители этого села Остапец Кирилл Игнатьевич и его жена Валентина Ивановна.

Остапец был из бригады Валерия Шута. В понедельник туда должны были выехать капитан Полунин и лейтенант Давлетова.

23

В воскресенье они решили проскочить в Барановку по холодку, притом на сутки раньше. — Предупреди Митю, что нас не будет, — напомнила Гюзель.

Семен обыскался — хозяина дома не нашел, подумал, что тот уехал в Каменку на базар с тещиным соседом Панкратом Елизаровичем, безногим инвалидом, продавать огурцы.

Митю нашла Гюзель в копне сена. Семен разбудил его с трудом. Плоское лицо хозяина дома, заросшее сизой, как у волка, щетиной, было измято, в мутных, глубоко посаженных глазах, гнездилась боль. Правая рука была на перевязи, под рубашкой просматривался бинт.

— Никак побили?

— Было дело, — охотно согласился Митя и с наигранной бодростью: Ничего, заживет. Мы козопасы, живучие… А вы меня искали?

— Искал. Если подъедет начальник «Автосервиса», скажи: аспиранты в Барановке. Хотим повидаться с вашей знаменитой целительницей.

— С Харитонихой?

— С ней.

— А вы предварительно договорились?

— Неужели к ней очередь?

— Еще какая! Как за пивом.

Митя опять зарылся в сено, лицо прикрыл старой казацкой фуражкой.

В саду, где абрикосовые деревья уже принимали золотистый оттенок, чувствовалась приятная прохлада. Да и по дороге, как только мотоцикл вырвался в степь, ветер ласково холодил лицо, будто сейчас была не середина июня, а по крайней мере, наступил сентябрь.

На подъезде к седьмой скважине из-за покатого холма показалось солнце, и Каменный Корж мгновенно преобразился: все, что виднелось на горизонте, приобрело, как и в Митином саду, золотистый оттенок.

Впереди, в суходоле, возвышалась груда свежеломаного мергеля. Вчера днем, когда Семен и Гюзель осматривали седьмую скважину, эти камни лежали у дороги, сейчас они её перегораживали.

Пришлось остановиться. Пока Семен с проезжей части убирал камни, Гюзель вдруг на щебенке заметила бурые пятна.

— Кровь!

Кровь была свежая. Рядом четко выделялся отпечаток протектора.

— Кто-то тут недавно разворачивал мотоцикл.

Следы от протектора были по обе стороны груды камней.

— А протекторы — разные, — определила Гюзель. — А вот и причина крови: два мотоцикла.

Гюзель подобрала гильзу от пистолета Макарова. По запаху сгоревшего пороха установили, что стреляли ночью или на рассвете, но не раньше вчерашнего вечера.

Захватив с собой гильзу, Семен и Гюзель продолжили путь. В девятом часу утра, когда солнце уже сильно припекало, они добрались до Барановки.

У пожилой женщины, переходившей с пустым ведром дорогу и остановившейся, чтоб их пропустить, они спросили, где дом целительнецы бабушки Харитонихи. Кивком головы женщина показала на купу старых ветвистых тополей. Под ними белел обнесенный палисадником саманный домик.

— Только вы её там не застанете, — сказала женщина. — Она ещё затемно побежала к Остапцам.

— Побежала? — усомнилась Гюзель. — Сколько же ей лет?

— Когда горе и старые бегают… Да, да, побежала, — скорбно повторила женщина и поджала темные губы. — Ночью у неё внучка убили. И жену его…

Остапцы жили на окраине Барановки, а Барановка — сотня дворов по берегу пересыхающего к лету ручья.

Во дворе в тени тополей топталось десятка полтора сельчан, в большинстве пожилые женщины и дети. Мужчины, по всей видимости, находились в доме.

— Кто здесь Евдокия Харитоновна? — спросил Семен, обращаясь к женщинам.

— Она в хате, возле покойников, — ответили с готовностью, оглядывая подъехавшую пару.

— Вы не из прокуратуры?

— Нет. Мы собираем травы.

Семен было взошел на крыльцо, ещё не зная, с чего начинать разговор с целительницей, как навстречу ему вышел сухонький кривоногий мужчина, впалые щеки выдавали в нем человека, страдающего язвой желудка. Он был в серой несвежей адидасовской футболке с орлом во всю грудь, в домашних тапочках и милицейских бриджах. По бриджам Семен определил — власть.

— Вы кто, гражданин? — обратился он официально.

— Мы аспиранты, я и моя жена, — Семен показал на Гюзель, стоявшую у крыльца. — Она, кроме того, врач. У нас дело к вашей целительнице. Предъявите документы, — потребовала власть. — А то тут шляются всякие. Я участковый. Лейтенант Байбай.

Байбай и Семен сошли с крыльцо., уединились под чахлую абрикосу. Здесь валялись окурки, перья лука и граненый стакан.

Семен показал свой паспорт и командировочное предписание. Байбай придирчиво их рассмотрел, словно с неохотой вернул.

— А ваши документики, гражданка?

Гюзель расчехлила спортивную сумку, достала свои документы. Со стороны участкового не обошлось без замечания:

— Документы носят при себе. Вот как этот гражданин, — показал на Семена . — Украдут сумку — украдут паспорт. Что на это скажете?

— Ничего.

Участковому было далеко за сорок. Здесь все его знали, и видимо, поэтому форменную рубашку и сапоги надевал только, когда заявлялось начальство.

— Из Москвы, значит, — сказал Байбай. — И что там вам не сидится? В нашей некогда белокаменной. Эх, молодежь… У нас, понимаете, убивают. Бац — и душа в дамках, то есть на небе.

— Да? — Гюзель на своем загорелом личике изобразила изумление. — Ну не совсем, чтоб сильно, — успокоил женщину. — В сутки одного-двух. Просто так. Маньяков по амнистии, по ошибке, выпустили, а они как раздухарились.

Семен хотел спросить, коль участковый такой разговорчивый, почему он до сих пор лейтенант, но спрашивать было неудобно — а вдруг обидится? — Я, товарищ лейтенант, тоже когда-то служил. — Немного слукавил Семен. Уволили в связи с сокращением. Куда деться — пошел в науку.

— И напрасно, — сказал участковый. — Шли бы в бизнес. Был бы к хлебу кусок масла. А жене-красавице дарили бы украшения, бриллианты. Они ей ой как пойдут!

Он подмигнул. На лице заиграли морщины. Казалось невероятным, когда в доме лежали покойники, в селе было горе, а участковый вел себя, как будто все это происходило не в реальности, а в кино.

— Бизнесменов, дорогой товарищ, — продолжал он словословить — тоже убивают.

— Притом чаще, чем ваших сельчан, — поддержал его Семен.

— Ваша правда. — И вдруг участковый болезненно поморщился. Не в силах справиться с приступом, спросил:

— Соды у вас не найдется?

Сода нашлась. И не только сода. Он выпил. Вскоре повеселел. Признался, что в спешке не захватил лекарство. А здесь он торчит, потому что ждет следователя, трупы не забирают, хотя «скорая» за двором.

Водитель «скорой», толстяк с отвислым брюхом, и молоденький белобрысый санитар в белом халате ходили вокруг абрикосового дерева, щупали на спелость плоды. Им спешить было некуда, а трупам все равно, когда их доставят в морг.

— Тут говорят… — Гюзель глазами показала на сельчан, — что хозяев застрелили из какого-то необычного оружия.

Байбай усмехнулся. Он был рад, что эта длиннокосая врачиха так быстро облегчила его страдания: дала какую-то незнакомую таблетку — и боль как рукой сняло. Словно в благодарность, он стал охотно рассказывать:

— Если б застрелили. Похоже, отравили. А как? Есть версия, что с помощью пистолета. Когда эти подонки подъехали на мотоцикле, баба, что сидела сзади, взошла на крыльцо, постучала в дверь. Ей открыл Кирюшка — и тут же повалился ей под ноги. Она заскочила в дом, включила свет и на Кирюшкину жену, Валентину, навела вроде как пистолет…

— Вы это видели? — переспросила Гюзель.

— Не я, — честно признался Байбай. — Видел Наташкин бахур. Он как раз выходил от Наташки. А Наташка живет напротив. Бахур слышит — мотоцикл. Подумал, что муж Наташкин возвращается не во время. Он овчар, овец пасет. И бахур, чтоб не схлопотать, сиганул вот туда, в палисадник. И там затаился. Он-то все и видел.

— А какие они собой? Страшные? — спрашивала Гюзель как любопытная женщина.

— Насчет страха понятно. Только в темноте много ли увидишь? А видел он вот что. Мотоцикл, остановился напротив Наташкиного двора, а баба проследовала вперед. Он заметил, что она в черном одеянии, юбка до самой земли. Такие длинные в нашей местности не носят. А как они отъехали Наташкин бахур сразу ко мне. Мы с ним побежали к Остапцам, а там уже трупы.

Не знал лейтенант Байбай, как не знали Полунин и Давлетова, что эти самые мотоциклисты сделали ещё один труп — убили Чермашинцева.

Прощаясь, участковый посоветовал аспирантам искать целительниц в других селах — они теперь везде есть. А бабке Харитонихе сейчас не до клиентов.

Этим советом они и воспользовались.

23

Питеру Уайзу опять нездоровилось. И Луиза ещё с вечера ушла к русским. Там и заночевала.

Несмотря на значительную разницу в возрасте, она, по сравнению с мужем, чувствовала себя , как говорят немцы, на подъеме. Муж её не удовлетворял: ссылался, что он где-то в ЮАР, работая на урановом руднике, получил облучение и с тех. пор к женскому полу его не тянет.

К жене он ревности не питал. И как мужчина её обслуживал, не скрывая своего неприязненного отношения к этой работе. А вот ребята, прозванные Питером «героями чеченской войны», хвалили хозяйку за её горячий темперамент, за ласку, за хорошее вино. Для них это была вовсе не работа, а страстное удовольствие. Они сменяли друг друга, как на спортивном снаряде спортсмен сменяет спортсмена.

Не привыкшие к европейскому, то есть групповому сексу, они, по-первам испытывали некоторую неловкость. Да и звания смущали: один — лейтенант, другой — прапорщик, третий — сержант, а четвертый, самый мелкий и самый безобразно рыжий, но : самый работоспособный, — рядовой.

Хозяйка Фейергрота быстро их отучила от вредного предрассудка. Русские сексом занимаются сугубо индивидуально, и это несмотря на то, что у них ещё недавно были колхозы, то есть коллективный труд, а это, в её понимании, что коллективный секс: начальство вызывало провинившихся на ковер, и там применяло к ним административный секс.

Свои возможности графиня рекламировать не любила. По документам она была единоличной хозяйкой, но хозяином был и Питер — холодный, расчетливый гражданин ФРГ, а теперь уже и России. Да, у него, как и у нее, был хозяин. Он сидел в офисе на берегу Рейна и руководил оттуда. 0н уже подсчитал, сколько миллионов марок ежегодно будет приносить ему Каменный Корж.

Но подобные расчеты вели и за океаном. Там тоже узнали, что таится в недрах Каменного Коржа. С приходом к власти в России новых людей, многие из которых были в Политбюро, американцы потребовали предъявитъ им отчеты по геологической разведке. Россия оказалась супер-Клондайком. И американцы, ещё не став полными хозяевами России, принялись нарасхват столбить лучшие участки её территории.

Россия — не какая-то там Панама, морскую пехоту не высадишь. У России пока ещё есть ядерное оружие и есть генералы, которые могут не принять капитуляцию.

Выбран был самый безобидный вариант оккупации — российско-американское сотрудничество. Одной из этих фирм и было поручено взять на себя подготовку к приобретению Каменного Коржа.

Землю продавать будет, конечно, правительство России. Часть долларов, которые потом окупятся, пойдут на подкуп чиновников.

Фирма, купившая себе офис на Тверской, работала с завидным усердием. Так, пожалуй, не усердствует резидентура в стране вероятного противника,

Эта фирма наряду с другими подобными рекламировала колготки, стиральные порошки — через народных и заслуженных артистов, газонную травку — через бывших полковников Российской армии, но её главным объектом стал Каменный Корж. Руководитель рекламы, в недавнем прошлом агент ЦРУ, исходил из элементарной истины: все, что открыли русские геологи, не является для них тайной. А тайну Каменного Коржа нужно было скрыть от самих же русских. Тайной тринадцатой скважины владела бригада буровиков, бригаду возглавлял Валерий Александрович Шут.

В офисе на Тверской решили: бригаду и её бригадира надо заставить каменно молчать. Наняли киллера и к нему помощника, знающего Каменный Корж.

Киллером согласился быть некто Булат. Когда-то он занимался вольной борьбой в легчайшем весе. Он любил резать и не обязательно русских. В Буденновске, участвуя в налете на райотдел милиции, отвел душу, практикуя свое умение бить кинжалом в сердце. Однажды этот прием во время дележа добычи он применил на товарище, с которым ходил на Ставрополье за баранами. По суду шариата ему грозила смерть, и он сбежал в Москву.

Дядя, младший брат матери, Мансур Манибаевич Рафиков, бывший подполковник Советской Армии, сделал ему документы, что якобы тот беженец из Нагорного Карабаха. Убедившись, что племянник отчаянно дерзкий и прекрасно владеет оружием, дядя предложил ему работу, которую оплачивала российско-американская фирма.

Булат получал задания от дяди и дядя расплачивался наличными. Таких денег он не мечтал получить даже за налет в Буденновске.

Теперь же он работал на фирму, дававшей ему прекрасный заработок.

Перед новым заданием его познакомили с русским, который будет его укрывать и по надобности вывозить на охоту. За каждого убитого Булатом русский получал свою долю. У русского была нежная кличка — Ласточка. Он ей вполне соответствовал: был смугл и стремительный в движениях, особенно когда управлял мотоциклом. Когда Булат по сотовой связи выходил на переговоры с дядей, эта кличка служила паролем.

На время операции дядя покидал Москву и его «Мерседес-100» с тонированными стеклами и московскими номерами можно было видеть на трассах юга России. Однажды целую неделю Булат провел в дядином «Мерседесе»: срочно доставленный из Москвы хирург извлекал из его спины охотничью дробь.

После каждой удачной операции они с Ласточкой получали вознаграждение. Как-то Ласточка попросил, чтобы дядя Булата, этот далеко не молодой костистый кавказец, удвоил ему гонорар. Наглость русского удивила. Раскрыв рот, полный золотых зубов, бывший подполковник несколько секунд молчал, потом с упреком зацокал языком.

— За что удваивать?

— Булат убил моего друга. И я молчу. — И будешь молчать. — И ездить все опасней, — гнул свое Ласточка.

На этот счет бывший подполковник отделался шуточкой, пояснив: Москва, куда богаче бедного горца, а шахтерам за опасность не платят и шахтеры понимают: тяжело государству — всем тяжело.

Ласточка был прав: с каждым новым убийством носиться по степи — было все опасней. Их уже отслеживали и, несомненно, поймают.

Осталось убрать одного, не считая Соплыги — последнего из бригады Валерия Шута, а именно: Юрия Панасенко. В тот раз Панасенко не растерялся пальнул из ружья, и срочно поменял место жительства.

Булат отделался легко. А вот Ласточку сейчас беспокоила рана, полученная от каких-то незнакомых, по всей вероятности, милиционеров, прикомандированных из Мурманска. Был слух, что приезжают мурманчане в помощь местной милиции. В Ласточку стрельнули почему-то не из автомата. Пуля скользнула по плечевому суставу. Утешало: кость цела. Но водить мотоцикл, как прежде, он уже не мог.

24

Питер Уайз представлял Россию, как африканские джунгли, с той лишь разницей, что лесов здесь, в частности, в южных районах, нет, зато есть дремучие люди. А дремучие способны на все.

Кто-то из них ощутимо пакостит фермерскому хозяйству. Все убийства население записывает на счет батраков графини.

А ведь батраки только сделали попытку поймать убийц, как наткнулись на каких-то аспирантов. Судя по тому, с какой ловкостью, безоружные, действовали против вооруженных, отпадали всякие сомнения, что это люди далеко не гуманитарной профессии.

А кто же? Налоговая полиция? В Каменке, а не в Мергеле, предпринимателей предостаточно, большинство из них уклоняется от уплаты налогов. Именно там простор для налоговой полиции.

Питер Уайз склонен был считать, что ему пакостит «новый русский» господин Ишутин. Питеру уже доложили, что аспиранты побывали на седьмой скважине. Лейтенант Горчаков даже составил схему их маршрутов. Получалось, что друзья «нового русского», эти самые аспиранты, успели побывать в четырех населенных пунктах: в Каменке, Мергеле, Жабокрюковке и Барановке. В Барановке задержались не более часа: там накануне их посещения был убит мелкий предприниматель Остапец. В Жабокрюковке они встречались с челноком Данькиным, у него ночевали, в Каменке каждый раз встречаются с господином Ишутиным, пользуются его мотоциклом. Все это чуточку понятно: идет какой-то торг и, видимо, касается будущего земель Каменного Коржа. Не понятно только, что у этих аспирантов общего с бывшим милиционером Козинским.

А если они все же из налоговой полиции, то вероятней всего, что Козинский их осведомитель. Вполне возможно, что Козинский следит за хозяйства Луизы Цвях. Но полиции должно быть известно, что Каменный Корж под налоги не подпадает — в правительстве готовится проект отвода территории Каменного Коржа под земли змеиного заповедника. Заповедник будет иметь коммерческую ценность.

Яд пойдет на экспорт. А это — большие деньги. А с больших денег большие налоги. Но какой предприниматель, даже если он немец, легко расстается с большими деньгами? Чем их больше, тем дальше их прячут. Например, ни один российский олигарх не держит своих денег в России — здесь рано или поздно отнимут.

Вот агент по фамилии Козинский, видимо, поставлен держать в поле зрения фермерское хозяйство Луизы Цвях. Но так ли это? Взялся было внести ясность глава администрации. Он узнал, что Козинский тут ни при чем. Чтоб успокоить графиню, он позвонил из Каменки, но поговорить с ней не удалось она опять ночевала у «героев Чечни».

С Питером тоже разговор не получился. Накануне его ужалила гюрза. От высокой температуры у него раскалывалась голова. Так было и сейчас.

— Господин Скопцов, — обратился Уайз к главе администрации. — Завтра моя супруга будет у вас. И вы ей доложите. А я что-то неважно себя чувствую.

Откладывать информацию до завтрашнего дня Скопцов не считал целесообразным.

— Передайте графине, что в прошлую ночь в Барановке умертвили ещё одного вероятного фермера. Поэтому побеспокойтесь о своей безопасности.

— Спасибо за предупреждение. Я передам, — а про себя подумал: «Дурак ты, господин Скопцов. Не за вероятными фермерами они охотятся, а за бывшими буровиками тринадцатой скважины».

Что извлекли из тринадцатой, Питер знал. По знал это ещё кто-то, и этот «кто-то» уже перебрался с Уол-Стрита на Тверскую, и ждет, когда будет принят Закон о продаже земли.

Проклятая Дума тянет волынку, не слушается даже президента, который четко заявил: землю — продавать! Если продавать будут только россиянам, пожалуйста: Луиза Цвях и Питер Уайз уже россияне. Что же касается местной власти, то господин Скопцов готов продать хоть весь район, лишь бы и ему что-то перепало.

Чем хороши русские, рассуждал Уайз, русскому дай пфенинг, но лично ему, и он за него отдаст миллион, но государственных денег. Тот же господин Скопцов, за подаренный Луизой «Опель-рекорд», при каждом удобном случае целует ей ручки. Сын Скопцова разъезжает на «Опеле» и не догадывается, в какую сумму России, в частности, Каменскому району, обошелся этот никчемный подарок.

«Ах, русские джунгли! — качал маленькой лысой головкой Питер Уайз. Еще долго-долго будем вас дешево покупать, пока вы не поумнеете». Он знал, что взяточники не умнеют, а лишь до поры-до времени обогащаются. И ещё он подумал, что информацией о трагедии в Барановке пренебрегать не стоит.

Солнце уже было в зените, а хозяйка все ещё не возвращалась. Ей нравилось проводить время на летней базе. Летняя база — большой каменный дом, где в свою бытность Генрих Цвях, дед Луизы, оборудовал паровую мельницу и где сейчас обитали русские.

Звонить было бесполезно: чтоб телефон не мешал, Луиза обычно его не включала, что мужу будет нужно — сам явится.

Луизу, как всегда, он застал совершенно обнаженной. Она лежала на тахте в прохладной комнате, где когда-то помещалась контора мельника. В этот раз её обслуживали двое: лохматый, как медведь, Корецкий и рыжий, словно окропленный охрой, Алтунин. Оба они были в набедренных повязках.

Увидев Питера, Алтунин с проворностью молодого кобелька соскочил с графини, шмыгнул в комнату отдыха. Там Горчаков и Семагин — тоже в набедренных повязках, — попивая пиво, беседовали о смысле жизни.

Бывший прапорщик, несмотря на присутствие мужа, продолжал как ни в чем не бывало массажировать графине её массивную грудь.

— Ну что там? — спросила графиня, подняв на мужа слегка утомленные, но по-прежнему прекрасные голубые глаза,

— Звонил господин Скопцов.

— Оставь нас, деточка, — обратилась она к прапорщику. Тот словно нехотя разогнул свою широкую в черном волосе спину — Питер не доставал ему и до плеча, — вышел из комнаты. Питер передал жене разговор с главой администрации. Получалось, что обстановка не благоприятствовала.

— Тебе срочно нужно в посольство, — сказал Питер. — Если русские не примут меры, задержись в Москве. Наш конкурент уже выбил почти всю бригаду.

— Но буровики могли и не знать, что они нашли?

— Вероятно, так оно и есть, — согласился Питер. — А ликвидировали они для гарантии, чтоб тайна осталась тайной.

— И кто теперь на очереди? — В голосе Луизы сквозила тревога.

Во второй половине дня Горчаков отвез графиню в аэропорт. Ночью она уже была в Москве.

25

Тем временем Ишутин докладывал в Москву. Полковник Гладков выслушав своего агента, уточнил:

— Их нужно взять живьем. Обязательно живьем.

Ишутин знал и без напоминания, что террористы представляют ценность в наручниках: мертвецы — молчат. Живые, как бы ни пытались отмалчиваться, все равно заговорят. Вся соль в том, к какому следователю они попадут.

Есть спецы, которые бьют на сознательность. Но время таких спецов давно прошло. У террориста, как и у любого заурядного бандита, главное деньги. Кто больше даст, тому и служат.

Есть спецы, которые бьют на зависть: будешь отмалчиваться — сдохнешь в сизо, а твой хозяин за счет таких же, как и ты шестерок, днем на Канарских островах трахает проституток, а вечером за одним столиком с первым и последним президентом СССР рассуждает о высокой политике. И подследственный, презирая и бывшего президента и своего хозяина, начинает давать правдивые показания.

Есть спецы, что красноречием не злоупотребляют. Сначала подследственного молча обрабатывает умелец с кулаками боксера и ногами футболиста. Когда подследственный уже харкает кровью, умелец подводит его к следователю и следователь, вальяжно листая «Дело», задает предельно короткий вопрос:

— Ну?

Если подследственный не излагает все, что он знает и не знает, процедуру повторяют, и так до тех пор, пока в показаниях не появится то, что нужно следователю.

Но террорист не бандит в обычном смысле. Террориста интересует сумма вознаграждения, а из какого она фонда — его вовсе не заботит. Оплачивает фирма, а фирму финансирует государство. В бюджете любого государства есть закрытая статья на расходы, продиктованные национальными интересами.

Сегодня крупные государства мира большую часть расходов по этой статье связывают с Россией.

Первыми в этом убедились офицеры отдела по борьбе с терроризмом.

И напоминание полковника Гладкова, что террористов — этих неуловимых мужчину и женщину, возникающих на мотоцикле и исчезающих неизвестно куда, пора обезвредить, Павел Петрович Ишутин воспринял как упрек прежде всего Полунину, а затем уже и ему.

Его инициативу привлечь Силукова и Чермашинцева к поимке террористов Гладков расценил как серьезный прокол: он стоил Чермашинцеву жизни. Спасибо Силукову, что всю вину взял на себя: кто мог подумать, что женщина в длинной цыганской юбке с пышными черными волосами вдруг выхватит из-под кофты газовый пистолет. Что он был газовым, в этом Силуков не сомневался.

Но, давая свидетельские показания, Силуков умолчал, что он дважды выстрелил по мотоциклистам. А умолчал потому, что пистолет был куплен. Признался он только Ишутину. Ишутин и без этого признания знал, что у коллеги-предпринимателя есть оружие, как и у любого, кто серьезно занимается бизнесом. А коль знает агент, знает и его начальник. На владельцев незарегистрированного оружия в отделе ведется картотека. Судя по ней, такого оружия в масштабе России уже достаточно, чтоб вооружить общевойсковую армию штатного состава. И даже две. И даже три.

После гибели Чермашинцева наконец то зашевелилась и районная милиция. На въезде в Каменку выставили пост ГАИ. Грузовые и легковые машины обыскивали. Появились и первые результаты. Один результат удивил даже Ишутина. О нем Ишутин немедленно доложил полковнику Гладкову.

Руководство Федеральной Службы Безопасности приняло решение этот факт придать огласке. Но только его часть. Чтоб посты ГАИ, особенно юга России, были повнимательней к грузам, которые перевозят «дальнобойщики».

Здесь очень помог чекистам лейтенант милиции Байбай. В день похорон на поминках люди говорили о том, что в степи за Полынной балкой время от времени появляются автофургоны. Не в них ли увозят ворованную живность? Но с жалобами вроде не обращаются. А коль не обращаются, значит, нет и воровства. Но опытный участковый знает: а вдруг милицейские из той же компании? Сколько было случаев подобного содружества!

Там же, на поминках, Байбай отозвал в сторонку говорившего о фургонах. Это был Огнивенко, ещё не старый чабан, троюродный брат погибшей.

Огнивенко долго молчал, словно с мокрой ноги снимал тесный валенок.

— Сегодня не получится.

— А когда?

— Послезавтра. Только в свидетели меня не втравливайте.

— Боишься?

— Боюсь.

Полынная балка от Барановки в пятнадцати километрах. Вышли, когда солнце ещё висело над холмами и предвечернее небо только-только принимало оранжевый оттенок.

Эта северная окраина Каменного Коржа у чабанов называется Острая пустыня. Острыми здесь были пласты мергеля, выходившие, на поверхность по склонам холмов, утыканных пучками голубоватой полыни.

Балка Полынная в самом центре этой пустыни, её крутые каменистые откосы, пронизанные пещерами, густо серебрятся самой горькой на земле травою. Ближе к полночи ноги ступили на ровную площадку. Это было заброшенная бетонка, построенная ЦУКСом полвека назад.

— Скоро будет аэродром, — тихо, почти шепотом напомнил Огнивенко.

Байбай знал, что когда-то отсюда, из глубины Каменного Коржа, взлетали истребители.

Аэродром был построен своеобразно: на горизонтальном отрезке дороги бетонка вдруг расширялась, а через километр опять сужалась до обычных размеров. Кювет на расширенной бетонке был нарисован несмываемой краской.

— Обойдем. Тут могут встретиться черкесы, — предупредил чабан.

Байбай присел и как ни всматривался в темноту ночи, ничего не увидел, разве что черную возвышенность вдоль бетонки.

— Никак заросли акации?

— Они самые. В них они прячут фургоны, — пояснил чабан. — Они тут с позапрошлой ночи.

С бетонки они стали спускаться в низинку, и тут Байбай заметил странный силуэт.

— Самолет, что ли?

Залегли. Лежали долго, не отрывали взгляда от самолета. Слушали тишину. Что-то стукнуло, как будто молотком по резине. Несколько раз под крылом скользил синий луч карманного фонарика. И вот — зарокотал двигатель. Стал набирать обороты.

Силуэт сдвинулся с места, побежал в дальний конец расширенной бетонки. А через минуту стремительно пронесся по бетонке, и Байбай увидел над собой, однокрылую спортивную машину. Самолет взлетал без навигационных огней, только из сопла, как из паяльной лампы, вырывалось пламя.

Самолет взял курс на юго-восток.

— В Чечню, — сказал чабан. — Да тут и лету, считай, ничего… Через некоторое время, тоже без огней, выползли на дорогу четыре фургона.

— Все. Смылись, — сказал чабан громко. — Теперь хоть пляши, хоть пой пусто.

— И долго будет пустовать?

— Это уж надо спрашивать у черкесов. Отсюда они перегоняют самолеты. Привозят частями, в фургонах.

— И прилетают? — Не знаю. Видеть не доводилось, — ответил чабан и напомнил уговор: — Только прошу вас, христом-богом молю — не втравляйте меня в свидетели. Не за себя боюсь. — А ты знал, что они улетят этой ночью?

— Знал. Они ещё позавчера прошли фургонами мимо Белого Колодезя. А я там недалеко пасу. Вот я и подумал смерть моих родичей это их работа. Может, Кирилл их видел, а они его приметили…

Огнивенко не сомневался, что душегубство совершили кавказские «дальнобойщики», потому охотно показал участковому их постоянный промысел: где-то в глубине России они закупают самолеты, а чтоб на блок-постах не попадаться, перед границей находили укромные места, обычно возле заброшенных полевых аэродромов, там собирали самолеты и перегоняли их в Чечню.

Полынную балку они облюбовали недавно и уже успели по ближним хуторам поселить своих людей, чтоб те отслеживали длинноязыких и потихоньку их убирали.

Чабан боялся за свою семью, а лейтенант милиции думал: на таких вот незаметных быстроходных машинах удобно перебрасывать наркотики.

Об увиденном Байбай доложил своему начальнику майору Мацаку, и тот распорядился выставить пост ГАИ — для осмотра фургонов. У майора он поинтересовался: что это вдруг?

— Не вдруг, — ответил Мацак. — Эти бандюги, которые у нас убивают, пользуются авиацией.

26

За седьмой скважиной Булат и Ласточка наткнулись на груду камней, перегородивших дорогу. Вечером их не было. И над камнями — голова человека. Ночью в безлюдной степи это могла быть только засада.

Вот так в Буденновске перед Булатом возникла неожиданная преграда. Он с напарником заходил с тыла к зданию милиции — чтоб не дать милиционерам отойти к пожарке — за толстые кирпичные стены.

Кошачьим шагом шли по затененному переулку, и вдруг перед ними как привидение, — человек. Его можно было свалить автоматной очередью. Но бригадный генерал приказал огонь открывать по команде, когда здание милиции будет блокировано со всех сторон.

Мысль у Булата была: приблизиться вплотную и перерезать незнакомцу горло. Но незнакомец уже заметил тихо крадущихся вооруженных людей, бросился бежать, и тогда Булат рывком из-за пояса выхватил кинжал и метнул его убегающему вдогонку.

Бросок был не совсем удачным. Кинжал вонзился в спину, но незнакомец продолжал бежать, выкрикивая: «Не надо! Не надо!»

Прыжком пантеры Булат достиг раненого, выдернул из спины кинжал и излюбленным приемом моджахедов — схватить жертву за волосы и запрокинуть голову — перерезал ему горло…

Сейчас, когда Ласточка чуть было не налетел на камни, внезапно возникший человек не дал бы соскочить с мотоцикла, чтоб действовать кинжалом. Да и длинная, почти до пят юбка, помешала бы. На раздумье была секунда. Булат выхватив из-под кофты пистолет, выстрелил незнакомцу в лицо.

— Назад! Газу!

Расстояние до незнакомца было каких-то пять-шесть метров и, слава Аллаху, — что стояла безветренная погода и аэрозолий не успел рассеяться, как мотоцикл, развернувшись, рванул от преграды. Ухо уловило звук выстрела. Ласточка не сразу почувствовал, что он ранен. Уже когда выскочили на вершину холма, он, сбавив скорость, через плечо кинул:

— Меня, кажется, задело.

Задеть должно было его, Булата: он сидел сзади, спиной прикрывал водителя.

Остановились. На скорую руку Булат перевязал рану, оторвав подол скользкой поплиновой юбки.

— Кость цела?

— Не знаю.

Ближайшим селением — была Барановка. Но какой волк возвращается туда, откуда только что утащил ягненка?

— Трасса далеко?

— Километров двадцать.

Не доезжая до трассы — уже, с пустынного проселка, видны были огни фар бегущих на север и на юг машин, — Булат достал из нагрудного кармана, прикрытый кофтой портативный приемо-передатчик. Вышел на связь.

— Я — сынок. Спешу к папе.

Это был условный сигнал, что Булат просит разрешения немедленно встретиться. Дядя ответил быстро:

— Ты где?

— На четыреста пятнадцатом.

Это значит, к названной цифре надо добавить пятьсот и получится девятьсот пятнадцатый километр.

— Жди. Скоро буду.

Примерно через час, уже перед рассветом, у девятьсот пятнадцатого километра черный «Мерседесс» съехал на обочину, несколько раз переключил свет ближний на дальний, включил подфарники.

С проселка сигнал заметили. Мотоцикл оставили в зарослях полыни. Булат подошел к приоткрытой дверце, узнал дядю.

— Как шестой?

— Порядок.

В его списке под номером шесть значился Остапец Кирилл Игнатович.

— Зачем меня вызывал?

— Ласточка ранен.

Мансур Манибаевич имел опыт обрабатывать огнестрельные ранения: спиртом промыл рану, ввел противостолбнячную сыворотку, рану обильно присыпал пенициллином. Перевязал плечо стерильным бинтом. Деловито спросил:

— Домой доедешь?

— Постараюсь.

— Выздоравливай. У нас остался ещё один.

— Помню. Панасенко.

— Будем сообща искать его логово. Ты найдешь — заработаешь ещё две тысячи долларов.

— А как я сообщу?

— Булат, передай ему рацию.

В полынных зарослях Ласточка отыскал мотоцикл, осторожно вырулил на проселок.

Мансур Манибаевич вез Булата на окраину областного центра, где с недавних пор в новом доме поселилась чеченская семья. Эту квартиру приобрел Мансур Манибаевич, будучи начальником штаба артиллерийского полка. Когда Дудаев стал президентом, он уволился из армии. Как и генерал-майор авиации Дудаев, вышел из КПСС. В Грозном на антирусском митинге сжег свой партбилет. Но должности в вооруженных силах Ичкерии в соответствии с его армейским званием ему уже не досталось.

Ему предложили вернуться в свой гарнизон и создавать в городах юга России явочные квартиры. Под видом беженцев в них селились чеченские семьи. Сам же Мансур Манибаевич жил в Москве. Квартиру из четырех комнат он купил на Ленинском проспекте по соседству с домом, где в брежневских алпартаментах поселился его земляк большой друг, а потом непримиримый враг президента России.

Своему земляку, низложенному танковыми пушками, он не завидовал. Профессорские заработки не шли ни в какое сравнение с его заработками : он брал подряды у инофирм на уничтожение их конкурентов. Киллеров он выписывал из Чечни, благо там тысячи молодых парней, отвыкших работать, не знали куда себя деть.

Приглашал он и русских, оставшихся без работы, но готовых убить кого угодно, лишь бы хорошо заплатили.

Когда российско-американская фирма, рекламирующая стиральные порошки, предложила Мансуру Манибаевичу взять подряд на ликвидацию рабочих-буровиков, он сразу же стал подыскивать исполнителей.

Главного киллера долго искать не пришлось. В Коломне на явочной квартире в семье сапожника-чеченца томился без дела племянник Булат. Он нуждался в деньгах, а ещё больше в тренировке руки и ловкости.

А вот ему напарник, хорошо знающий Каменский район, нашелся не вдруг. Но мир не без кунаков. Знакомый работник милиции, сортирующий задержанных пьяниц, выудил жителя Каменского района. У этого жителя были густые черные волосы и болезненно бледное лицо.

Мансур Манибаевич дал ему кличку — Ласточка.

Несмотря на бессонную напряженную ночь, когда Булат кончал Остапца, Мансур Манибаевич чувствовал себя превосходно. Работой своего племянника он был доволен. Одно лишь его огорчало: как он, опытный боевик, допустил непростительную оплошность — оставил в живых Панасенко? Надо было сначала стрелять в хозяина, а потом уже в его собаку.

Оплошность, конечно, будет устранена. Но где он, этот Панасенко? Где затаился?

«Мерседес» легко плыл в потоке машин. Чем было ближе к областному центру, тем гуще становился поток. Все ещё не испуганная всевозможными киллерами и террористами, Россия работала: строила дома, улучшала дороги, выращивала хлеб. Вдоль трассы вырастали все новые и новые бензозаправочные станции. Не было видно только стальных вышек. В этом регионе буровиков не жаловали — убивали. И мало кто задумывался, за что?

Тот, кто убивал, ехал в «Мерседесе». При виде знакомого подполковника, бывшего депутата областного совета, работники ГАИ отдавали честь и никто не посмел поинтересоваться, кого он везет / в связи с буденновской трагедией Булат — по паспорту Алиев Надир Усманович — числился во всероссийском розыске/.

— За тысячу баксов Ласточка этого Панасенка, из-под земли выкопает, хвалился Булат, давая лестную характеристику своему напарнику.

— Верю.

— Только куда потом Ласточку?

— Туда же. Куда и буровиков. Останется один — Соплыга. Но там Ласточка не потребуется.

— А я? Опять без работы?

— Для настоящих ичкерийцев работа всегда найдется, — заверил Мансур Манибаевич. — На очереди присоединение Дагестана. А там и за юг России возьмемся. На мечах наших предков держалось могущество Хазарии. Мы владели этими просторами до верховьев Дона. Нам эту землю и отвоевывать.

— Но на них уже накладывает лапу то ли Германия, то ли Америка, заметил Булат.

Он догадывался, для кого дядя его руками расчищает площадку, которую местные жители называют «Каменный Корж».

— Если мы и здесь умоем кровью русских, как умыли их в Грозном, то с немцами и американцами справимся шутя. А пока с ними надо дружить. Они не дают России встать с колен.

Булат выслушал дядю, усомнился в его уверенности:

— Но нас так мало!

— А зачем так много русских? — сказал Мансур Манибаевич, весело играя большими черными глазами. — Для того и дал Аллах ичкерийцу воинственный разум, чтоб научил русских резать друг друга.

— Как Ласточка?

— Правильно. Он найдет Панасенко. А ты уже потом их обоих…

«Мерседес» выплыл на пригорок. Отсюда во всей красе открывался вид на большой индустриальный город.

26

Семен и Гюзель вернулись в Мергель удрученные: их опять кто-то опередил.

Если б они верили в существование дьявола, то поверили бы, что дьявол читает их мысли, а потом действует на опережение. Вот нет уже и Остапца.

Они были измотаны зноем и бездорожьем. Пришлось ехать по суходолу, чтоб незаметно для случайных авто — и мотопутников посетить тринадцатую скважину, как будто там таилась разгадка случившегося в Барановке.

Половину воскресного дня они провели в суходоле, собирая для гербария зацветающую пижму. На ночь облюбовали пещеру в стороне от тринадцатой, закатили туда мотоцикл, а как стемнело, по теневой стороне балки, над которой нависали оголенные пласты мергеля, осторожно приблизились к поляне, в центре которой когда-то была действующая скважина.

Нашли укромное место. Посидели, молча наблюдая за поляной, но к скважине не подходили. Обзор был хороший, к тому же немножко подсвечивала низко висевшая над горизонтом луна.

Но вот уже луна спряталась за косогор. Стало совсем темно, под ногами не рассмотреть и камушка.

Нет, чутье их не обмануло. Примерно через час, после того, как они заняли укромное место, послышался стук мотоцикла. И через минуту из суходола ударил яркий луч фары. Мотоцикл остановился на краю площадки бывшей буровой. В свете луча искрилась кремневая щебенка.

Мотоцикл был в каких-то тридцати метрах от наблюдателей. Семен и Гюзель видели, что приехавшие в униформе, с милицейскими короткоствольными автоматами.

Приехавшие обошли поляну, поднялись на косогор, над чем-то там поколдовали. Вернулись к мотоциклу, заговорили, видимо, заспорили .

— И здесь никого. А прибор ошибиться может.

Гюзель, кроме многих других достоинств, обладала ещё и музыкальным слухом. Этот голос она узнала. Толкнула Семена: локтем: слушай.

Мотоциклисты постояли, покурили, уехали.

Прежде чем оставить укромное место, Гюзель тихо сказала:

— Понял, кто? Это я ему в глаз… Очухался, значит.

— А я было подумал, что это те самые. Которые в Барановке. Тут где-то пеленгатор. Скважина, оказывается, под присмотром.

— Это — реально, — согласилась Гюзель. — А присматривают люди Луизы. Только — зачем?

— И верно, зачем? — повторил Семен.

Возвращаясь к мотоциклу, к площадке уже не приближались. А то ненароком опять приедут люди в униформе, и неизвестно, чем на этот раз закончится встреча. Они-то вооружены.

Уже в пещере, где решили до рассвета вздремнуть, Семен и Гюэель подвели некоторый итог: убийцам у скважины делать нечего, их нужно отлавливать около своих потенциальных жертв. Такой осталась одна Панасенко.

Они были уверены, что полковник Гладков со своими коллегами из МВД уже вычислили, кто заинтересован в истреблении буровиков. Но эту уверенность надо было подкрепить: что за руду добыла бригада Валерия Шута, за которую люди поплатились жизнями?

Гюзель, как весьма любопытный, но ещё неопытный следователь, недоумевала.

— Я понимаю, — говорила она, прислонившись к упругому плечу мужа, — за что чаще всего убивают «новых русских».

— И все же… за что?

Семен догадывался, что во тьме пещеры, откуда серым пятном виделся только кусочек звездного неба, в глазах её после напряженного дня, все ещё не стыло возбуждение. Бессонница отняла дрему. Да и сон, какой он, когда того и жди, что сюда кто-то нагрянет, а защищаться доведется не табельным оружием, которое запрещено было взять в командировку, а всего лишь малой саперной лопаткой, которая была одна на двоих. — И все же? — тихо повторил Семен, с гордостью сознавая, что Гюзель не просто любимая женщина, а боевой и надежный товарищ. — За что убивают «новых русских»? Известно. — И пояснила свою мысль, которая на первый взгляд выглядела крамольной. — В России не получился так называемый средний класс. Получилась обвальная бедность и горстка очень богатых. Вот эту горстку и косит злоба обнищавших. А это явление сугубо российское: или исчезнут бедные, или богатых низведут к нулю.

— А чем же тогда мы занимаемся? Ну, в данной ситуации?

— Чтобы не было бедных, — ответила Гюзель и уточнила: — Чтоб Россия не стала колонией.

— Ты это заметила?

— Мы оба заметили, что Россия перерождается в колонию, — опять уточнила она. — Иностранцы положили глаз на Каменный Корж. Кто-то им за громадную взятку помогает в правительстве. И если ваш Николай Николаевич не установит, кто этот мерзавец, то грош цена вашему ведомству. За свое молчу. Свое надо чистить в низах. Этих ментов, которые отпустили задержанных, надо под суд.

— Вот вернешься в Москву, рапортом доложишь по команде.

— И доложу, — твердо пообещала Гюзель.

«Значит, моя теща верно говорила: Гюзель уже в детстве показывала острые коготки. Наверное, потому и пошла в милицию».

Один случай он припомнил: тоже теща поведала. Гюзель перешла в шестой класс. Осенью к ним в школу перевели мальчика, сына известного владельца коммерческого банка. Все шестиклассники заметили не то, что он был одет, как девочка, в женскую обезьянью шубку, норковую шапочку, все остальное фирмы «Адидас», заметили, что он сразу же начал хвалиться, что все это ему шили в лучших ателье Лондона, и когда он закончит девятый класс, уедет переучиваться в Англию, где уже учатся элитные дети руководителей страны. Мальчик знаниями не блистал. Однажды математичка Вера Сергеевна поставила ему двойку. Уже на следующем перерыве её вызвали к директору. В класс она вернулась бледная, вся в слезах. Трясущимися руками открыла классный журнал, двойку переправила на четверку.

Ученики знали, что педагоги три месяца не получали зарплату, а тут им улыбнулось счастье — к ним в школу перевели сына банкира. Банк мог поправить их материальное положение.

А еще, что поразило учеников, у двери шестого «А», где учился Толик / так звали сына банкира/, дежурила охрана — два двухметровых великана с оружием под пиджаками, а в школьном дворе конца занятий дожидался армейский «Форд», чтоб под охраной отвезти Толика домой на Рублевское шоссе.

Толик не был жадным: угощал ребят американской жвачкой. Некоторые девочки стали у него канючить всякие безделушки: календарики, ручки.

В стайке девочек он заметил зеленоглазую Гюзель.

— А ты, татарка, почему ничего не просишь? — спросил нагло.

— У паразитов не прошу, — ответила с вызовом. От неожиданности Толик поперхнулся жвачкой.

— Да я тебя, козявка, по стенке размажу… А ну, девчонки, подведите её ко мне.

Он уже был уверен, что весь шестой «А» купил. Но никто не шелохнулся: знали нрав зеленоглазой. Гюзель сама подошла к Толику, болезненно щелкнула его по массивному восточному носу, и тут же коротким стремительным ударом под коленку сбила с ног. И если бы в класс не ворвался телохранитель Толика, неизвестно чем бы закончилась потасовка.

Гюзель и её маму вызвали к директору, но мама, привыкшая говорить в салоне красоты с утра до ночи, не дала директору даже рот раскрыть:»Вы, заслуженный учитель России, перед кем лебезите?»

Директор, в недавнем прошлом уважаемый педагог, не стал читать нотаций двум зеленоглазым , робко сказал:

— Гюзель, извинись…

— Была охота… А вы, Андрей Романович, сомневаетесь, что он паразит?

Вскоре мальчика перевели в другую школу. Ходили слухи, что Толик улетел в Лондон, к элитным детям России.

А у Давлетовой после стычки с «новым русским»/ хотя по крови он вовсе не был русским/ пробудилось желание посвятить свою жизнь работе в милиции. Но желание исполнилось уже после института.

27

На восходе солнца они продолжили путь по суходолу. Из-под колес убегали ящерицы. А вот и змея, не успела увернуться — раздавили на камне. Остановились. Осмотрели.

— Никак гюрза?

Да, это была годичного возраста жительница азиатской пустыни. Раньше здесь водились только серые степные гадюки, зимующие в глубоких пещерах. Эту страшную породу змей уже культивировали новые хозяева Фейергрота. Змеи вопреки им, а может, и благодаря им, расползлись по Каменному Коржу, вытесняя потомственных чабанов и козопасов на северные, распаханные земли Каменского района. Но там не было пастбищ.

— Луиза Цвях поставит правительство перед фактом, — Семен отбросил в сторону раздавленную гюрзу, — дескать, ничего, кроме змеиного заповедника, здесь не получится.

Гюзель, как всегда, осторожно уточнила:

— Если, конечно, тайна тринадцатой останется тайной,

Об этом они молчали, но помнили, во сколько жизней обошлась уже эта тайна. Буровики что-то знали. И это знание умерло вместе с ними. Оставалось надеяться только на Панасенко. Соплыга исключался — он опять был изолирован, и вряд ли мотоциклистам к нему пробиться.

А Панасенко… Где он затаился? Где его искать? А найти его надо было во что бы то ни стало.

Волнуемые этими нерадостными мыслями, Семен и Гюзель вернулись в Мергель.

Хозяев дома не было. Но ключ лежал на месте. Значит, Митя помнил, что аспиранты обязательно приедут и очень скоро: на столе стояла большая глиняная миска с малосольными огурцами — для квартирантов. В углу сложенные вещи — два баула с одеждой, сумка с продуктами, главным образом с консервами, гербарий с образцами лекарственных трав — были нетронуты, никто в них не копался.

Семен остался соображать завтрак. Электроплитка была ни к чему — на день Мергель обесточивали. Митя посреди двора сложил печь, топилась она сушняком: за полчаса можно было сделать глазунью и вскипятить чай. Чем Семен и занялся.

Гюзель отправилась к Прасковье Никитичне, понесла ей собранные в суходоле травы — травница сушила их по своему рецепту, а заодно поинтересоваться, куда подевался их хозяин.

— Куда подевался Митька, не знаю, — ответила старушка. — А Маруся наведывалась. Заходила ко мне, просила пыльцу подорожника.

— А пыльца-то ей зачем?

— Рану присыпать, — объяснила травница. — Наши казаки знали ей цену. Митьку кто-то ножом пырнул.

— Да мы же его в субботу целого и невредимого… — начала было Гюзель, но Прасковья Никитична перебила:

— А пырнули в воскресенье. Он вроде напился, куда-то к бабам подался, — и уже доверительно, шепотом: — Маруся говорила: завелась одна стерва. А кто она? Откуда?

— Выходит, что драка из-за женщины? — переспросила Гюзель. Ее мысль работала на опережение.

— Выходит, что так.

— Может, он в неотложной помощи нуждается? Я же врач.

— Да и я вроде неплохо врачую, — сказала Прасковья Никитична.

— И Маруся вас не пригласила?

— Не стала. Да и не любят, чтоб кто-то слышал их перебранку. А послушаешь, получается: жена ждет, чтоб муж подох, а муж — чтоб жена подохла. Но так в пьяных семьях рассуждают после пятидесяти, а Митьке зимой тридцать пять стукнуло, а на вид и все сорок дашь. Как вернулся, с заработков, так словно его подменили: в глазах — муть, а на щеках — морщины подковою. По всем приметам, смерть за ним ходит. Марусе я не говорю, а то скажет: накаркала.

И вдруг она пристально взглянула на Гюзель, будто увидела на её лице что-то такое, чего не должно быть.

— Да и ты, я замечаю, по лезвию ножа ходишь. Никак на тринадцатую заглядывали?

— Заглядывали, бабушка, — призналась Гюзель.

— Полынь оттуда?

— Оттуда.

— А ведь там дьяволы водятся.

— Что-то было…

— Они вас не заметили?

— Вроде, нет.

— Берегитесь.

— Неужели у вас так опасно? — спросила Гюзель, стараясь придать своему голосу веселый оттенок — И так было всегда?

— Нет, — ответила Прасковья Никитична. — Раньше жили спокойно.

— Это когда — раньше?

— Ну, лет пять назад.

— Не с тех ли пор, как стали разводить змей?

— Ты имеешь в виду графиню и её мужа?

— А кто же ещё тут змеями занимается?

— Только они. Они — хозяева. Предки графини всеми этими землями владели. Она их наследница…

Прасковья Никитична оказалась знатоком истории края, в частности массива Каменный Корж. Ее предки, казаки округа Войска Донского, жили по соседству с графами Цвяхами, а бывало, что и работали на них.

— Гранит кололи, — говорила Прасковья Никитична. — На старых кладбищах ещё можно встретить надгробья из красного каменно-коржанского гранита. А гранит этот залегает под мергелем…

Для Гюзели это был любопытный факт и она его связала с тринадцатой скважиной. Если бурили, то не могли не наткнуться на этот прекрасный строительный материал. Но тайна тринадцатой наверняка не связана с гранитом. О нем знали уже двести лет назад. Да мало ли что тут не открывают!

Павел Петрович Ишутин, ездивший заполучать отчеты по тринадцатой, как-то обмолвился, что на Луганщине буровики открыли угольный пласт, обогащенный кобальтом. При советской власти его законсервировали как стратегический материал, а сейчас этот уголь гонят на-гора, потому что нечего кидать в топки электростанций. А там, гляди, через год-два и красный гранит пойдет на щебенку: страна-то живет днем нынешним.

«А чем может быть обогащен гранит?»

Розыскников из ФСБ и МВД интересовали люди, приютившие убийц. Выйти на них — значит, выйти на цель.

28

Убийство Остапца, когда-то работавшего на тринадцатой буровой, лишило покоя и Питера Уайза.

В Каменском районе он уже подобрал несколько платных осведомителей. За гроши, то есть за русские деноминированные рубли, они сообщали ему все, что говорили аборигены о ферме Фейергрот. Уже по хуторам и селам катилась молва, что якобы жена Петра Удовенко, графиня Луиза Цвях, устроила на бывшей паровой мельнице гарем наоборот.

А говорили так. Обычно фермеры начинают свою деятельность с приобретения сельхозтехники. Покупают трактора, комбайны, сеялки, и даже дизельные движки — миниэлектростанции. Графиня же начала свою фермерскую деятельность с покупки живой силы. Один из них, Алтунин, заглянувший в Каменку и встретившийся с милиционером, который его отпустил и с которым он распил бутылку коньяка, привез сногсшибательную новость.

— Мотоциклистов, — сказал он, — по ночам привозят на самолете. Они убивают, кого надо, и тут же улетают на Северный Кавказ.

— Это бред?

— Ничуть. Этой информацией с милиционером поделился, ну с Борисом Вагановым, сам начальник милиции.

— Майор Мацак?

— Да, майор Мацак.

— Тащите сюда Алтунина.

— Он спит. После коньяка.

— А где аэродром ? Он сказал?

— Сказал. Где-то в районе Полынной балки. — Тогда вот что. Если уничтожите самолет, получите премию. — пообещал Питер Уайз.

29

Таинственным самолетом заинтересовался и Павел Петрович Ишутин. Болтливость начальника райотдела милиции майора Мацака могла дорого стоить участковому Барановки.

Майор, выслушав сообщение лейтенанта Байбая, поручил ему время от времени наведываться в Полынную балку и если будет замечено что-то подозрительное, как-то: появление на степных дорогах «дальнобойщиков», направляющихся в район Полынной балки или же скопление незнакомых людей в посадке вблизи расширенной шоссейки, немедленно звонить в райотдел. Майор обещал прислать наряд милиции, чтоб выяснить, что за личности и с какой целью пожаловали в пустынную местность,

Но Питер Уайз человек тоже впередсмотрящий. Чтоб отбить охоту кому-либо появляться на заброшенной шоссейке, ведущей в посадку, он послал туда лейтенанта Горчакова с прапорщиком Корецким, и те заложили на дороге мину.

По этой заброшенной шоссейке и должен был время от времени, согласно приказу своего начальника, проезжать на трехколесном «Урале» лейтенант Байбай.

Но случилось так, что ночью по этой дороге убегали от погони на санитарном «Уазике» санитары станции «Скорая помощь» — везли уворованных в Барановке овец.

Гнались за ними на бригадном «газоне» местные сторожа. Напротив Полынной балки они стали свидетелями удивительной по своей внезапности картины: сверкнула огромная — на весь горизонт вспышка, и «Уазик» взлетел на воздух. Шофер и оба санитары погибли сразу же, овцы, к радости сторожей, уцелели.

Лейтенант Байбай выехал на объезд уже при свете дня. Он и наткнулся на разбитый санитарный «Уазик». Из области приехала следственная группа. Медиков похоронили с почестями, а теракт списали на чеченцев.

30

Заранее было договорено: в случае непредвиденных обстоятельств торопятся не аспиранты в Каменку, а владелец «Автосервиса» едет в Мергель. Для местных жителей благовидный предлог — ремонт мотоцикла.

В указанное время ремонтник не появился. Был ещё вариант. В самом крайнем случае аспиранты обращаются к хозяину дома — Мите Козинскому, — и тот на попутном транспорте добирается до Каменки, разыскивает владельца «Автосервиса», сообщает ему, что мотоцикл опять обломался. Пользоваться телефоном не было смысла — телефон легко прослушивался.

Но к этому, крайнему случаю / обращаться за помощью к хозяину дома/, как раз и нельзя было прибегать. В поведении бывшего милиционера, а теперешнего бульдозериста Полунин и Давлетова заподозрили что-то неладное.

Уже тогда, в тот злополучный день, когда их попытались взять на испуг, хозяин дома с братом погибшего преспокойно отсиживались в погребе, из которого, как потом оказалось, можно было выбраться без особого труда. В отсутствие хозяев Семен и Гюзель обследовали погреб, изнутри дверь снималась с петель — подгнивший косяк это позволял. Хозяин безусловно изъяны своего строения прекрасно знал.

А сидели они в погребе вдвоем на случай, если у аспирантов окажется оружие и они будут схвачены, вот брат погибшего — от такого пощады не жди, и Митя, в прошлом виртуозно помогавший следователям «раскалывать» допрашиваемых, — заставят аспирантов разговориться, вынудят их признаться, что это они убили Сергея Данькина.

Но фокус не удался: аспиранты разоружили автоматчика и его напарника и сдали их в милицию.

Второй факт — загадочное ранение хозяина дома. На предложение Гюзели посмотреть рану, Митя отнекнулся, мол, ранение так себе — шурин по пьянке задел нечаянно. Рана скоро заживет — Прасковья Никитична дала какой-то лекарственной травки, присыпали.

И третье, что тоже настораживало, Митя, как правило, дома не ночевал, жил у тещи, там же пребывала и его жена. Днем Митя наведывался, покрутится по дому, по саду, и уходит. Маруся тоже редко приходила, в разговоры почти не вступала, занималась огородом.

Гюзель несколько раз пыталась с ней поговорить по душам, как женщина с женщиной, но в больших Марусиных глазах был только страх. Что-то её угнетало и пугало.

Но вчера вечером Маруся заговорила первая. Поздоровалась, спросила о погоде: какое ждать лето? А Гюзель, будто ненароком, напомнила о Мите.

— Напрасно он таится со своей раной, — сказала она. — Для него это может печально кончиться. Травка травкой, но это же рана, и ножик мог быть ржавым.

— А при чем тут ножик? — отозвалась Маруся, наполняя бочку студеной водой из колодца — на завтрашний полив.

— Но его же ударили ножом?

— Врет он. Это все из-за шлюхи. В него стреляли.

— Тогда, тем более нужно показаться врачу. А я все-таки врач.

Гюзель старалась вести разговор исключительно о ранении, чтоб не расспрашивать о «шлюхе»: женщина, которую готовы участливо выслушивать, сама расскажет, какие черви гложут её сердце.

— И я ему о том же. А он мне: «Эта аспирантка понимает в медицине, как я в кибернетике». Я спросила, что такое кибернетика, он меня матом… Раньше не злобствовал.

Гюзель сделала вид, что неприятный в свой адрес комплимент она не услышала, а вот почему Митя стал материть безропотную Марусю, высказала свое, женское предположение: — Со шлюхой он побалуется, покатает на своем мотоцикле…

О мотоцикле Маруся никогда даже не заикалась. Поэтому откуда Гюзель все это знает? Еще секунду назад Марусины утомленные глаза вдруг преобразились, сверкнули недобрым огнем, словно в чем-то тут была замешана и Гюзель.

— Вы… Вы их видели на мотоцикле?

— Нет, Маруся, не видела. Это я к слову, так… На чем же ещё молодых женщин катают?

— Видели… Не вы, так другие. Сестра моя посоветовала последить за ним. Я его предупредила, что выслежу. И всю её цыганскую морду …

— И он что?

— Сказал: «Убью».

— Ну и … мог бы?

— Не знаю… Как вернулся из Москвы… Да ещё с деньгами… Совершенно другой.

— Хуже или лучше?

— Чужой. А еще… — Тут Маруся перешла на шепот: — Моя сестра — она сейчас живет у мамы — слышала, как он с ней разговаривал.

— Со шлюхой?

— Ну да.

— Значит, шлюха у вас бывает?

— Не. Он говорил с ней по телефону. Ну, который без проводов. Поговорил и уехал.

— На мотоцикле?

— Ну да.

— А мы и не видели у него мотоцикла.

— Он ставит у мамы. А нас предупредил, чтоб мы не вякали. Он взял у друга…

— И потому надо молчать?

— Он врет. Это у него уже третий. Он же служил в милиции. Ну и доставались. По случаю. А этот, ну, что одолжил у друга… Я знаю, как он одолжил. Года четыре назад приезжали в степь какие-то умельцы. Овец воровать. За ними Митя гонялся. Одному он пробил колесо. Тот свой мотоцикл бросил, пересел на другой, к товарищу. Вот и трофей получился.

— И он его зажилил? — догадалась Гюзель.

— Вроде того.

— А на чем гонялся?

— На мотоцикле. У него был казенный.

— И хорошо он водит?

— «Хорошо»… У него за гонки столько призов… Вы разве не видели?

— Нет. — Ах, да. Они стояли на этажерке… Он их спрятал. На чердак…Среди мотогонщиков он известный. Дома почти не жил.

Гюзель усмехнулась, сочувствуя Марусе.

— Вот и разгадка, почему к вашему Мите прилипла шлюха. Женщины любят спортсменов.

В ответ усмехнулась Маруся, но это была не усмешка, а ухмылка.

— За что его любить? Как мужик он раз в году по обещанию. Раньше хоть выпивал маленько, тогда у него что-то получалось. А как стал где-то рвать эти самые зеленые — он их называет «баксы», — пить совсем перестал. Делает только видимость.

— Зачем?

— Я и сама не понимаю… Глотнет самогонки — и как раздухарится. Чтоб соседи видели… Да и вы вот… Для него теперь вся жизнь — это баксы.

Гюзель как бы с одобрением:

— Может, он копит для хозяйства? Для вашего благополучия. И шлюха его не разоряет.

Маруся задумалась, как бы в уме подсчитывая Митины баксы.

— Вроде, да, — согласилась. — А сестра не верит: не верит, что любовница пощадит карманы своего любовника. Такого, мол, в природе не бывает.

Гюзель почувствовала, что хозяйка уходить уже торопится, подхватила ведра, вернулась к колодцу.

— Я рада, Маруся, — говорила Гюзель, — что мы ближе познакомились. Конечно, Мите об этом знать ни к чему.

— Ваша правда, — сказала Маруся. — Он страсть не любит. когда о нем, особенно о его прошлом…

— О работе в милиции?

— О ней, — вздохнула Маруся. — Он помогал следствию. Ему стали угрожать. Он и ушел.

Выслушивая Марусю, Гюзель по своей недостаточной опытности упустила главное: женщина никогда не бывают до конца откровенной. Даже такая, как Маруся.

Но, догадка крепла: не Митя ли водитель того мотоцикла, на котором раскатывает загадочный убийца. Может, и есть «шлюха» та самая убийца? А может, это он? И это Марусе известно?

31

На следующий день утром Митя появился в усадьбе. Бледный, с потухшими глазами, обросший, как бомж, он выглядел болезненным, но на нездоровье не жаловался, а правой рукой, раненой, работал вроде, как и левой. Равнодушно поздоровался, принялся что-то искать в сарае.

Гюзель незаметно за ним следила: нашел он бутылку с темной жидкостью, с гвоздя снял велосипедную камеру, в ящике с инструментом выбрал трехгранный напильник. Принялся клеить камеру.

Когда он был на чердаке, у двора остановился старенький «газик». Шофер, полный мужчина, уже пенсионного возраста, направился в калитку.

— Хозяин дома? — поздоровавшись, спросил шофер.

— Вы имеете в виду Дмитрия Козинского? — переспросил Семен. Этого человека он видел впервые.

— Его самого. Я — в карьер, говорят, больной. Дома лечится. А вы кто ему?

— Квартиранты.

— Понятно, — кивнул шофер мясистым подбородком. — У него всегда квартиранты. Весной тут проживал капитан из милиции, следователь. Вы, наверное, слышали, тут мужа и жену убили. Так он вел следствие. Ему нужно было в Жабокрюковку, к родителям убитого. А тут я подвернулся. Взял его с собой… У вас попить не найдется? Жара.

Гюзель метнулась в дом, вынесла кружку колодезной воды. Пока шофер утолял жажду, Гюзель и Семен переглядывались: сейчас позвать Митю или погодить немного? Наконец-то им встретился человек, который одним из последних видел капитана Довбышенко.

— Так Митька дома? — повторил свой вопрос шофер. — Он где?

— На чердаке, — ответила Гюзель.

— Спуститься может? — Если не уснул. — И громко позвала: — Митя, к тебе гость.

Митя не спускался. Тогда голос подал шофер: — Митка! Это я, Корневич!

Молчок.

— Спит.

Нет, он не спал. Он разговор слышал, и голос, конечно, узнал. Не торопясь спустился по лесенке. Здоровой рукой подтянул замызганные брюки, издали спросил:

— Тебе — чего?

Не трудно было догадаться, что они давно знают друг друга, но у них это было заметно — и давние, видимо были, неприязненные отношения.

— «Чего-чего», — передразнил Корнеевич. — Я вот кабинку чистил и под сиденьем наткнулся на эту штуковину.

При этих словах шофер достал из нагрудного кармана магазин с патронами.

Семен и Гюзель определили сразу: от Макарова. — На. Передай в милицию.

Митя испуганно отшатнулся.

— Я-то тут при чем?

— Соображаю, что потерял Довбышенко. А ты с ним вроде бы дружил… Ну, даешь!.. — Митя отступил.

А шофер продолжал:

— Он что — не напомнил о потере?

— Когда?

— Когда вез его.

— Никого я не вез! — крикнул Митя. — И в милиции я уже не вкалываю.

Шофер держал в руке магазин, не зная, что с ним делать. А Митя:

— Сам и отвези… Если нечего делать.

— Отвез бы… Да в Каменку нет надобности. А тут друг твоего покойного друга просит перевезти его на этот раз в Табеев Стан. К татарам. У него, понимаешь, бзык. — Темным морщинистым пальцем шофер покрутил у своего виска.

Митя насторожился. На впалых щетинистых щеках ухмылочка.

— Это ж кто друг моего друга чокнутый?

— Панасенко. Знаешь такого?

— И что за бзык?

— Мания преследования.

— Все вы чокнутые.

— А ты — жук.

Корнеевич уехал, увез с собой магазин с патронами. Митя зло смотрел ему вслед, шипел сквозь зубы, чтоб слышали квартиранты:

— Старая калоша. Когда искали свидетелей, в Москву, паскуда, подался. А вернулся — притих, затаился. Такие вот напакостят — и я, мол, не я…

Отозвался Семен:

— Так он милицейские патроны только вчера обнаружил.

— Обойму с патронами, — поправил Митя. — У следователя, видать, из кармана выпали, когда на ухабах. Как он ещё пистолет не утерял. А эта паскуда хочет мне подсунуть, Потом докажи, что ты не верблюд.

— Он просил, чтоб ты в милицию… Ты же дружил со следователем.

— Мало с кем я дружил. И дружу… Дружу я с вашим другом — Ишутиным. Но если вы мне вздумаете передать его мотоцикл, я его тоже не возьму. А вдруг у вас что-то нечисто?

То, что Митя упомнил Ишутина и что он с ним якобы дружит, Семена уже не удивило. А вот то, что Корнеевич то ли случайно, то ли нарочно назвал фамилию человека, которого разыскивал Ишутин, не только удивило, но и заставило крепко задуматься: не в сговоре ли Митя и Корнеевич? Любопытно, как после такой их встречи поведет себя Митя?

Если сговор, Митя будет особенно тщательно следить за квартирантами.

Семен пошел на хитрость. Гюзель в их разговоре почти не участвовала, как при шофере, так и сейчас она занималась гербарием, перебирала чабрец.

— А Панасенко, — словно нехотя заговорил Семен, — небось тоже не желает очутиться в свидетелях.

— Может быть, — неопределенно ответил Митя. — У нас свидетелем быть страшнее, чем подследственным. Опасно.

Больше о Панасенко — ни слова. Митя продолжал чинить велосипед, из тисков освободил камеру, на крепость попробовал заплату, присыпал тальком. Неторопливым сосредоточенным занятием как бы давал понять, что ни до какого Панасенко ему дела нет. Он — больной. На работу спешить не нужно.

А там, на выезде из песчаного карьера уже поднималась цементная завеса пыли — это груженные доверху самосвалы шли в Каменку на завод ЖБИ. В океане серой пыли солнце катилось к полудню. Его безжалостные лучи дырявили кроны абрикос и акаций.

В соседнем саду — через дорогу — наливались соком плоды персика. Там же, в саду через дорогу, вдруг закуковала кукушка. Гюзель, оторвавшись от гербария, принялась было считать, но её внимание отвлек Митя.

Пока Семен отлучился в дом, Митя, украдкой оглянувшись на Гюзель, вывел велосипед на улицу и, вскочив на него, нажал на педали.

«К теще», — определила Гюзель.

Она немного не угадала. К теще-то он заехал, но долго у неё задерживаться не стал. В сарае со стены снял рюкзак, запихнул в него какой-то узелок и на велосипеде укатил в сторону трассы.

Все это сообщила Маруся, придя раньше обычного на свою усадьбу. С мужем она опять крепко поругалась: уже пора окучивать картошку, а он все прикидывается больным. Раньше они вдвоем возились в огороде, а в этом году с ранней весны он с мотоцикла не слезает.

— И сегодня на мотоцикле? — спросила Гюзель.

— Без — коротко ответила Маруся, выбирая из груды инвентаря тяпку поострее.

— Бот видишь. Маруся, — улыбнулась Гюзель. — На велосипед шлюху не посадишь.

— Как посмотреть, — возразила Маруся. — Сегодня он к дружку подался. У него на трассе там армянин. Шашлыками торгует.

— Это Митя вам сказал?

— Ну да.

— Тогда и беспокоиться нечего.

— Да я и не беспокоюсь: мотоцикл — дома. Маруся, привыкшая работать под палящим солнцем, занялась огородом. А Семен и Гюзель, вернувшись в дом, держали военный совет.

Сомнения отпали: Митя уехал к напарнице или напарнику. Днем показываться на разыскиваемом мотоцикле, по всей вероятности, не решился.

Смущало одно: велосипед в дорогу он готовил до появления Корнеевича. Выходит, и без этого напоминания он уже знал, где скрывается Панасенко и, видимо, был осведомлен, где тот намеревается скрываться дальше.

— Придется, Гюзелька, хоть это и нежелательно, воспользоваться телефоном, — сказал Семен. — Беги в контору, вызывай Ишутина. Говори: поломался мотоцикл. В общем, сама сообразишь, что и как сказать.

Лишний раз появляться в конторе песчаного карьера не хотелось, но обстоятельства заставляли спешить. Что ж, придется извиниться перед директором / телефон был только у него в кабинете/. А директор, как божился Митя, человек очень занятой и каждая минута времени у него на вес золота. Как услуга за услугу, ему было обещано: когда он приедет в Москву, с гостиницей проблем не будет. Он, толстый, неповоротливый, с одышкой, верил и не верил — тут уже были москвичи из министерства геологии, пообещали в следующий свой приезд привезти новинку кухонной техники — очиститель воды «Родничок», да так и не привезли.

В кабинете директор был не один: сбоку за столом сидели какие-то двое при галстуках и в шляпах / в такую-то жару!/. Все трое что-то пили из больших железных кружек, какими черпают из бочки постное масло. По испарениям, наполнившим кабинет, Гюзель определила: спирт.

— А, москвичка! — любезно встретил директор чем-то озабоченную аспирантку. Лунообразное лицо его пьяненько сияло.

— Разрешите позвонить… В Каменку.

— Пожалуйста! — Широким жестом директор показал на аппарат.

— Спасибо.

— А у нас тут — событие, — хвалился директор, наблюдая, как аспирантка торопливо набирает номер. — В карьере хлопцы откопали бочку спирту. Пробу снимаем. А вдруг ядовитый? Рабочих потравим.

Но Гюзель его не слушала: у каждого свои события. Номер то и дело срывался.

— А ты, зеленоглазая, не спеши, — наставлял директор. Собутыльники наблюдали молча, сбив шляпы на затылок.

Гюзель старалась не торопиться, зная, что это далеко не московская телефонная сеть, и на коммутатор, как объяснял Ишутин, садят телефонисток, чтоб было меньше безработных. Когда-то таких телефонисток называли «барышнями», а теперь — проще: але!

Наконец, кто-то взял трубку. Оказалось, жена Ишутина Элла Юрьевна.

— Как далеко Павел Петрович?

Голос аспирантки Элла Юрьевна узнала сразу.

— В области, — ответила она. — Еще не вернулся. Что ему передать?

Чувствовалось, что с женой Ишутин поработал.

— Передайте: мотоцикл забарахлил. Но ехать можно. Мы сегодня собираемся пополнить гербарий. Денек ясный, сухой…

Если точно так передаст, Павел Петрович поймет: напали на след, уезжают. А вот куда?

Открытым текстом, да ещё в присутствии директора и его друзей, не скажешь. Но все-таки нашлась, как придать сообщению наиболее приемлемую форму.

— Кроме того, — говорила она в трубку, — мы хотим заглянуть к моим землякам. Да, да, родственникам по крови. Я не знаю, как на севере Каменного Коржа называется это татарское селение.

Сзади один из директорских собутыльников:

— Табеев Стан.

— Да, тут подсказывают, — не растерялась Гюзель. — Табеев Стан. Там будем собирать самый главный наш гербарий. А с ненадежным мотоциклом, сами понимаете…

Она вернула трубку на рычаг, поблагодарила директора и того, кто подсказал название селения. Те, в свою очередь, участливо предупредили:

— Там и собирать нечего. Там все выгорело… И как эти татары держатся? Мечеть построили, свадьбы справляют. По ихнему это…

Когда Гюзель рассказала мужу о своем конспиративном разговоре с Эллой Юрьевной, Семен не знал, сердиться или смеяться? Утешало одно, если и вправду директор где-то раздобыл бочку спирта / а его везут из Грузии и, случается, за услуги расплачиваются жидкостью/, то выпивохи директорский кабинет покинут нескоро, а значит, если кому и расскажут, что аспирантка из директорского кабинета звонила в Каменку и о чем говорила, эта новость уже устареет.

— Что решил командир? — спросила Гюзель. — Едем в Табеев Стан?

— Да, но… — и осекся.

— Что-то случилось?

— Случилось. Мы остались без бензина.

— Там же было ещё полбака? — Было… Краник оказался открытым.

32

Как только Гюзель отправилась в контору в надежде срочно связаться с Ишутиным — без него труднее было бы разыскивать Панасенко, — Семен стал готовить мотоцикл в дорогу, сразу же бросилась в глаза лужа. Это был бензин. Да, краник был открыт. Такой забывчивости Семен допустить не мог. Но дело было не столько в кранике, сколько в шланге подачи топлива: шайба была отпущена. Без усилия чьих-то рук тут не обошлось.

Семен прикинул: как долго здесь был Митя? За полчаса после отъезда Корнеевича бензин, конечно, успел бы вытечь.

Но во дворе около мотоцикла стоял и Корнеевич. На кого же грешить? Если они в сговоре, то не имеет значения, кто из них подстроил пакость. Теперь нужно было искать бензин и масло. Бензозаправки в Мергеле нет, ближайшая — в Каменке.

Купить в карьере? Но это государственное предприятие, могут и не продать. Да и есть ли там бензин?

Оставалось поспрашивать у частников. Гюзель уже проторила дорожку к сердцу Маруси. Обратилась к ней:

— Собрались на тринадцатую за ежевикой, а бензина нет. Я знаю, что у Мити есть. Он что-то говорил…

— Если он имел в виду зеленую канистру, то, я её уже перепрятала, призналась Маруся.

— Значит, вы нас выручите?

— Берите ведро.

Семен ушел за бензином. Гюзель осталась готовиться в дорогу. Была надежда, что скоро подъедет Ишутин, и тогда проблем не будет и с бензином, да и, пожалуй, с оружием. Безоружными передвигаться по Каменному Коржу стало крайне опасно. Уже вряд ли кто верит, что прибывшие в командировку москвичи, муж и жена, — аспиранты. Намеревались обращаться к педагогам района, в частности, к историкам, чтоб как-то легендировать аспирантство Полунина, — не получилось, захлестнула оперативная работа.

Неудачной оказалась и квартира. Уже было очевидно, что кое в чем доверились бывшему работнику милиции. На одной из лекций из уст опытного оперативника Гюзель услышала фразу, которой только сейчас придала значение: «С позором изгнанный из милиции работник опасней матерого волка».

«Неужели Митя, этот маленький лохматый мужиченка, способен на большую пакость?»

Семен долго в гостях задерживаться не стал. Маруся отлила ему из спрятанной канистры полведра бензина. Нашла и масло.

По атмосфере, которое царило в том подворье, он определил, что теща ненавидит зятя. Не жаловала зятя и Марусина сестра, жившая у матери.

Но первое, что сказал Семен, вернувшись, было:

— Видел мотоцикл. Протектор вроде тот, отпечатки которого мы видели возле груды камней.

Семен ещё не знал, что следы таинственного мотоцикла уже читали люди из Фейергрота, отслеживали его маршрут, хотя сам мотоцикл был в Мергеле, стоял в овчарне, дожидаясь хозяина.

Митю уже можно было брать, но — это прекрасно понимали и Семен и Гюзель — не он главное действующее лицо, оно не на Каменном Корже — его надо искать в Москве, в элитных домах, связанных с государственными чиновниками.

В отделе по борьбе с терроризмом над донесениями своих сотрудников и агентов ломал голову полковник Гладков. Если его сотрудники и агенты искали непосредственных исполнителей терактов, то начальник отдела вычислял сановных заказчиков террора.

Москва, как и в годы ещё той гражданской войны, кишела подобными заказчиками. Как и тогда, восемьдесят лет назад, они спешили раскупить Россию по кускам.

Понимал Полунин, понимала Давлетова, понимал Ишутин, и , прежде всего, понимал полковник Гладков, что грубо хватать за руку сановных заказчиков нельзя — как-никак инвесторы, опора реформаторов.

Люди силовых структур негромко делают свое дело, в подавляющем большинстве, не продаваясь и не увиливая в кусты.

Наконец-то капитан Полунин и лейтенант Давлетова, как им казалось, уже одного врага знали в лицо. Это был Митя Козинский — свой человек в милиции и свой у террористов. Теперь оставалось взять его на месте преступления, а место это ещё надо было найти.

Но если раньше, где-то, может быть, сутки назад , ни Митя со своим напарником или напарницей, ни Семен и Гюзель, ещё даже не предполагали, где Юрий Панасенко подвергнется нападению, то сейчас это место указывал Корнеевич: Табеев Стан.

Один лишь Панасенко — последний из бригады Шута — был уверен, что в этом татарском селении он найдет укромную нору, где ему удастся отсидеться и выждать, когда волна убийств отхлынет, уйдет из Каменского района.

Наивный Панасенко не знал, что он живет на планете наивных людей. А наивных губит уверенность, что на нашей планете можно укрыться — и тебя не найдут. Найдут любого, вся соль в том, позволят ли тебя подставить под пулю и вообще предать смерти. Если ты жил один, без друзей, без товарищей, без доброго соседа, в случае смертельной опасности дни твои сочтены.

Юрий Панасенко был не одинок. Но жил он в особое время. И ему ничего другого не оставалось, как в своем родном Отечестве затаиться, выждать, пока кто-то погасит волну преступности и по ночам можно будет спокойно спать, не хватая при каждом звуке холодную сталь ружья.

Здесь, на Каменном Корже, в данный момент, ближе всех из тех, кто по долгу службы обязан гасить волну преступности, были капитан Полунин и лейтенант Давлетова.

Уже давно позади остался Мергель. За седьмой скважиной дорога раздваивалась: которая из них на Барановку?

За Барановкой — хутор Кошары, за Кошарами — Табеев Стан. Но Барановка далеко в стороне. Есть дорога прямая.

Выбрались на возвышенность. Сколько видел глаз — холмы, холмы, внизу поросшие полынью суходолы, над головой — в обжигающем сиянии солнца белое без единого облачка небо.

На возвышенности чувствовался слабый ветерок и поэтому зной ощущался не так сильно.

Семен достал карту 1:200 000. Ее подарил Ишутин. Карта оказалась очень кстати.

Нашли Табеев Стан. Да, отсюда Барановка и Кошары остаются далеко слева.

Табеев Стан. В центре селения — площадь, на площади, судя по топографическому знаку / не крест, а полумесяц/ — мечеть.

Семен недоумевал: украинец Панасенко, родившийся в России и всю жизнь проживший среди русских, в минуту смертельной опасности переселился в татарское селение.

Гюзель, выслушав недоумение мужа, удивленно распахнула свои пронзительно зеленые глаза.

— Недоумеваешь? А ещё женился на татарке…

Почему женился — она недосказала. Семен допытываться не стал.

Не скоро на тряской дороге из-за холма показались верхушки пирамидальных тополей. С каждой минутой они вырастали в размерах. За ними уже был виден зеленый купол мечети.

33

Ишутин оперативно проинформировал полковника Гладкова, о том, что санитары областной «скорой помощи» подорвались на мине, которую подложили «герои Чечни», как презрительно их называл Питер Уайэ, а вовсе не чеченцы.

На «чеченском следе» настаивало местное следствие. В России, как и на Западе, включая США, эта версия, пожалуй, самая ходячая: где б, что ни случилось — крупная кража или громкое убийство, — значит, это дело рук чеченцев: как-никак имеем дело с бандитской республикой. И в ту гражданскую войну была такая и тоже на юге России, столицей было Гуляй-Поле, и вождем был вовсе не генерал, человек без военного образования, но все же полководец.

Иная картина теперь. Большинство чеченских полевых командиров заканчивали советские военные училища и до перестройки командовали частями и подразделениями Советской Армии, ещё вчера махровые безбожники они вдруг в мусульман превратились, с Кораном не расстаются. Кем они станут потом, если уцелеют, они и сами не знают, как не знал в ту гражданскую войну вождь бандитской республики, что будет он жить в Париже, работать столяром-краснодеревщиком на всемирно знаменитой киностудии.

Версия «чеченского следа» все ещё самая удобная в российских правоохранительных органах. Поэтому взрыв на дороге усложнял операцию Мансуру Манибаевичу.

Но полковник Гладков чувствовал террористов на расстоянии. Он, благодаря непрерывно поступающей информации с Каменного Коржа, рассчитал, где они появятся. Интуиция ему подсказывала, что террористы уже у цели. И перехватывать их надо не послезавтра и не завтра, а сегодня, сейчас.

Версия, что они прилетают и, совершив свое черное дело, улетают, не казалась призрачной. Уж больно удобное место для прилетов и отлетов. Мало кто подумает, что оно здесь. И главный аргумент для сомнения: где в этой голой каменистой степи спрятаться? Район обширный, хуторов и сел наберется едва ли полтора десятка, миграции почти нет и люди — пастухи и каменоломы знают друг друга если не пофамильно, то по прозвищу. Все укрыто, днем в небе никакого движения, а ночью — ночь темна, как в Африке. По ночам аборигены спят, прислушиваются разве что к волчьему вою.

Поздно милиционер Байбай узнал о существовании тайного аэродрома. Ссылаясь на агентурные данные, в Грозном знали, что собой представляет аэродром в настоящее время. Что же касается его прошлого, то летчики-чеченцы, служившие в Бакинском округе ПВО и летавшие на МИГах, этот аэродром облетали ещё в так называемые застойные годы. Здесь была одна из многочисленных засад на случай, если из Турции прорвется самолет-нарушитель, чтоб пролететь над военными объектами и приземлиться в Норвегии, как в свое время над Кара-Кумами летел Пауэрс. Однажды из такой засады был перехвачен военно-транспортный самолет НАТО.

С середины восьмидесятых годов эти аэродромики не поддерживаются в должном состоянии — у государства не стало денег. Но предприимчивые люди, оказывается, используют эти аэродромы и без ремонта, как и все, что выработало свой ресурс, но пока ещё действует, — и так до катастрофы.

Двое сотрудников Федеральной службы безопасности — капитаны Кормильцев и Донченко — под видом работников ГАИ — лейтенанта и старшины — на гаишном «Уазике» достигли Каменного Коржа в ночь с понедельника на вторник. Их, как и было условленно, встретил у развилки на Барановку Павел Петрович Ишутин. Этим двум капитанам предстояло проверить версию о переброске террористов по воздуху.

До этого он побывал в колонии Фейергрот, поставил в известность Питера Уайза о том, что он берет в аренду землю, примыкающую к Полынной балке. Поэтому как предприниматель и сосед просит больше своих людей туда не посылать и дороги не минировать.

Питер сделал удивленные глаза / он был уверен, что ни одна живая душа, кроме, конечно, Горчакова и Корецкого, не знает о несчастном случае с санитарами-воришками/, на строго официальном языке запротестовал:

— Господин Ишутин, вы обращаетесь не по адресу. Наше фермерское хозяйство строго соблюдает законы Российской Федерации, с преступным сообществом не связано. В свое время моя супруга вас, как и всех бизнесменов региона, поставила в известность, что ферма Фейергрот узко специализирована. Из министерства сельского хозяйства ждем лицензию разрешение на отвод южной части местности «Каменный Корж» под питомник-заповедник. Нам ни к чему вторгаться туда, что нам не принадлежит.

— Это я уже слышал, — сказал Ишутин.

— Ну а коль слышали, то о чем речь? Какие могут быть претензии? Я не могу взять в толк, господин Ишутин: зачем вам эта пустыня?

— Жаль, что ваша супруга вас не поставила в известность. У меня есть намерение построить автодром. Мое намерение уже одобрено губернатором.

Питер Уайз едко хихикнул:

— Господин Ишутин, намерение это ещё не свершившийся факт. — На остроносом лице Питера так и застыла едкая ухмылка: он чувствовал свое превосходство, чувствовал могучую поддержку страны, чьи кредиты делают весомыми реформаторские силы.

От прямого ответа Питер Уайз уходил: сказать, что, да, его люди дороги минировать больше не будут, значит, признать себя виновным в гибели санитаров, а отмолчаться тоже было нельзя: мало ли что предпримет господин Ишутин — Москва далеко, а он всегда поблизости.

Питера настораживало и пугало то, что этот «новый русский» откуда-то молниеносно узнал, кто у Полынной балки оставил «чеченский след». Он не переставал удивляться, что в мутной атмосфере России все так прозрачно. Хотя в этом удивительного было мало, налицо рыночная проза: чем умней бизнесмен, тем квалифицированней у него агентура.

И сам Питер Уайз, как его инструктировали перед выездом в Россию и получением российского гражданства, подбирал не агентов, нет, информаторов среди местного населения. Это, конечно, был их труд, а всякий труд в цивилизованном обществе оплачивается. Питер оплачивал такими суммами, что их хватало разве что на бутылку водки. В душе он радовался, что русские охотно спиваются.

Спивались и его люди — эти четверо «героев Чечни», но они, все четверо, оказались чертовски дееспособными, обслуживая хозяйку Фейергрота.

Беседуя с Ишутиным, Питер Уайз по глазам гостя пытался определить: известно ли ему истинное предназначение людей, заложивших мину? И он себе отвечал: наверное, известно, коль так решительно требует, чтобы работники Луизы и Питера забыли дорогу в Полынную балку и лучше бы отсиживались дома — тешили хозяйку.

Об утехах «новый русский» сказал как бы в шутку. Он говорил о своих грандиозных планах — о строительстве на этих пустынных каменистых холмах автоспортивного комплекса. Но к чему такая откровенность? В обществе свободного предпринимательства о своих планах помалкивают.

Ишутин знал, что говорил. Сейчас он обеспечивал безопасность капитанов Кормильцева и Донченко: вдруг «герои Чечни» встанут на их пути?

34

У полковника Гладкова была своя методика подбора людей на операцию: обычно возглавлял группу опытный оперативник, но к нему придавался обязательно кто-то из молодых.

После упразднения КГБ и создания ФСБ многие специалисты покинули ряды этой организации, конечно, не по своей воле. На их место пришли вчерашние курсанты — произошел некоторый разрыв в преемственности поколений, а работа в связи с ситуацией, в которой оказалась Россия, усложнилась : на ослабленную державу, как вирусы на ослабленный организм, набросились все разведки мира, в том числе бывших соцстран и большинства бывших советских республик. Эти разведки не столько охотятся за государственными и военными тайнами / тайны в ряде случаев сразу же продаются некоторыми высокими чиновниками/, сколько за подбором и подготовкой террористов непосредственно на территории России.

Вчерашние курсанты постигали азы чекистской работы зачастую без наставников.

Случайно оставшийся в кадрах полковник Гладков обладал мудростью, одно из правил которой гласит: «Свое сомнение держи при себе». Он никогда и ни с кем не делился своими мыслями о политических деятелях и партиях. Когда его спрашивали об этом, отшучивался: «Мое дело ловить бандитов». Самыми опасными бандитами он считал террористов. Пристрастие к бандитам подобного рода начальство знало и без колебания назначило его начальником отдела по борьбе с терроризмом.

Террор в стране стал обычным явлением: антирусские силы поставили цель расчленить Россию на множество карликовых государств, и тут террор как устрашение многомиллионного обывателя самое действенное средство.

Против крепких бандитов нужны были крепкие люди. Сам Николай Николаевич мог служить образцом. Он был потомственным разведчиком. Дед, Иван Кузьмин, работал у Менжинского, отец, Николай Иванович, был чекистом уже в послевоенные годы.

Хорошие ребята пришли к нему недавно. Константин Кормильцев, как и Семен Полунин, служил в военной контрразведке, а вот Аркадий Донченко был командиром роты в воздушно-десантных войсках. Но оба уже прошли испытание огнем.

Подобное им предстояло пройти ещё раз.

Перед рассветом, когда уже меркли звезды, они свернули с проселка и по склону холма — за рулем был Кормильцев, Донченко шел впереди, ощупывая каждый метр пути, так как не включали даже подфарники, — загнали «Уазик» в густые заросли акации. Для предосторожности — мало ли кто мог наткнуться и угнать машину — сняли аккумулятор и спрятали в промоине, оружие милицейские автоматы — забрали с собой. Помимо пистолетов Макарова, у них ещё были две гранаты Ф-1. Для разведки аэродрома они считали, что вооружены вполне достаточно — на двадцать минут боя.

Опыт им подсказывал, что в бой лучше не ввязываться — поддержать некому, и самое благоразумное — не обнаруживать себя до крайней возможности.

А опыт у них был , связанный уже с двумя войнами. Афганскую застали они молодыми лейтенантами. Это был последний год войны. Они, тогда ещё командиры взводов, обеспечивали продвижение 40-й армии от Кабула до Термеза, точнее, до моста на Амударье, который наши саперы построили в короткие сроки — за три весенних месяца. Тогда несколько десятков групп составляли боковое охранение. А вот чеченскую войну, ещё не зная друг друга, они прошли всю — от первого до последнего дня.

Познакомились уже в ФСБ. На разведку в Полынную балку полковник Гладков послал их двоих, офицеров с большим фронтовым опытом. Предупредил: не исключено, что предстоит столкнуться с чеченскими боевиками. Как чеченские боевики себя ведут в ближнем бою, капитанам объяснять было не нужно.

В балку они затемно не вышли: быстро нагнала заря. Каменистые косогоры — не московский асфальт. Залегли на гребне высоты в зарослях полыни: отсюда просматривалась посадка белой акации, за ней, как свидетельствовала карта, пролегала шоссейка. Даже на этой, на военной карте, не было обозначено её расширение до размеров ВПП. С этой взлетно-посадочной полосы, по данным агентурной разведки, взлетали таинственные самолеты.

При свете дня разведчики не рискнули посетить и обследовать заросли акации. Если кто-то там затаился, подойти незамеченным не удастся.

За спиной всходило ослепительно-яркое солнце. Оно обещало зной.

— Спишь до девяти, — сказал Кормильцев как старший и достал из-за пазухи бинокль.

Донченко подложил под голову вещмешок с продуктами и боезапасом, уснул.

Степь звенела кузнечиками. Высоко в белесом небе над Полынной балкой парил орел, высматривая добычу. Он, конечно, видел двух пришельцев, залегших в полыни. А может, и кого-то еще…

35

Табеев Стан — селение старинное. Когда Тамерлан стирал с лица земли Золотую Орду, несколько татарских семей, предупрежденные туркменским купцом, ходившим с китайскими шелками в Московскую Русь, предупредил своих ордынских друзей: по кипчакской степи к Итилю движется конница великого хана центральной Азии, не сегодня-завтра она появится на её берегах и все предаст огню.

Поселившиеся здесь татарские бродники собрались на малый хурал. Пока рвали глотки — можно ли без повеления ордынского хана покидать насиженное место, а значит, и луговые пастбища и рыбные угодья, — из Сарая прискакал гонец. Он был весь изранен — чудом вырвался из полыхающей столицы, сообщил: войск у Тамерлана — как весной саранчи, они никого не щадят — ни детей, ни женщин, рубят всех и все, что может гореть, придают огню.

Бродники тут же погрузили на баркасы детей и жен, лошадей пустили вплавь. Оказалось — вовремя: вдогонку им уже летели стрелы.

Бродники не стали задерживаться на противоположной берегу: вода для завоевателей не преграда. Почти тремя столетиями раньше именно здесь форсировали великую реку тумены Батыя.

Как раньше половцы искали спасение от монгольских мечей и арканов, так теперь искали спасение от мечей и арканов могущественного Тамерлана потомки могущественных завоевателей.

Ордынские бродники нашли себе убежище в глухой каменистой степи. Слава Аллаху, Тамерлан не двинулся в южные степи, к теплому морю, а огненной бурей ворвался в Московскую Русь.

Сорванных с берегов Итиля золотоордынцев привел в каменную степь батыр Табей, лучший из бродников, прозванный за ум и практическую сметку «стопой Аллаха». Он указал место, отгороженное от внешнего мира каменной грядой так на Каменном Корже возник под солнцем и звездами Стан, впоследствии прозванный Табеевым.

Здесь, как свидетельствуют табеевцы, под спокойно плывущей луной Аллах отсчитывает время.

За многие годы кого только не прятал у себя Табеев Стан! Прятал сподвижников Разина и Пугачева, народников и большевиков, бежавших с каторги. В годы гражданской войны здесь отсиживались разбитые в боях казаки-повстанцы и офицеры Добровольческой армии, в Отечественную войну в одной из пещер, скрытно от немцев располагался пост ВНОС, по рации сообщавший в штаб Степного фронта о вражеских самолетах, пересекавших Каменный Корж.

Потом почти на полвека наступило затишье — не было надобности кого-либо прятать. За эти годы табеевцы вскладчину построили мечеть. Муллой стал бывший танкист, в прошлом военный советник в Сирийской армии Зарипов Ильдус Абдулович. Одно время он преподавал в Казанском танковом училище. Здесь, в Казани, капитан Зарипов познакомился со студенткой университета Дилярой Валеевой. Они поженились, а как муж уволился в запас, они уехали к ней на родину в Табеев Стан, где у неё многочисленная родня.

Еще в Сирии капитан Зарипов стал тайком — с согласия военного атташе посещать мечеть, досконально изучил Коран, эту мудрую книгу правоверных мусульман. Наизусть знал многие суры, и, прежде всего, первую, под названием «Корова» — самую объемную и, пожалуй, самую глубокую по мысли.

Сельчане, и, прежде всего родственники жены, настояли, чтобы он стал муллой. В медресе он успешно сдал экзамены, И вот уже четыре года он учит сельчан жить по Корану. К нему идут за утешением и советом, и каждый уходит от него с надеждой на доброту людей и благосклонность Аллаха.

О том, что в Табеевом Стане мулла бывший военный, Гюзель узнала от хозяйки, на квартире у которой они остановились. Они объяснили хозяйке, что приехали из Москвы для проведения научных исследований, показали ей паспорта и командировочные предписания.

Хозяйка, широколицая пожилая женщина с копной седых волос, смотреть документы не стала — поверила на слово. До выхода на пенсию она работала учительницей, звали её Рамзиля Газиевна.

— Я по глазам вижу, — сказала она, — вы люди без черных мыслей, но чем-то очень обеспокоены.

— Ездить опасно, — заметил Семен.

— Да, — подтвердила Рамзиля Газиевна, — шалят на дорогах. Могут и мотоцикл отобрать. Денег у вас, конечно, как в нашей степи лесов, но для нищего разбойника и вы добыча.

Гюзель, уже зная, где нашел себе пристанище Юрий Феофанович Панасенко, отправилась к нему на свидание.

Встретил её хозяин дома, средних лет кряжистый мужчина с темными обветренными скулами.

— А, москвичка! — воскликнул весело. — Прошу к столу.

— Вы знаете, что я москвичка?

— Мы знаем, что вы аспиранты и что в Мергеле вам уже стало скучно.

— У вас такая осведомленность…

— Так это же степь… И очень хорошо, что вы остановились у Рамзили Газиевны. Это моя учительница. А вы, насколько нам известно, изучаете растения.

— Верно! — Гюзель озарила хозяина дома милой улыбкой. Мы всего лишь два часа в этом оазисе…

— Вы правильно заметили — в оазисе! А оазис — это все друг у друга на виду. Так что прошу к столу, — повторил он приглашение.

Гюзель пришла, когда хозяева уже обедали. Стол стоял под шиферным навесом, увитым виноградными лозами. За столом три женщины — жена хозяина и две его взрослые дочери, очень похожие на мать, кареглазые, с ямочками на щеках.

Познакомив с женой и дочерьми и дав гостье съесть рассольник и плов, хозяин стал расспрашивать о Москве, но не о музеях и театрах, а всего лишь о мелкооптовых рынках — что, где, почем?

В Табеевом Стане хозяин дома держит лавчонку — торгует одеждой и обувью. Что-что, а московские рынки московская милиция знает. И лейтенант Давлетова хотя и не имела прямого отношения к работе рынков, но ей как розыскнику приходилось заниматься и «рыночниками».

Цены Гюзель знала приблизительно.

— Вы когда из Москвы? — наконец-то прямо спросил хозяин дома.

— Скоро два месяца…

— Понятно.

— О ценах вы поговорили бы с моей мамой, а со мной — разве что о травах. Травы — в русле моего научного интереса. У вас, говорят, гостит специалист, который о травах Каменного Коржа может прочитать целую лекцию. Мы и приехали, чтоб его послушать.

Хозяин с недоумением :

— Гостит? Это кто же?

— Панасенко. — Панасенко?

Наступила пауза.

— Да. Юрий Феофанович.

Подобной осведомленностью, несмотря на малый опыт, ей уже доводилось шокировать подследственных. Но то подследственные, а тут перед ней был добрый гостеприимный человек. По изумленному выражению его карих глаз она видела, что это он приютил Юрия Феофановича.

— Панасенко… Панасенко… А кто это говорит?

— Я.

— Вы с ним знакомы?

— Я знаю его жену. Людмилу Степановну.

Ах, как хорошо, что они догадались заехать в село Конь-Белый и встретиться с женой Юрия Феофановича. И хотя встреча была мимолетной и они представились как друзья Олега Данькина, с братом которого Юрий Феофанович работал на буровой, женщины сразу же нашли общий язык.

Гюзель предупредила, что Юрию Феофановичу угрожает опасность, и что они спешат в Табеев Стан предупредить её мужа.

Но если Людмила Степановна поверила легко, то укрыватель Юрия Феофановича — его звали Амир Батырович, — насторожился. Ведь тогда, при встрече с неизвестными мотоциклистами, которые внешне были похожи на цыганскую пару, в собаку наводила пистолет маленькая женщина.

Сходство с той женщиной, о которой ему рассказывал его друг Юрий, было в одном: и та, и эта, что сейчас стояла перед ним, миниатюрной комплекции.

Амир Батырович стал расспрашивать, где и как они познакомились с Олегом Данькиным. Как потом оказалось, Амир Батырович и Олег Данькин вместе начинали заниматься челночным бизнесом, ездили «Икарусом» в Стамбул — за кожаными куртками. Но Олег — человек широкой натуры — в том же Стамбуле не удержался от соблазна, заглянул в публичный дом и там случайно встретил свою бывшую сокурсницу по сельхозинституту Виолетту Глущенко. Здесь она работала вовсе не агрономом — обслуживала мужчин из бывшего соцлагеря / туркам уже не подходила по возрасту/. В институте она была неприступной, многие студенты мечтали с ней переспать, но, преподавателям не отказывала.

В чужой стране бывшая сокурсница отдалась бывшему сокурснику, спросив лишь предварительно, много ли у него «мани-мани». На сутки хватило.

Из Стамбула Олег вернулся ни с чем, а вот Амир Батырович привез четыре неподъемных тюка с куртками из кожзаменителя. Теперь Данькин довольствуется лишь бензовозом «Краз», который помог ему купить вернувшийся с Ямала ныне покойный брат, у Амира Батыровича — магазин. И то, что он тогда, несмотря на уговоры Олега, не соблазнился путанами, благодарит Аллаха — Аллах мудрый, все предусматривающий, хранитель семьи и супружеской верности.

— Значит… Как вас зовут? — спросил Амир Батырович.

— Гюзель.

— Значит. Гюзель, вы по делу не ко мне, а к Юрию Феофановичу?

— Да. Я могу его видеть?

— Сможете, но не сейчас.

— А когда?

— Завтра.

— Завтра может быть поздно.

— Тогда — вечером.

— Сейчас, — стояла на своем Гюзель.

— Его здесь нет.

По тому, как вел себя хозяин дома, она чувствовала, что Панасенко здесь и, по всей вероятности, слышит их разговор.

«Осторожничает, — подумала одобрительно.

— Так и быть, — сказала она, поднимаясь со стула. — Я приду вечером.

36

Она вернулась на квартиру, передала Семену разговор с Амиром Батыровичем.

— Ждать до вечера не стоит — сказал Семен. — Они убивают вечером, обычно в сумерки. Не будет исключения и в этот раз.

— Что же делать?

— Готовить засаду.

— Вдвоем и без оружия?

— С оружием и не вдвоем.

— Ты уже принял решение?

— Есть вариант.

— Слушаю.

— Как ты считаешь, кто в этом селении самый авторитетный человек?

— Мулла.

— Тебе надо с ним встретиться.

— И что я скажу?

— Ты ему откроешься.

— Я скажу, что я лейтенант милиции?

— Да. Более того, скажешь, зачем мы здесь. И обязательно напомни, что Усманова Рустама Хариповича, жителя Табеева Стана, убили эти изверги, которые сейчас охотятся за Юрием Феофановичем.

Рамзиля Газиевна удивилась, что Гюзель, аспирантка медицинской академии и наверняка далекая от Аллаха, вдруг спросила, есть ли кто в мечети?

— Скоро вечерний намаз, — сказала хозяйка и вдруг поинтересовалась: Твой муж разве правоверный?

— Он православный, а мне требуется совет уважаемого муллы.

— Он там.

При входе в мечеть Гюзель, как принято, сняла обувь — изрядно избитые на острых камнях кеды, тихо прошла в прохладное здание. Здесь приятно пахло степными травами. В верхнее окошко пробивался закатный луч солнца.

Навстречу ей в длинной одежде с зеленым поясом вышел высокий белобородый человек, ещё не старик, но уже в летах.

— Здравствуйте, отец!

— Здравствуй, дочка. Лицо мне твое незнакомо. Ты к родственникам приехала или к друзьям?

— К друзьям,

— Издалека?

— Из Москвы. А друзья — это вы, отец. И привело меня к вам срочное и важное дело.

— Тогда пройдем, — и мулла жестом руки показал на высокую боковую дверь.

В комнате с высоким сводчатым потолком, освещенным лучами закатного солнца, почти не было никакого убранства: стол под белой скатертью, несколько стульев, и на отдельном столике около стены — Коран на зеленой скатерти.

— И что же это за дело? — Мулла сел на один из стульев, показал на стул рядом с собой: — Садись.

— Спасибо, — поблагодарила Гюзель, но продолжала стоять. — Я лейтенант милиции Гюзель Давлетова. Со мной мой муж и мой начальник капитан Федеральной службы безопасности Полунин. Подробную справку о нас вам могут дать в Москве. А сейчас поверьте на слово.

— Верю.

— В вашем селении проживал рабочий буровой Усманов Рустам Харипович.

— Да, это мой племянник.

— В марте, а точнее, шестого марта его убили, — продолжала Гюзель.

— Да, я знаю, — подтвердил мулла, перебирая четки. — Будь прокляты убийцы. Аллах их покарает.

— Но с вашей помощью, отец.

— О, если бы! — Мулла опустил на колени четки, перед собой молитвенно сложил ладони.

— Те, — продолжала Гюзель, — кто убил вашего племянника, готовят очередное убийство, но уже в Табеевом Стане.

— Страшные слова изрекаешь, дочка.

— Такая у меня работа, отец. — А убивать они будут товарища вашего покойного племянника.

— Кто он, этот человек?

— Панасенко Юрий Феофанович.

— Знаю такого.

— Я попыталась с ним встретиться, чтобы его предупредить. Но его друг, Амир Батырович, меня к нему не подпустил.

— Амир Батырович — хороший человек.

— Очень хороший, — согласилась Гюзель. — Однажды убийцы попытались Юрия Феофановича умертвить.

— Знаю.

— Поэтому, отец, второй раз они уже не промахнутся.

— Но Амир не позволит, — твердо сказал мулла и ещё тверже добавил: Он их убьет. Он ищет убийц, убивших его двоюродного брата.

— Амир Батырович его брат?

— Да. Он поклялся на Коране найти и предать их черные души ибрису.

— Но, отец! Они нам нужны живые! За ними числится не одно убийство. Не исключено, что это банда. Вот уже почти полгода она терроризируют весь Каменный Корж.

— Это так, — кивнул мулла.

— Вы согласны нам помочь поймать их живыми?

— Аллах не только милосердный, но и справедливый, — сказал мулла, подтверждая свое согласие.

Время торопило. А медлительность муллы, эти его четки, его продолжительные паузы отнимали, как считала Гюзель, дорогие минуты.

Он предстал перед ней меланхоликом. Знала бы она, что он был офицером, танкистом, военным советником в братской армии, которая только ещё училась воевать, вот удивилась бы! И ни за что б она не поверила, что он был невольным участником боевых действий в семидневной войне, видел, как отступала армия, бросая ещё не тронутую огнем боевую технику, видел, как по пыльной знойной дороге бежали спешенные танкисты, когда нужно было уводить с собой мощные неуязвимые машины, видел, как вражеские танки обгоняли паникующих, чтоб пленить как можно больше не только техники, но и людей.

Гюзель была бы приятно удивлена, если б узнала, как на Голландских высотах совершил подвиг капитан Зарипов, вот — этот самый больно уж медлительный мулла.

… Капитан чуть ли не за рукав выхватил из толпы бегущих знакомого механика-водителя, приказал ему вернуться к своему танку, брошенному на дороге, а сам занял место наводчика. Уже через минуту пылал израильский танк, за ним второй, третий.

Сирийские танкисты бросились к своим машинам, открыли стрельбу по отступающему противнику…

Ничего этого Гюзель не знала, и замедленные действия муллы расценила как нерешительность — не рискованно ли содействовать этой маленькой женщине, назвавшейся лейтенантом, и её мужу-начальнику, который якобы капитан ФСБ?

— Прошу вас с мужем быть у меня через полчаса, — сказал мулла и бросил в карман янтарные четки.

Он вывел гостью из мечети, показал на кирпичный домик за серым каменным забором.

— Мой дом. Прошу не опаздывать.

«Только б вы не опоздали», — подумала Гюзель, видя, какой он медлительный.

Она надеялась, что в доме муллы они познакомятся с Юрием Феофановичем. Но его почему-то на встречу не пригласили, зато был Амир Батырович и ещё пять мужчин, согласившихся оказать москвичам содействие.

Первое, о чем Семена спросил мулла:

— Какое при вас оружие?

— Никакого, — ответил Семен, — По легенде мы аспиранты.

— Понятно… Оружие найдется. А план засады обсудим сообща.

37

— Звонила аспирантка.

— И что сказала?

— Опять едут собирать гербарий.

— Так и сказала: «Опять»?

— Да.

— Что ещё сказала?

— Сказала, что намереваются ехать в гости к её родственникам или землякам, словом, в татарское селение.

— В Табеев Стан?

— Кажется, да.

Ишутин и Полунин условились; если в разговоре будет фраза «Едем собирать гербарий», значит, напали на след убийц, а если будет слово «опять», надо Павлу Петровичу бросать все дела и спешить к Полунину.

Элла Юрьевна уже привыкла, что мужу звонят в любое время суток, её только смущало, что звонки участились из Мергеля — от смазливой татарки. Может, Семен, аспирант Полунин, ей не муж вовсе? А, скажем, нанятый мужем охранник сопровождает его любовницу? Она по секрету узнала, что так практикует губернатор одной области среднерусской полосы.

И жена, накрутившая себя подозрениями, хотела было слукавить, смолчать, что аспиранты едут к своим родственникам или землякам, а как называется это татарское селение, она не знает, хотя слышала, как аспирантке кто-то подсказывал: «Табеев Стан». Слукавить не рискнула — во избежание семейного скандала.

Глядя на мужа, поняла, он сейчас же отправится в это самое дальнее селение Каменского района.

Но Павел Петрович принял ошибочное решение — сначала выехал в Мергель: а вдруг аспиранты ещё там?

Прежде чем отправиться в дорогу, он загнал своего «Форда» в бокс, ключ от которого был только у него. Из подполу достал два автомата и ручной пулемет Калашникова, десять магазинов с патронами и четыре кассеты к пулемету. На всякий случай прихватил пару гранат.

Теперь они все трое будут прилично вооружены. Ведь террористы тоже не с голыми руками: стреляли они если не из газовых пистолетов / все-таки это шумное оружие/, а, видимо, из пневматических — ампулами с 0В.

У Ишутина ещё свежи были в памяти воспоминания о службе на границе. Нарушитель выстрелил в овчарку, которую держал на поводке ефрейтор Панко. Очевидец, напарник ефрейтора, рядовой Авдотьин рассказывал: из куста раздался щелчок, будто напильником ударили по лезвию топора, — и пограничник и его собака упали замертво.

Заряд попал в камень, но мгновенно поразил две цели, хотя человек и собака были на расстоянии вытянутого поводка.

Буровики погибали тоже от аэрозоля. Это уже было установлено точно. Как не дать себя поразить? Стрелять с большого расстояния — нельзя: террористов нужно брать живьем. А они к себе не подпустят. Успех сулил только один способ — внезапность. Но кто готов нападать, готов и обороняться.

Решив, что на месте будет виднее, Павел Петрович сложил оружие в багажник. При себе оставил Кольт, с которым почти никогда не расставался.

В Мергеле аспирантов не оказалось. У Козинских дома была хозяйка — за сараем у старых абрикос окучивала картошку. Издали завидев хозяйку в голубенькой кофточке, Ишутин выскочил из машины и быстрым шагом прямо через грядки направился к ней.

— Здравствуй, Маруся!

— Здравствуйте, Павел Петрович.

— Что — у ваших аспирантов опять с транспортом не лады? Кстати, что-то я их не вижу.

— А они уехали.

— На неисправном мотоцикле?

Ишутин изобразил на лице недоумение.

— Мотоцикл исправный, а вот бензобак оказался дырявый — весь бензин вытек. Двор провонялся. Как на бензоколонке.

— И они уехали без горючего?

— Почему? Я одолжила. Нашла у Мити.

— У Мити есть мотоцикл?

— А вы разве не знали?

— Откуда?

— И что за транспорт?

— «Ява».

— Может, Митя знает, куда укатили аспиранты?

— Он сам куда-то умотал.

— На мотоцикле?

— На велосипеде. И это с такой раной…

— Он дрался?

— Не без того. Из-за потаскухи. — И оскорбленная Маруся пустилась в словеса. — У него тут завелась одна. Люди видели. Да и я догадываюсь, что видела и ваша аспирантка… Она мне по секрету…

— Ну да?

Он не верил, что Гюзель, лейтенант милиции, опустится до женских сплетен. Но возражать Марусе не стал: по секрету, так по секрету. Значит, нашли общий язык.

«Но куда же они все-таки укатили?» Было бы опрометчиво — уточнять. Но — уточнить стоило. Степь широкая, и дороги от Мергеля расходятся на все четыре стороны. И одна из них ведет в Табеев Стан. Это селение назвала жена, но она не уверена, что услышала точно. А Табеев Стан ой как далеко!

Ишутин притворно вздохнул, попробовал на зуб сорванный с ветки зеленоватый абрикос.

— Мне так нужен мой мотоцикл, — сказал как бы про себя. — Техосмотр некстати…

Маруся была не прочь выручить знакомого «нового русского» — а вдруг и он когда-либо пригодится?

— Гюзель что-то сестре говорила…

— А сестра — где?

— У матери.

— Может, съездим, спросим?

— Спросим, — тут же согласилась Маруся. — Только я дверь примкну.

Дом она закрыла на висячий замок, ключ положила под коврик.

— Вот так и квартиры обворовывают, — заметил Ишутин.

— А мы не Березовские — брать у нас нечего.

— И то верно.

Сестра на солнцепеке стирала белье, увидев подъехавший «Форд», выпрямилась, заправила в юбку рваную под мышками кофту.

Ничего вразумительного, куда направились аспиранты, она не сказала.

— Был Митька. Вон велосипед бросил, — показала кивком головы, повязанной цветастой косынкой. — Может, он что знает. Аспиранты вроде собирались на тринадцатую буровую. Сейчас там самое время заготовки листа ежевики.

Услышав о Мите, что он тут был и куда-то сплыл, Маруся мотнулась в сарай, обозленная выскочила оттуда.

— Ну и гадина! — крикнула свирепо. — Схватил мотоцикл… Это к ней, своей потаскухе! Он доездится. Цыгане его дорежут…

Из гневной Марусиной речи Ишутин понял, что Митя несмотря на серьезную рану, удрал на мотоцикле к своей таинственной любовнице, а любовница или сама цыганка, или связана с цыганами.

Уже по дороге на тринадцатую до него дошло: «Эврика! Две женщины в каменской гостинице, путешествующие на мотоцикле «Ява». Оставили в номере окровавленный бинт. Приехали поздно вечером, уехали рано утром».

«А Митя-то ранен… Не мог ли он переодеться женщиной?’. И — мысль строго рациональная: «Но когда это было?» Так, размышляя, Ишутин свернул с дороги, но к буровой подъезжать не стал. Ему было известно, где-то здесь, поблизости, радиомаячок. На каком участке пути пеленгатор, знают те, кто его устанавливал. Если мотоцикл запеленгуют, через полчаса кто-то из четверки «героев Чечни» будет здесь, станут выяснять, что ты тут забыл. Знакомым они объясняют, что здесь, в районе пещер, плодятся агрессивно-ядовитые змеи, их нерестилище.

Это было так и не так. Тайну не разгадал даже он, Ишутин. Хотя один из четверых, а именно бывший прапорщик Корецкий, уже работал на него, разумеется, за приличное вознаграждение.

У тринадцатой никого не было. Ишутин объехал все лощинки. Нашел кусты ежевики. Лист был свежий и ягода вот-вот поспеет. Были бы аспиранты здесь, он бы их нашел.

С той минуты, как он увидел гневливое лицо Маруси и встретился с её сестрой, он думал о Мите.

«Неужели оборотень?»

Мите он доверял и уже намеревался сделать его своим информатором, за важные новости ставил магарыч, объясняя свой великодушный жест якобы тем, что ему надо все знать о своих конкурентах. Митя любил выпить и потому для «нового русского» старался, не скрывал своего понимания: какой бизнесмен обходится без осведомителей?

«А не порулил ли он в Полынную балку? Не подбросят ли ему цыганку с неба?»

38

Пока Ишутин искал своих аспирантов, капитаны ФСБ Кормильцев и Донченко изучали местность, прилегающую к этой самой Полынной балке. Убедившись, что в посадке никого, они вышли на дорогу.

Да, это была взлетно-посадочная полоса, замаскированная под шоссейку. В архиве ЦУКАСа/ Центрального управления капитального аэродромного строительства/ по просьбе полковника Гладкова был найден акт о приеме объекта ,№ 625 с координатами Полынной балки.

Отсюда, из засады, как уже было установлено и без архива, вылетали истребители на перехват самолетов-нарушителей. Когда надобность в подобных засадах отпала, здесь, с учебной целью, приземлялись легкие транспортные самолеты: тогда работал дальний и ближний привод — по ним выходили на посадку.

— Ориентируемся на местности, — говорил Кормильцев, намечая порядок действия. — Я иду в створе ВПП на юг , ты — на север.

— Что ищем?

— Приводы, или что от них осталось.

— А найдем ли? Прошло-то лет сорок.

— Не будем пессимистами.

— Согласен.

За покатым холмом шоссейка сворачивала круто влево и терялась где-то в суходоле. Кормильцев выбрался на гребень высоты, кроме нагромождения камней, ничего особенного не заметил.

Донченко, с предосторожностями шагавший в створе ВПП на север, уже через полтора километра наткнулся на след резинового колеса. Собственно, самого следа как такого не было. Был камень, точнее, каменная площадка, а на камне расплющенная ящерица. Рисунок протектора принадлежал мотоциклетному колесу. А ещё — в двадцати метрах дальше — окурок сигареты.

Потом, сколько Донченко не продвигался вперед, попадались только редкие кусты полыни и камень, камень, камень… Каменистые холмы до самого горизонта и лишь на спуске в Полынную балку уже знакомая посадка белой акации — зеленая полоса среди серого однообразия.

Офицеры вернулись в исходное положение — на ВПП. Донченко показал окурок. Вдвоем вернулись на место находки.

— Окурок могло принести ветром, — сказал Кормильцев. — А вот раздавленная ящерица… Раздавили дня четыре назад. И окурку — столько же… Итак, что было четыре дня назад?

Донченко вслух произнес то, что знал и Кормильцев:

— Три ночи назад, по свидетельству местного участкового, взлетал спортивный самолет.

— О! — Кормильцев поднял вверх указательный палец. — А что далеко от дороги в створе с ВПП может делать мотоциклист?

— Спросить бы мотоциклиста.

— Правильно. А мы подумаем… Думаем и — закусываем. Из глубокого кармана милицейских бриджей Кормильцев достал ржаной сухарь, разломил пополам.

— Попить бы, — высказал свое желание Донченко.

— В жару пить вредно, — иронично напомнил Кормильцев. — Солнце только-только вскарабкалось в зенит.

Была уверенность: до ночи здесь никто не появится, а задерживаться около ВПП, — значит, себя демаскировать: вокруг, насколько видел глаз, хотя и пустыня, но каменистая — немало расщелин, по которым можно незаметно подойти и затаиться. Не исследовав придорожные расщелины, отлучаться было нельзя, нельзя было оставлять этот участок без присмотра, иначе тогда не чекисты устроят засаду, а чекистам.

Предчувствие опасности не оказалось напрасным. Уже ближе к вечеру, когда Кормильцев обозревал в бинокль склоны дальнего холма, освещенные лучами заходящего солнца, Донченко схватил товарища за руку:

— Гляди!

На самой кромке горизонта размером с муравья появилась черная точка. Она приближалась, теряясь в распадках. И вот уже заметно, что это мотоцикл. Сколько на нем седоков, разглядеть трудно даже в бинокль — далеко. Мотоцикл нырнул в глубокий распадок и долго не появлялся, а выскочил чуть ли не за сто метров от ВПП.

Поднимать голову, чтоб хорошенько разглядеть, было бы неразумно: вблизи над камнями любое движение бросалось в глаза, если, конечно, мотоциклист взглядом не прирос к дороге. А если он не один? Обычно сзади сидящий обозревает обочины. Хотелось верить, что мотоциклист случайный путник — проскочит мимо и скроется за горизонтом.

В мелкой выемке офицеры лежали на спине, прислушиваясь к нарастающему стуку мотоциклетного двигателя. И вот послышалось, как мотоциклист сбросил «газ». Колеса зашипели по гравию.

Кормильцев, отложив бинокль и не приподымая плечи, расстегнул кобуру.

Но мотоцикл не остановился на обочине, преодолев придорожную насыпь, свернул в посадку.

Кормильцев приподнял голову, увидел мотоцикл сзади: седоков было двое, за рулем — сухонький, плосколицый смуглый мужчина, в каске. Сзади сидящий вроде женщина, пышные черные волосы, подвязанные тесьмой.

Кормильцев приподнялся. Да, сзади сидела женщина, юбка подобрана, на ногах — босоножки.

Как только мотоциклисты углубились в посадку, офицеры стали отползать подальше от дороги: здесь при выезде на шоссейку их могут легко обнаружить. Хорошо, что отползли своевременно. Мотоциклисты в посадке задерживались недолго — минут пятнадцать, не больше. Обратно вырулили на шоссейку и, набирая скорость, умчались в направлении Барановки.

— Слушай! — воскликнул Донченко. — А не этих ли умельцев мы ждем с неба?

— По приметам, вроде они, — согласился Кормильцев. — Но что им делать здесь да ещё среди бела дня?

— А вот что… Пойдем по их следу — узнаем.

Донченко внимательно пошарил взглядом по горизонту — не появится ещё какой-либо транспорт? — первым пересек шоссейку, углубился в посадку.

Оба пришли к выводу: в посадку мотоциклисты свернули не для праздного времяпрепровождения, за пятнадцать минут, если они занимались любовью, как принято говорить на Западе, им никак не справиться. Хотя… А зачем тогда было спешить?

Закусывали? В пыльной и душной посадке? Вряд ли. Ближе к Барановке у самой дороги есть родничок. Там, в тени высокой скалы, обычно останавливаются путники, чтобы отдохнуть и перекусить.

Просто так в этой знойной степи без надобности не задерживаются стремятся как можно быстрее преодолеть это не полюбившееся богу место.

Пошли по следу. След привел в расщелину. А в расщелине заложенная камнями брезентовая сумка, до белизны выгоревшая на солнце.

— По моему разумению, когда-то в таких ранцах носили парашюты, сказал Кормильцев.

В сумке был не парашют, а три фонаря — с разными стеклами: красным, желтым и зеленым, бухта тонкого двойного провода и двенадцатиамперный аккумулятор.

— Вроде как светофор, — хмыкнул Донченко. При тщательном рассмотрении оказалось: все три фонаря соединены между собой с интервалами примерно двести метров.

— Какая длина полосы? — спрашивал Кормильцев.

— Около километра, — отвечал товарищ.

— Отсюда следует, — рассуждал Кормильцев. — Ночью здесь кто-то будет устанавливать сигнальные огни. Надеюсь, мы не опоздали. Будем ждать ночи.

— Тогда надо выйти на связь, — предложил Донченко.

— Надо, — согласился Кормильцев. — Возвращаемся к машине.

Рация была в «уазике». А солнце уже катилось к вечеру — окунулось в оранжевую дымку. Расстояние до машины хоть и небольшое — три километра, но по меркам каменистого бездорожья это полтора часа хотьбы туда да полтора обратно — уже будет темно.

Луна зайдет после двенадцати ночи. Значит, самолет совершит посадку до двенадцати, сразу, как только потемнеет.

Оба согласились, что в таких рассуждениях логики было мало. Кто же рискнет вылетать засветло? От Северного Кавказа лету самое малое полтора часа. Хотя в степи и не густо населенных пунктов, но есть дороги, а, на дорогах-машины. Заметят.

— А много мы замечали самолетов и вертолетов, когда добирались сюда?

Донченко умел ставить вопросы как психолог. Кормильцев отвечал как аналитик:

— У простого обывателя при виде самолета малых размеров, притом низколетящего, в голове уже готовое стереотипное умозаключение: местное начальство, ГАИ, скорая медицинская помощь, пожарный надзор, да мало ли кто летит, экономя время? И вряд ли до кого дойдет, что это направляются на свой разбойный промысел бандюги-террористы. Логично? — Логично, — не оспаривал своего товарища Донченко.

Уже в сумерки они добрались до «уазика». Кузов за день так накалился, что в салоне каждая деталь, казалось, обжигала пальцы.

— Вызывай Ишутина.

Донченко включил рацию. Но на табло ни одна лампочка не загорелась.

— Мы же проверяли… Может, попытаемся с помощью автомобильного аккумулятора?

— А реостат?

Это был первый досадный промах. Не рискнули пользоваться рацией ГАИ, так как она легко прослушивается кем угодно. Выбрали артиллерийскую как весьма надежную. И вот — такой казус…

— Берешь свою технику — проверяй, берешь чужую — проверяй трижды. Кормильцев напомнил наставление своего первого инструктора, когда ещё служил в — армейской разведке.

В Афганистане ему несколько раз доводилось действовать в составе диверсионной группы. При нем была только голова да конкретное задание. И там уже по ходу дела приходилось работать всеми образцами стрелкового оружия, какое попадалось под руку. Но всегда как спасительная соломинка была рация.

Сейчас эта спасительная соломинка подвела. Что случилось? Беглый осмотр ничего не дал. Был бы впереди целый день и за день что-то придумали бы.

Ишутин ждал сигнала и, его точно такая же рация стояла в салоне «Форда» , настроенная на волну двух капитанов.

Кормильцев и Донченко это знали и знали, что Ишутин регулярно докладывал в Москву оперативную обстановку. Так, и не связавшись с Ишутиным, но, боясь упустить самолет, офицеры вернулись в Полынную балку, в этот раз, не забыв захватить с собой флягу с крепким чаем — неизвестно как долго доведется ждать гостей с неба.

39

Они ждали их с неба, а они появились на дороге. Солнце уже село, и мутный багровый закат, предвестник песчаной бури, давил на холмы, как будто разливал по неровностям местности расплавленный металл.

Не будучи старожилами здешних мест, капитаны Кормильцев и Донченко не могли знать, что такие закаты это предвестники бури. Знают пастухи, они свои стада загоняют под деревья или же в пещеры, которых на Каменном Корже предостаточно.

Буря, случается, длится и трое суток и пять, а то и целую неделю. Тот, кто перед бурей спешил в Полынную балку, знал особенности местной погоды. Пока солнце будет скрыто в тучах летящего песка, можно, забравшись в укромное место, спокойно собирать изделия, не опасаясь, что кто-то на тебя наткнется.

Когда из-за бугра выполз тяжелогруженный фургон и стал заруливать в посадку, капитаны разглядели: в кабине — трое.

— Это такие дальнобойщики? — с презрением спросил Донченко.

— Вроде, да.

— А не проверить ли нам документики?

— Толку-то… У них они наверняка в порядке. А вот груз…

— Груз проверять не будем, — сказал Донченко. — Ствол не обнажишь. Не успеем.

— Тогда подождем.

Ждать пришлось недолго. Приехавшие стали фонариками ощупывать посадку. Потом один вернулся к фургону, двое направились в ближайшую пещеру.

В этой пещере: капитаны побывали днем: в ней они обнаружили следы рабочей обуви и пятна масел. Здесь что-то собирали, не исключено, что узлы двигателя.

Из укрытия чекистам была видна задняя дверь фургона, она четко белела на фоне темной посадки. Что там, за этой дверью?

Люди, скрывшиеся в пещере, словно забыли о фургоне. Можно было подобраться, разглядеть грузовик поближе, а если на нем есть номера, то и запомнить. Номера, конечно, есть, ведь фургон следовал по трассе, и любой гаишник, завидев машину без номеров, наверняка бы остановил.

— Проверим? — шепнул Донченок.

— Не схлопотать бы пулю, — предостерег товарища Кормильцев. — Кто-то из них или все трое — при оружии.

Медленно тянулись минуты. Время перевалило за полночь. Небо стало черным. Звезды исчезли.

Обычно ночью в степи становится прохладно. Сейчас же прохлады не чувствовалось вовсе. Ветер, тянувший с юго-востока, был сухим и теплым.

К фургону никто не подходил и никто не отходил. Не выжидать же до рассвета?

Кормильцев прикинул: можно ещё повременить — темнота ночи позволяет. Но перед рассветом, чтоб не быть обнаруженными, придется отползти подальше от посадки, а может, и вернуться к «Уазику», там устроить себе дневку, а потом вылазку повторить.

— И все-таки номер машины зарисовать не мешает, — шепнул Донченко.

— Не мешает.

— Тогда меня прикрой.

Донченко по-пластунски подполз к грузовику, прочесть номер без подсветки удалось прочесть на ощупь. Номер был старый, такие уже не выдаются, и он свидетельствовал, что грузовик принадлежал какому-то предприятию Ставропольского края.

Донченко собрался уже было отползать, и в этот момент из пещеры вышли двое: один остался помочиться, второй направился к кабине. Кого-то окликнул. Открылась дверца. На землю спрыгнул человек, в руках у него была тяжелая сумка, по всей видимости, с инструментом.

Значит, фургон привели не трое, а четверо. Двое с тяжелой сумкой направились в пещеру, а тот, кто только что помочился, вышел на шоссейку, включил фонарик, направил его в степь, несколько раз мигнул — зеленый луч скользнул по камням, по шоссейке, и так — несколько раз.

Свет фонаря заметил и Кормильцев. Более того, он заметил, как вдалеке, на гребне высоты, не видимой во мраке, мигнула фарами автомашина.

И Донченко, перед тем, как отползти, рискнул заглянуть в кабину. В замке оказался ключ зажигания. Он его выдернул, захватил с собой. Спустя несколько минут был уже в укрытии.

Он был радостно возбужден: не напрасно сползал! И Кормильцев, чтоб охладить его пыл, не без сарказма заметил:

— Он тебе чуть ли на голову не нассал…

— Чуть, Костя, не считается…

— Тихо!

По шоссейке без огней приближалась ещё одна тяжелогруженая машина. Ее встречал человек с фонариком. Это был тоже фургон с белым металлическим кузовом. Фургон зарулил в посадку, стал рядом с первым.

Из кабины вышли трое, направились в пещеру. Итого получалось: шесть или семь человек. На двоих — многовато. Но так как это были офицеры, ходившие по тылам противника в Афганистане и Чечне, выполнявшие задания в составе армейских спецподразделений, то они посчитали: двое против семерых — в самый раз, если учесть, что на стороне двоих внезапность.

Кормильцев и Донченко покинули укрытие, откуда было удобно отходить в балку. Но сейчас об отходе уже нечего было и думать — перед ними был объект, ради которого они столько прошли километров.

Жалели об оружии — автоматы оставили в балке, в расщелине скалы, куда предполагалось отойти и укрыться. Но возвращаться за оружием — значит, упустить момент. На первый случай под рукой были Макаровы.

Теперь они вдвоем уползли в посадку, залегли у первого фургона. Сюда четко доносился говор. Это были вовсе не чеченцы. Знакомыми были только некоторые слова.

Затаив дыхание, офицеры лежали, прислушивались к гортанному, судя по произношению, кавказскому говору. Лезгины? Кумыки? На Северном Кавказе народов больше, чем во всей остальной России.

Похоже, дагестанцы… Вперемежку с кавказской, гортанной слышалась и русская речь, вроде как рязанская:

— Подождем. В той машине … освещение…

Из обрывков слов и фраз чекисты поняли, что здесь ждут третью машину, в которой, по всей вероятности, находится передвижная электростанция. С прибытием такой машины и людей, конечно, прибавиться. Тогда будет иное соотношение сил и, естественно, не в пользу чекистов.

Нужно поторапливаться, а время — будто остановилось. Сквозь нарастающий шум листвы уже прорывался отдаленный гул мотора. Оба понимали, что это обманный звук. По опыту они знали, что нервное напряжение нередко рождает галлюцинации, при нарастающем ветре работу дизеля если и услышишь, то разве что за сотню метров.

Это понимание заставляло всячески напрягать слух. Обнадеживало то, что рядом были живые люди и тоже наделены слухом — тихо работающий дизель могут не сразу услышать.

В темной посадке — что в темном подвале: без фонаря — как слепой: все нужно сделать наощупь.

По исчезнувшим голосам можно было догадаться: люди удалились в пещеру.

Выдержав паузу, Донченко оторвался от земли, поднялся в кабину, в которой час назад побывал. Достал ключ зажигания, стал нащупывать гнездо, и вдруг — голос:

— Ахмед, это ты?..

Голос оборвался. Молчание. Никакого ответа. Донченко догадался: Костя кому-то заткнул рот. У кабины — возня. Пауза. Посадка под напором нарастающего ветра издает шум, напоминающий шум прибоя.

Ключ наконец-то находит гнездо. С поворотом ключа засветилась панель. Теперь уже чуточку видно, как Костя заталкивает в кабину чье-то обмякшее тело, устраивает рядом с собой.

Еще поворот ключа — утробно зарокотал двигатель. Выждав несколько секунд, Донченко включил первую скорость, левая нога привычно мягко отпустила сцепление, и тяжелогруженный фургон, раздвигая невидимые в темноте ветки, выбирается из купы густых деревьев на открытую площадку. Машина не идет, а ползет, переваливает через неглубокий ров, покачиваясь, выползает на шоссейку.

Спокойно далеко отъехать им не дали. По металлическому кузову застучали пули. По оглушительно бодрому звуку выстрелов нетрудно было догадаться, что били из Калашникова. Брызнули осколки стекла заднего вида.

— Ничего! Не задели бы баллоны, — сквозь нарастающий гул двигателя выкрикнул Кормильцев.

Донченко, не отрывая взгляда от черной во мраке шоссейки, весело ответил:

— Не заденут! Ты брызговики видел?

— Откуда?

— А я — видел. Лежал там. На резине — стальные пластины. Кто-то умный надоумил. Мол, если будут стрелять вдогонку…

— Уже стреляют.

— Это они кузов портят… Нехорошо.

Вдогонку дали ещё несколько очередей. Попали или нет — видно будет потом, но, несомненно, одно: кузов из гофрированного дюраля уже безнадежно испорчен.

Камаз катился под уклон, набирая скорость. Позади все дальше и дальше оставалась Полынная балка, а с ней и взятый в областном управлении ГАИ милицейский «Уазик». До утра его вряд ли кто обнаружит, но там оставалась, хотя и неработающая, рация. Умелец ею сможет воспользоваться.

— Воспользуются машиной, — отозвался Донченко: оба думали об одном и том же. — Но вряд ли. Наш «Уазик» ещё найти надо. А пока они глядят нам вслед, локти кусают.

— И матерятся, — смеялся Кормильцев, не обращая внимание, что рядом, затиснутый с обеих сторон крепкими тренированными телами живой трофей и , если очнулся, уже все слышит.

— Представляешь?

— Представляю.

— Включи дальний.

— Рано. Еще один гребень перевалим, выйдем на прямую на Барановку.

Местность они знали по карте. Прежде чем отправиться на Каменный Корж, этот самый Каменный Корж исползали взглядами по бумаге, как бывало ползали в Афгане. Тогда им, молодым лейтенантам, казалось, что топографическую карту, сдобренную снимками со спутника, они умели читать, как слепой читает книгу, набранную по системе Брайля, — быстро и безошибочно. У слепого главный инструмент — пальцы, у разведчика — глаза.

Но однажды — это было тоже в Афганистане — Кормильцев, изучая карту, наткнулся на редчайший топографический знак, который не встречался ни в одном учебнике по военной топографии. Уже в Москве он узнал, что таким редчайшим знаком обозначают строение под названием субурган, а каково его назначение, так никто толком и не объяснил.

И вот сейчас, выкрав с загадочным грузом тяжеловесный фургон и уходя от погони, друзья по привычке обшаривали кабину — в основном это делал Кормильцев, — он и наткнулся на картинку размером с тетрадный лист, приклеенную на ветровое стекло справа внизу. Обычно на этом месте грузинские водители помещают портрет Сталина. Может, если взглянуть снаружи, там действительно был портрет вождя, но глядя на лист со стороны кабины. Кормильцев вдруг увидел изображение субургана.

— Ты понимаешь, что это значит? — согнутым пальцем он постучал по картинке.

— А как же! — охотно отозвался Донченко. — Люди Хаттаба. Это их условный знак.

При слове «Хаттаб» пленник, оглушенный Кормильцевым, вздрогнул, открыл глаза, но так как руки его были за спиной и в наручниках, он попытался головой боднуть водителя. Кормильцев, все время помня о своем подопечном, мгновенно схватил его сзади за шею, болевым приемом заставил сидеть спокойно.

— Кто будешь? — по-чеченски спросил Донченко.

— Шакал, — ответил незнакомец по-русски. — Молодец! Значит, понимаешь, — продолжал допытываться Донченко. — Что за груз?

Незнакомец с угрозой:

— Вы умрете, менты…

Оказывается, он уже разглядел, что за форма на его похитителях. А так как они говорили на чистейшем русском языке, притом без местного акцента, он, видимо, уже понял, с кем имеет дело. И ещё он понял, что это не простые менты, коль выследили и угнали машину с грузом, за который наличными уплачено не одну сотню тысяч долларов.

Грузовик грохотал по разбитой бетонке. Впереди уже были видны огни Барановки. На северо-востоке небо чуть заметно посветлело.

На въезде в Барановку на обочине стояла легковая машина, на дороге человек с поднятой рукой.

Донченко включил фары. Они оба одновременно узнали человека. Да, собственно, ничего неожиданного ни для кого не было. Встреча, как и намечалось, должна была произойти в Барановке, только они рассчитывали появиться ещё вечером на милицейском «Уазике». Всю ночь заставили человека дежурить, чтоб не прозевать транспорт из Полынной балки.

Кормильцев соскочил с подножки, торжественно крикнул:

— Павел Петрович!

Удивленный Ишутин быстро-быстро заморгал ресницами.

— А где ваш «Уазик»?

— Там, — неопределенно махнул рукой Кормильцев. — Давно ждете?

— С вечера. А фургон откуда?

— Трофей.

— Боюсь, что этот трофей у вас попытаются отнять.

— Что так?

— Я тут запеленговал случайно чьи-то переговоры… Понял, что за вами уже охотятся.

— Так скоро?

— В этой степи, товарищи, все делается скоро… Если ваша рация была на приеме…

— Наша рация, Павел Петрович, нас подвела. А если честно, мы сами себя…

— Это я ещё днем понял… Доложил Николаю Николаевичу.

— И что он?

— Приказал, как только вас разыщу, пробиваться к трассе.

— А мы без оружия.

— Я захватил с собой.

40

Уже при знакомстве — на совещании — капитан Полунин оценил организаторские способности муллы Ильдаса Абдуловича Зарипова. Совещание проходило в его большом каменном доме под монотонный гул вентилятора, прикрепленного к потолку.

На совещании присутствовали семь мужчин и одна женщина. Этой женщиной была Гюзель Давлетова. Она присутствовала не потому что блестяще владела татарским — своим родным наряду с русским — и могла капитану Полунину служить переводчиком, а потому что представляла собой МВД.

Перед совещанием мулла было сказал ей:

— Отдохни, дочка. Это сугубо мужское дело.

На что Гюзель с достоинством ответила: — Это моя служба, отец.

Мулла развел руками:

— Если Аллах не против…

— Аллах не против, отец. Коран, как вам хорошо известно, не запрещает женщине противостоять злу, помогать мужчинам.

— Да будет воля Аллаха…

Мужчины-добровольцы, кроме Амира Батыровича, тоже были удивлены: дело предстояло рисковое — можно и пулю схлопотать. А тут на пули напрашивается женщина, по внешнему виду подросток, да и по годам, судя по личику, не старше двадцати лет, разве что глаза, вовсе не подростковые, зеленые, пронзительные — такие у многоопытной дикой кошки, выслеживающей добычу.

Присутствующим мулла объяснил, что это аспирантка, здесь на практике, а по воинскому званию она — лейтенант.

На совещание не пригласили — так было задумано — главного участника Юрия Феофановича Панасенко: по дороге от убежища до жилища муллы все могло случиться.

Бандиты, которые охотились за буровиком, по многим признакам, уже вынюхали, где скрывается их жертва: на протяжении последних двух недель в Табеевом Стане побывало немало чужаков, некоторые задерживались с ночевками. Чужаки всегда появлялись под благовидным предлогом: закупали у сельчан козлиную шерсть, которой здесь в изобилии, привозили товары, которых не было в «лавочке» Амира Батыровича. Был какой-то ростовчанин, предлагал мини-инкубатор. В этом изделии жители, конечно, очень нуждались, но тут продавец называл цену — и люди показывали спину. Чувствовалось, что свой мини-инкубатор продавать он даже не собирался. Но вдруг он его продал — отдал почти задаром и тут же на своем обшарпанном «Москвиче» покинул Табеев Стан. Покинул за несколько часов до приезда московских аспирантов.

На ростовского челнока мало кто обратил внимание, но когда мулле шепнули, что тот продал мини-инкубатор за смешную цену и тут же укатил на трассу, мулла передал Амиру Батыровичу: гостя на совещание не брать: улица, даже пустынная, имеет свои глаза.

Амиру Батыровичу мулла сказал:

— Гостя далеко не запрятывай. Он будет приманкой, своего рода подсадной уткой.

И подробно изложил, куда и как поместить «подсадную утку». Все добровольцы получили свои роли, у каждого нашлось охотничье ружье и другая принадлежность для охоты на крупного зверя.

Гюзели досталась роль хозяйки дома, где был хозяином Амир Батырович. Амиру Батыровичу Полунин ещё раз напомнил:

— Убийца нам нужен живой.

— А если раним?

— На здоровье, лишь бы мог дать показания.

Самому Семену Полунину досталась роль хозяина дома напротив. Он обосновался в гараже, двери которого выходят прямо на улицу. В любой момент ждали появления мотоциклистов. Людей настроили: за рулем будет молодой человек, одетый может быть по-всякому, сзади — мужчина в одежде цыганки. Этот мужчина и есть тот самый убийца. Он же и самый опасный.

Но когда стемнело, и центральная улица опустела, откуда-то из переулка вышел невысокого роста мужчина, в военной форме.

Был он без головного убора, но, судя по шагу, в массивных армейских ботинках, какие носят омоновцы или десантники, в руках — большая, но не тяжелая дорожная сумка.

Если взглянуть со стороны — молодой лейтенант, добравшийся до Табеева Стана оказией. В Табеевом Стане, чувствуется, он впервые, шагает замедленно, присматривается к домам, приехал наверное к знакомым или родственникам.

Но он уже был под наблюдением, хотя каждый, кто за ним следил, вслушивался в тишину позднего вечера, стараясь уловить звук мотоцикла. Вот сейчас лейтенант нырнет в чью-то калитку, и улица опять опустеет.

После жаркого дня юго-восточный ветер, весь день ниспадавший с западных склонов Каменного Коржа, так и не утих, но ослабел настолько, что казался таким усталым, что листья, спаленные зноем, еле шевелились, издавали шорох разворачиваемой фольги. Во дворах, среди каменных стен, по-прежнему было душно, пахло овчарнями.

Вот незнакомец поравнялся с двором Амира Батыровича. Шаг ровный, неторопливый.

В доме Амира Батыровича свет — горит в зале люстра. На окнах легкие прозрачные шторы. В углу телевизор. У телевизора — человек. С улицы он виден в отражении большого напольного трюмо. Сам же человек — где-то за стенкой.

Человек этот — Юрий Феофанович Панасенко. Когда он поворачивался к зеркалу, было четко видно его изуродованное лицо — память о скважине. Пешеход, смотревший на него с улицы, проходя под окнами, чуть замедлил шаг, из руки в руку переложил сумку, ещё медленней пошел дальше. «Он!» определил Полунин, глядя из приоткрытой двери темного гаража.

Но незнакомец не свернул к калитке, замедленным шагом проследовал дальше. Дом Амира Батыровича остался позади.

«Не он», — засомневался Полунин, и почувствовал, как мышцы, напряженные для схватки, ослабели. Он опять весь обратился в слух: нет, подскочат все-таки на мотоцикле — этот прием у них отработан.

И пока зрение переключалось на слух, Семен упустил миг и, заметил, когда уже незнакомец открывал калитку соседнего двора. Еще засветло Семен убедился, что калитка запиралась на замок и открыть её можно, имея при себе ключ.

Но в калитку незнакомец вошел, как-будто кто-то ему открыл заранее.

Почему он завернул к соседям, стало ясно уже в следующую минуту. Незнакомец появился на каменной стене. На секунду задержался. Было слышно, как коротко взвизгнула собака. Не залаяла — не успела.

«А ведь может не успеть и Амир Батырович», — с тревогой подумал Полунин. А ещё он подумал, что Гюзели ничего другого не останется, как застрелить убийцу. Но это уже — крайний случай.

О том, что незнакомец проник в соседский двор, он подал сигнал Гюзели, и она, стоя над крыльцом на затемненной веранде, ответила ему взмахом белой косынки.

Тем временем незнакомец, умертвив собаку, обогнул куст винограда, направился к крыльцу. Вот здесь его должен выстрелом в плечо обезвредить один из добровольцев. Тот лежал с карабином на крыше сарая.

Выстрел — это сигнал для Амира Батыровича, а значит, и для него, Полунина. Остальные будут вести огонь по колесам — не дадут мотоциклистам уйти.

Но лежавший на крыше доброволец замешкался. Незнакомец поднялся на крыльцо.

И Амир Батырович, услышав, как взвизгнул его Казбек, и, поняв, что собака уже мертва, не дождавшись выстрела, включил фонари. Незнакомец с ножом в руке бросился в калитку. Гюзель выстрелила ему вдогонку. Но он уже выбежал на улицу, и здесь столкнулся с Полуниным.

Не сдобровать бы капитану, не окажись незнакомец раненым. Полунин почувствовал, что удар ножа пришелся ниже локтя. Нанести второй удар тот не успел. Амир Батырович схватил незнакомца за руку, но у того в руке уже был не нож, а… фонарик. Незнакомец силился его включить. Фонарик мигнул, луч скользнул по верхушкам деревьев и в следующий миг кто-то ударом ботинка выбил фонарик из рук.

Гюзель поспешила мужчинам на помощь. Они прижали незнакомца к земле. Она его обыскала. Из-под мышки достала кастет, как потом оказалось, это было то самое незнакомое оружие, за поясом — Вальтер. Нож, которым был ранен Семен, тут же кто-то подобрал.

В тот момент, когда мужчины у калитки вязали незнакомца, по улице на высокой скорости промчался мотоцикл, обдав людей выхлопными газами. Мотоцикл заметили поздно, никто по нему не успел выстрелить — все были увлечены пойманным.

41

Пробиться к трассе не удалось. На выезде из суходола перед полуразрушенным каменным мостиком Ишутинский «Форд» был обстрелян. Одна пуля прошла в нескольких сантиметрах за спиной водителя.

Павел Петрович услышал звон разбитого стекла. В первое мгновение ему показалось, что кто-то из-за куста боярышника бросил камень.

Стреляли действительно из-за куста, автомат был с глушителем. Это Павел Петрович осознал в следующий момент, когда боковым зрением увидел человека. Тот стоял на коленях, у него на плече был гранатомет.

Мысль мелькнула трезвая: если бы стрелку нужно было уничтожить «Форд», он выстрелил бы из гранатомета.

И еще, что схватило боковое зрение: держал гранатомет то ли низкорослый мужчина, то ли мальчик, был он до черноты смугл.

«Кавказец».

Эти ребята в степях южной России уже давно чувствуют себя хозяевами. Многие из них, женившись на местных бабенках, обеспечили себе надежную «крышу», предпочитают перебрасывать через новую границу контрабандные грузы, главным образом афганскую траву и турецкий спирт.

Ишутин предположил, что Кормильцев и Донченко захватили «фуру» не с травкой и не со спиртом. Здесь было что-то поважней. Если верить барановскому участковому, то в фургоне могли находиться узлы и детали самолета. А весь комплект наверняка в двух машинах, а может, и в трех.

Но почему контрабандисты так всполошились? Обстреляли «Форд», который, казалось, не имел никакого отношения к похищенному фургону. Все это наводило на мысль, что контрабандистам известно, чем занимается региональная служба безопасности, и что сам «новый русский», сидящий за рулем «Форда», её человек.

Ишутин, хотя и попал под пули, успел проскочить полуразрушенный мостик, теперь до трассы было рукой подать, но и там можно схлопотать пулю из какого-нибудь обшарпанного «Москвича’, но и рассчитывать на помощь.

К мосту подходил фургон, и во что бы то ни стало ребят нужно было предупредить о поджидавшей их опасности :

А предупредить — значит, вернуться по той же дороге, по тому же полуразрушенному каменному мостику, где в отдалении под кустом боярышника дежурит гранатометчик.

У Павла Петровича карты с собой не было, но он и без карты знал местность, как свою фирму «Автосервис».

Ближайшей объездной дороги нет, а проскочить по бездорожью стопроцентная гарантия, что «Форд», эта мощная машина, здесь, на каменистых надолбах ни при каких условиях не пройдет.

И Павел Петрович решил возвращаться под пули: а вдруг повезет?

По природе он не был азартным. Но умел рисковать. Два года службы на границе приучили его к разумному риску.

Он вспомнил, как, однажды, будучи в секрете, по беспокойству собаки заметил, что за ближайшей скалой, за поворотом тропинки, по которой должна проследовать смена, кто-то затаился. Предупредить заставу он не мог — не было с собой рации. Местных жителей здесь не должно было быть — ближайшее селение в десяти километрах. Разве кто заблудился? Погода пасмурная, с утра моросил дождь и по ущелью сплошной пеленой стлался туман.

А контрабандисты, как правило, используют ненастье. Ходят они с ножами. Скольких пограничников, особенно неопытных, уложили в этих горах!

Одно, что видел он отчетливо, отрезок тропы, по которой с минуты на минуту проследует наряд. И как только он увидел шестерых пограничников с собакой, дал очередь из автомата по выступу скалы. Под темным дождливым октябрьским небом трассирующие пули послужили целеуказанием.

Он видел, как наряд спешно рассредоточился и уже к скале приближался в готовности к встрече с засадой.

Предупреждение автоматной очередью оказалось как нельзя кстати. Нарушитель был вынужден без сопротивления сдаться.

Что-то подобное было и сейчас. С покатого холма он видел дорогу, по которой проследует фургон, но если машина спустится в суходол, будет приближаться к роковому каменному мостику, дорогу потеряет из виду и фургон выйдет на дистанцию полета кумулятивной гранаты.

Как офицеров предупредить, что там — засада?

Труда не составило догадаться, что кто-то заинтересован, чтобы от фургона остался один обугленный остов, а там, поди, разберись, что за груз?

Павел Петрович остановился, не выпуская из виду дорогу, достал ручной пулемет. Примерно зная, где место засады, скрытое холмом, стал всматриваться в местность, напрягая память.

В тот момент, когда у каменного мостика его обстреляли, боковым зрением он увидел не только куст боярышника, но и промоину на склоне холма.

Эту промоину он сейчас видел с другой точки. Она пролегала где-то в сотне метров левее куста боярышника.

Сам себе вслух сказал:

— А поднимусь я немного вверх, не упуская дороги.

Он вел машину по камням, объезжая крупные валуны. А когда «Форд» забуксовал окончательно и не взял крутого подъема, бросил машину прямо на крутизне подъема и с пулеметом на плече поднялся на вершину холма.

Отсюда была видна верхушка боярышника, а на противоположном склоне чуть-чуть просматривалась полоска дороги. Здесь он остановился, устроил себе огневую позицию.

Стал ждать. Боялся, что ребята за ревом дизеля не услышат выстрелов, но был уверен, что пули над головой гранатометчика сделают свое дело заставят его надежней укрыться, и пока он будет менять место засады, фургон успеет проскочить мостик.

Это был шанс. Но он был так мал, что надеяться на «авось повезет», было сомнительно.

Фургон показался не скоро, водители, не зная местности, вели машину осторожно, на пониженной скорости, где дорога раздваивалась, останавливались, отыскивали следы «Форда».

Позднее утро переходило в полдень. С вершин холма четко просматривались серые, в своем однообразии дали.

Можно было двигаться вместе — «Форд» и фургон. Но капитан Кормильцев из-за неисправной рации приказал Ишутину как можно быстрее выскочить на трассу и оттуда, с ближайшего поста ГАИ, запросить подкрепление — была возможность схватить всех, кто ночью пригнал фургоны в Полынную балку.

Павел Петрович понимал важность такого приказа, но он понимал и другое: если продолжить движение к трассе, то Кормильцев и Донченко найдут в этой степи смерть. А те, кто остался в Полынной балке, тоже будут прорываться на трассу, вот там их надо будет перехватывать.

Наконец-то на гребне высоты показался фургон, ведомый Кормильцевым и Донченко.

Павел Петрович выждав несколько секунд и, тщательно прицелившись в верхушку боярышника нажал на спусковой крючок.

Он не видел, как повела себя засада, но заметил главное, ради чего открыл огонь. Фургон остановился, из кабины выпрыгнул, кажется, Кормильцев, и с автоматом в руке стал подниматься по откосу, чтобы, по всей вероятности, разглядеть, откуда стреляют.

Стремительно бежали секунды, фургон стоял посреди дороги. И если ребята будут медлить, станут прекрасной мишенью для гранатометчика. Теперь он пойдет на сближение.

Павел Петрович бросился к машине, чтобы показать своим товарищам, что это он ведет огонь, ведет в ту самую точку, откуда угрожает опасность.

Бросив пулемет на заднее сиденье, Павел Петрович развернул «Форд», погнал его назад, откуда с противоположного склона Кормильцев и Донченко могли его увидеть. Остановившись на виду у фургона, Павел Петрович дал несколько очередей вверх.

Наконец-то догадались ребята! Фургон стал разворачиваться, на какую-то долю минуты подставив свой левый борт гранатометчику. Расстояние предельное, но если гранатометчик опытный, то может и достать.

Медленно, с большими потугами, дергаясь взад-вперед, фургон развернулся. Павел Петрович видел, как в кабину на ходу, впрыгнул человек все-таки это был Кормильцев, — и тяжелогруженная машина, набирая скорость, скрылась за горизонтом.

Ишутин выскочил на трассу, из подвижного поста ГАИ связался с дежурным по областному управлению ФСБ, коротко изложил обстановку и, не задерживаясь ни секунды, выехал на проселок, ведущий в Табеев Стан.

42

Несмотря на значительную потерю крови / требовалось вычистить и зашить рану/, капитан Полунин решил допросить пойманного.

Связанный кожаными ремнями, бритоголовый пленник (парик с него сорвали) пытался лягнуть каждого, кто к нему приближался. С виду мальчик, он сопротивлялся, как попавший в капкан матерый волк. Из его окровавленного рта сквозь выбитые зубы срывалась ругань. Видя над собой широкоскулые азиатские лица, кричал:

— Шакалы! Шакалы! Предали Аллаха!

Амир Батырович наклонился над пойманным.

— Я его знаю, — сказал он, обращаясь к Полунину. — Это Булат. Он мне предлагал осетинский спирт.

И пойманный узнал владельца местного магазина, узнал, ещё когда его вязали. Ремни сначала были в руках Амира Батыровича, потом он их передал Хасану, водителю бензовоза, и тот ловко укротил Булата: перехватил ему запястья, вывернул кисти рук и сзади, подтянул ремни к пяткам, отчего малейшее движение вызывало нестерпимую боль. Так обычно чеченцы вяжут своих заложников, чтоб те не сбежали.

В этой позе он и валялся под ногами у тех, кто его схватил и обезоружил. Он догадался: это Амир Батырович устроил на него засаду и, поэтому слова Булата адресовались непосредственно хозяину дома:

— Зарэжу!

— Да ну?

— Меня обменяют. На англичанина.

Гюзель, стоявшая здесь же, понимала, что первичный допрос необходим, да, собственно, пленник, уже раскрыл рот, но он не говорил, что хотелось от него услышать.

— Прошу оставить нас одних, — попросила Гюзель присутствующих. — А вы, Амир Батырович, задержитесь.

Оставшись вчетвером, капитан Полунин спросил задержанного: — Кто был за рулем мотоцикла?

В ответ:

— Шакал.

— Не будете отвечать на мои вопросы, я вас передам родственникам Рустама Усманова. Это вы убили Усманова.

— Никого я не убивал!

— Мы уже вызвали брата Усманова. Он скоро будет здесь. Он определит, какой смертью вам умереть.

— Меня обменяют. На англичанина.

— Это как посмотрят Усмановы.

Гюзель слушала скупую речь мужа, твердо зная, что самосуда не будет. Не для того они приехали на Каменный Корж и целых два месяца охотились за этим бандитом.

Убийцу рабочих ждали в Москве, в отделе по борьбе с терроризмом. Там требовалось установить, кому помешала бригада буровиков.

Амир Батырович тоже слушал слова аспиранта, обращенные к пойманному, иуже было поверил, что аспирант действительно передаст этого мерзавца брату Усманова. А Зефар, брат покойного, устроит Булату такой суд, что в подземном аду многоопытные ибрисы лопнут от зависти.

Амир Батырович рассуждал так: нынешняя власть заверила Европу, что Москва казни приостанавливает / иначе Россия не попадет в Совет Европы/, но дарить жизнь такому убийце никак нельзя, его и в самом деле могут обменять на англичанина — чтоб не портить с Англией дружественных отношений. Так что самый верный вариант был один — передать Булата в руки Зефара, а в рапорте донести, дескать не смог сдержать разъяренных родственников.

Официально аспирантов, конечно, накажут в дисциплинарном порядке, а по-человечески поймут: властьтут ни при чем, нарушают договоренности не президент и не правительство, а рядовые чиновники. А рядовые чиновники всегда что-то нарушают, иначе не было бы смысла постоянно преодолевать трудности. При таком варианте поворота событий не будут даже заводить уголовное дело.

И коль эта маленькая зеленоглазая женщина с длинной косой пригласила Амира Батыровича остаться при допросе, он уже не сомневался, что убийцу передадут ему на руки, а он, в свою очередь, передаст его Зефару. Москвичей он заверит, что убийца до приезда милиции попытался убежать, а Зефар не позволил. Так что пусть товарищи не сомневаются, все будет сделано правильно, по степному. И все жители Табеева Стана любому следователю скажут в один голос: да, был побег…

— Мы вас развяжем, — говорил капитан Полунин, глядя на Булата. — Но сначала назовите имя и фамилию мотоциклиста.

Задержанный, страдая от боли, вызванной стягивающими ремнями, смотрел одним глазом — второй уже заплыл. — Ласточка. — Где живет, не знаю. Клянусь Аллахом.

Полунин повернулся к Зарипову:

— Амир Батырович, попустите ему ремни, — сказал и подумал: «Ласточка не Дмитрий ли Козинский?» Странное поведение хозяина их дома, давало основание подозревать именно его. И если эта догадка подтвердится, то Козинского надо немедленно арестовывать.

«Арестовывать!» Полунин едко усмехнулся. Эту его усмешку заметила Гюзель. Она тоже думала о Козинском. Был бы рядом Павел Петрович Ишутин. Да где его искать?

Полунин задал задержанному ещё несколько вопросов, но ни на один из них вразумительного ответа : не получил.

«Психологическая атака» — угроза передать убийцу родственникам убитого — не удалась. Но и то, в чем Булат признался, было важно: англичане, схваченные в Чечне год назад, пока ещё живы. Но взятые в заложники были не двое, а четверо. Значит, двоих заполучила себе другая семья. Захват людей это теперь, пожалуй, главный заработок чеченцев, разучившихся работать.

Время приближалось к полночи. Гюзель несколько раз пыталась связаться с райцентром, но в телефоне слышались или чужие разговоры или музыка — было такое впечатление, что телефонная линия подключена к местной радиотрансляции.

— У вас, Амир Батырович, есть подвал?

— Конечно. — Поместим туда задержанного. Рану ему уже перевязали. До утра потерпит.

Амир Батырович заговорщецки шепнул:

— А может, мы его… передадим Усмановым?

— Зачем?

— Ну, чтоб они его допросили. Вы им напишите вопросики…

— Он мне не ответил.

— Вам-то да… А вот им… Они же будут спрашивать по-другому.

— Нельзя так, Амир Батырович. Мы все-таки живем в государстве.

Амир Батырович ухмыльнулся:

— Вот именно, «все-таки»…

С улицы доносились возбужденные голоса, говорили не по-русски.

— О чем они? — Семен взглянул на Гюзель.

— Люди там друг друга спрашивают, что ты за начальник. Ловили все вместе, а распоряжаешься ты один.

— Значит, начальник… А пока, Гюзель, иди поспи. А я подежурю.

— Куда он денется?

— Денется…

43

Капитан Полунин до самого утра так и не сомкнул глаз. Он стерег убийцу, которого Амир Батырович запер в подвал и надел на голову мешок.

Родственники Усманова так и не покинули двор, надеялись, что офицер Федеральной службы безопасности, потерявший много крови, уснет, и они упросят Амира Батыровича отдать им убийцу.

А такой момент был, когда Гюзель отлучалась. Она отлучалась дважды: первый раз, когда сопровождала Юрия Феофановича в дом муллы. Сам мулла после всего случившегося предложил перепрятать рабочего, на всякий случай вдруг нагрянут дублеры? Наниматели киллеров такое практикуют: на одну цель, если она, конечно, того стоит, направляют двух, а то и трех снайперов чтоб поразить наверняка.

Второй раз отлучалась, чтоб из медпункта, где, тоже был телефон, дозвониться до милиции. Трубку взял Глеб Ваганов — на просьбу не знакомой женщины, назвавшейся лейтенантом, отвечал стереотипно — сослался на трудности: нет бензина, ехать не на чем.

Машину в Табеев Стан так и не выслали. Каким-то образом муж Луизы Цвях узнал, что двое из Москвы — муж и жена — все-таки задержали убийцу, наводившего страх на хутора и поселки Каменного Коржа, вызвал с мельницы лейтенанта Горчакова.

— Теперь ты, герой Чечни, понял, кто вас разоружил? — ухмыльнулся Питер.

— Понял. Аспиранты.

— Сотрудники службы безопасности.

— Похоже.

— Я вас и посылал, чтоб вы убедились. Сейчас они нуждаются в нашей помощи.

— Что от нас требуется?

— Берите БМВ — и самой ближайшей дорогой в Табеев Стан. Они поймали какого-то кавказца, работавшего под видом молодой цыганки. Его нам не удалось поймать. Так вот… Я хочу с этим кавказцем познакомиться.

— А если они не согласятся?

— Согласятся. Скоро другого быстроходного транспорта у них не будет.

— А дежурный милицейский мотоцикл?

— У милиции нет горючего.

— Что сказать аспирантам?

— Скажи: из Фейергрота можно будет связаться с областью, а те уже свяжутся Москвой. Ну, этому их учить не нужно. А ещё скажи: для малой авиации у нас есть взлетно-посадочная полоса. Кстати, мы можем запросить и вертолет. Словом, сделай все, чтобы капитан и его лейтенант у нас побывали.

— Они действительно супруги? — спросил Горчаков.

— Да. И обезоруживал вас двоих лейтенант в юбке. Позор вам, герои Чечни!

Каждый раз, при малейшем поводе, Питер Уайз не преминает упрекать бывших военнослужащих Российской Армии их чеченским «геройством». Свою злобу к России он вымещает на этих несчастных, которых бросили неизвестно зачем в чеченскую мясорубку. Им ещё повезло: они легко отделались ранениями и волею судьбы благодаря графине Луизе Цвях оказались в батраках у немецкого Петра Удовенко.

Эти батраки были сыты, как бараны у хорошего хозяина, но и как бараны шли туда, куда велел им хозяин,

Сейчас хозяин под благовидным предлогом посылал их в Табеев Стан, чтоб оттуда они привезли пойманного убийцу.

Питер не скрывал от Горчакова, что он желает задать несколько вопросов лично этому кавказцу, готов будет правдивые ответы оплатить марками или долларами. Питеру Уайзу, а значит, и его настоящим хозяевам надлежало знать, кто стремится вырвать у них из рук Каменный Корж, а значит, лишить некоторых богатейших немцев, владеющих миллиардными капиталами в ЮАР, миллиардов, которые подарят им недра России.

Горчаков, захватив с собой Семагина и пару автоматов, выехал на хозяйском БМВ в Табеев Стан. Зная проселки, батраки Луизы к Питера добрались до места за каких-то три часа.

Гюзель сразу же узнала высокого коренастого бородача, которого чуть было не лишила глаза, приветливо с ним поздоровалась за руку.

— Мы к вам на помощь, — весело сказал Горчаков.

— Спасибо, уже не требуется.

— Обижаешь, начальница, — с приблатненным говорком отозвался Семагин. — И стволы для вас прихватили…

Гюзель взглянула в салон, там, верно, лежали автоматы Калашникова и добрый десяток снаряженных магазинов.

Оружие было как нельзя кстати — предстояла опасная дорога, и неизвестно, на каком отрезке пути пойманного попытаются отбить. Ведь второй участник разбоя — мотоциклист — с вызовом пронесся мимо сгрудившихся людей, видел, как вязали его напарника, он, несомненно, дал уже знать, что случилось.

Обычно киллеры в подобных случаях уничтожают раненого или пойманного напарника — только мертвые каменно молчат. Но то ли у мотоциклиста не было оружия, хотя бы гранаты, чтоб метнуть в толпу, или же он понадеялся, что пойманный никого не выдаст.

Нужно как можно быстрее хватать мотоциклиста, и этим мотоциклистом, как уверились Полунин и Давлетова, был хозяин их дома — Дмитрий Козинский.

Его задержать могла бы местная милиция. Но дежурный отмахнулся от звонка лейтенанта Давлетовой. Его же не предупредили, что будет звонить лейтенант.

А Козинский-если это был он — за ночь мог преодолеть не одну сотню километров, Хотя… преступник, где бы ни совершил преступление, тяготеет к родным местам. А для Дмитрия Козинского родное место — поселок Мергель. Там он родился и вырос, там проживает его родня, в случае надобности, она же его и спрячет.

Было досадно, что с горизонта исчез Ишутин. Без таких агентов, как он, ни прошлое КГБ, ни нынешнее ФСБ, много не наработают. Именно агенты, на которых никто не подумает, что они агенты, — настоящие глаза и уши любой силовой структуры, любая операция без предварительной работы агентов обречена на провал.

Рядом Ишутина не было, и засветившиеся аспиранты чувствовали себя весьма неуютно.

И вдруг — предложение о помощи от людей, к которым ещё недавно Полунин и Давлетова присматривались: а не они ли открыли охоту на буровиков?

Надежные ли эти помощники? А что если в дороге люди Луизы Цвях уничтожат «аспирантов» и освободят убийцу? Но тогда не избегут кары новоиспеченные российские граждане. Не избегут, а толку? Неужели их жизни стоят жизней двух молодых чекистов? Сколько ещё будет на их опасном и трудном пути этих Цвяхов и Уайзов?

И, тем не менее, предложение о помощи обнадеживало. А почему бы и не принять его? Если воспользоваться услугами людей Луизы Цвях, можно будет быстрее выбраться на трассу, а там и свои подоспеют, Ищутин разыщется.

— Поезжайте, — благословил Амир Батырович.

Пойманного на виду всего селения перевели из подвала в машину. Гюзель взяла автомат, предложенный Горчаковым, на всякий случай заменила магазин и для убедительности, что патроны не учебные, короткой очередью провела по вершине тополя, сбила несколько веток.

— Обижаете, лейтенант, — уже без приблатненного говорка отозвался Семагин. — У нас качество, как в совхозе «Гигант».

— А при чем тут «Гигант»?

— Наша графиня оттуда получает продукты.

— Разве не из Германии? — Гюзель свела щелки глаз, что не понять, говорит в шутку или всерьез.

— Немцы — люди умные. Это мы тушенкой из Польши можем травить себя, как грузинским спиртом.

«А парень, хоть и герой Чечни, а соображает,» — подумала Гюзель. Благожелательно настроенный Семагин ей уже начинал нравиться.

— Мотоцикл водите?

— А кто из нас не водит? — ответил Семагин. — Это «Урал» — то?

— «Урал»

Она уже рассчитала: за рулем мотоцикла будет Семагин, а они с Семеном садятся в БМВ, при них будет пойманный и оружие. Бородатый не возражал, он был рад — это было видно по его глазам, — что аспиранты так быстро согласились ехать с ними в Фейергрот.

Собирались скоро, даже не позавтракали, но местная фельдшерица успела поменять Семену повязку, предупредив, что швы нужно накладывать незамедлительно, иначе потом останется очень заметный шрам.

Рана саднила, но в суматохе боль притуплялась. Семен тешил себя тем, что к вечеру они обязательно доберутся до областного центра.

Поспешая за солнцем, они выехали на каменистое плато, с его вершины в серой дымке просматривались очертания знакомых холмов. Две недели назад Семен и Гюзель здесь побывали в надежде отыскать хоть какие-нибудь экзотические растения, но, кроме редких пучков полыни, не нашли ничего, что украсило бы их гербарий.

В тот раз им не повезло. Зато сейчас…

Уже километров за восемь они увидели большегрузную машину, которая двигалась им навстречу.

— Фургон, — определил Горчаков.

Первая мысль, которая пришла Семену в голову: рация! У них должна быть рация.

Но вскоре радость предстоящей встречи сменилась тревожным чувством. Это тревожное чувство укрепил Горчаков.

— В этот фургон товарищ капитан (он уже узнал воинское звание Полунина), можно запрятать десятка два башибузуков. Как-то в Чечне такой нам попался. Мы сопровождали колонну бензушек. Они, якобы, нам уступая дорогу, свернули далеко на обочину, остановились, а когда колонна с ними поравнялась, высыпали из фургона и гранатами — по цистернам. Да маленько не рассчитали, волна от ближней взорвавшейся цистерны была такой, что пламя накрыло и ловких гранатометчиков.

Воспоминание лейтенанта было не к месту, но оно сразу же настроило на любую неожиданность.

Фургон, не доезжая метров пятидесяти до мотоцикла, остановился — самая удобная дистанция для стрельбы из гранатомета.

Лейтенант Горчаков тоже остановил машину. Полунину, сидевшему рядом с водителем, Гюзель передала второй автомат.

Так несколько минут машины стояли друг перед другом. Никто не решался выходить из машины первым. Тут уже действует закон дикой степи: кто первый выйдет, да ещё с оружием, тот первый и получит пулю. Но до бесконечности выжидать никто не будет.

Кому-то первому надо решиться. Вдруг из мотоцикла, остановившегося на обочине, выбрался Семагин. Он без оружия, но по его поведению, по его топтанию на месте, уже можно было судить, что к фургону он не подойдет поостережется.

Семен, ни на миг не отрывая взгляда от фургона, услышал, как у него за спиной хлопнула дверца, и вот уже своим легким беззаботным шагом к Фургону направляется Гюзель. Она безоружная. Успокаивало: пойманный связан по рукам и ногам, с мешком на голове — к автомату не прикоснется.

Приказать ей вернуться — поздно. Полунин видел только её спину, точеные ножки в истрепанных кедах. Толстая светлая коса переброшена на грудь: дескать, любуйтесь, кто в фургоне.

Подходя, она заметила, что в кабине трое. Двое, в том числе и водитель, в милицейской форме. Но Гюзель как разыскник прекрасно знает, что около пяти процентов преступлений совершаются людьми в милицейской форме.

Она подошла к водителю, улыбчиво спросила:

— Ребята, у вас есть рация?

— А что случилось?

— У нас больной.

— К сожалению…

Она успела рассмотреть, что сидевший справа капитан держал на коленях автомат, а сидевший посередине, до черноты смуглый, был со связанными руками.

И вот то, что они держали человека со связанными руками, развеяло сомнение, что это бандиты.

Капитан, не выпуская из рук оружие, открыл дверцу.

— Я взгляну на вашего больного.

— Пожалуйста, — Гюзель передернула плечом. — Только оставьте ваше оружие в кабине.

Капитан положил автомат под ноги шоферу, и вместе с женщиной направился к БМВ. Он шел не рядом, а как бы прикрываясь спутницей, и уже у самой машины пристально взглянул на человека с перевязанной рукой..

— Полунин — ты?!

Семен рывком открыл дверцу, выпрыгнул, правой рукой схватил за плечо милиционера.

— Слушай, Кормильцев, как ты здесь оказался? Мы тебя рассчитывали найти в Мергеле.

— Кто это «мы»?

— Ну, я и капитан Донченко.

— А где он?

— За рулем.

— А ты тут с кем работаешь?

— Вот с ней, с лейтенантом Давлетовой, — показал на Гюзель.

— Не знаю такой. Она давно у нас?

— Она из МВД.

— Слушай, Сеня, я уже в неё влюбился…

— Опоздал.

— А что так?

— Знакомься, моя жена, — и опять показал на Гюзель.

— Ну, Семен! Может, и твоя теща с вами?

— Тещи пока с нами нет. А вот тот, кто пускал кровь рабочим, этого мы везем.

Г’юзель осталась при задержанном, а Полунин и Кормильцев подошли к фургону, Кормильцев рассказал, как они здесь очутились. Рассказал свою одиссею и Полунин.

— Рация-то у вас есть?

— А у вас? — свою очередь спросил Кормильцев.

— Понятно. — Полунин покачал головой. — Зато, как я вижу, мы неплохо вооружены.

— Еще бы! — усмехнулся Кормильцев. — Сегодня в России не везде найдешь буханку хлеба, зато стволов — сколько угодно.

Решили к трассе пробиваться сообща. В кабину фургона пересадили Булата. Здесь же нашлось место и для Гюзели.

Горчаков пытался уговорить заехать в Фейергрот, а оттуда уже связаться с областью, но три капитана решили пробиваться на трассу через Жабокрюковку, это было ближе, да и дорога хорошо знакома.

Полунин поблагодарил Горчакова и Семагина, видел, что Горчаков удручен, а почему — уточнять не стал.

44

На трассе Булата передали высланным навстречу офицерам ФСБ.

Через своих офицеров полковник Гладков передал Полунину, что для него и для лейтенанта Давлетовой командировка закончилась.

— А мы ещё до ума не довели гербарий, — с наигранным сожалением сказал Полунин. — Да и для моей диссертации нашелся любопытный материал. Нам бы ещё недельку…

Возглавлявший группу поддержки майор Ильин, принявший для препровождения в Москву Булата, заметил:

— Семен Михеевич, оставьте ваши научные изыскания для следующей командировки. У вас это неплохо получается. Вы свое задание выполнили обезвредили убийцу.

— Но не схвачен мерзавец, который его возил. — Он будет схвачен. Местной милицией, — сказал майор Ильин. — И найдут все машины.

Местная милиция нашла только один фургон — тот, что остался у Полынной балки. Да его и не нужно было искать. В суходоле, сброшенный в расщелину, он пылал огромным факелом, вытягивая в белесое небо черную ленту дыма.

От фургона остался обугленный остов да груда оплавленного белого металла. Водителей фургона, по свидетельству случайно оказавшегося поблизости пастуха, подобрала какая-то легковая машина.

Кто мог быть мотоциклистом, доставлявшим киллера к местам преступлений, Полунин распространяться не стал. Нужно было сначала посмотреть мотоциклисту в глаза.

Капитан лишь уточнил, что мотоциклист прекрасно знает местность, не хуже знает и местную милицию, пользуется её доверием, за что, по всей вероятности, и поплатился жизнью капитан Довбышенко. Доверился бывшему коллеге.

За время работы в отделе по борьбе с терроризмом капитан Полунин убедился, как опасны для государства люди, изгнанные из МВД. Благодаря таким, как они, процветает организованная преступность. Преступники, обладая милицейскими знаниями, неуязвимы. Убежденность капитана Полунина основывалась на фактах, с которыми он сталкивался, выслеживая террористов. Террорист, прежде чем стать таковым, нередко проходит школу в силовых структурах, не год и не два носит погоны работника милиции, а то и ФСБ. Многие из них ожесточились в Афганистане и Чечне.

На развилке дорог, где самосвалы сворачивают в карьер, Полунина и Давлетову поджидал Павел Петрович Ишутин. Он внаглядку сопровождал фургон до самой трассы, но выезжать на трассу не стал. Здесь уже было скопление милицейских машин и среди них выделялся желтый «Уазик» майора Мацака. Было ни к чему, чтобы «нового русского» видели среди офицеров ФСБ.

Полунин, завидя у развилки знакомый «Форд», затормозил.

— А мы вас, Павел Петрович, намеревались встретить в Каменке.

— Каменка подождет, — сказал Ишутин. — Хочу вас предупредить: — В мергеле не задерживайтесь. Забирайте свои гербарии и немедленно в Каменку. Оружие при вас?

— Да, трофейный «Вальтер».

— Он вам ещё может пригодиться.

— Что так?

— Видели мотоциклиста. С пассажиром.

— Пассажир, Павел Петрович, уже отправлен в Москву.

— Может, и отправлен, но сведения мои точны.

— Тогда кого же мы поймали?

— Террориста. Но того ли?

— Разъясните толком,

— Утром, когда вы пересадили пойманного в фургон и прорывались к трассе, по дороге на Барановку проскочила «Ява». Точь-в-точь такая, которую мы разыскивали. Седоков было двое. За рулем — маленький, смуглый, в короткой кожаной курточке. Сзади был старший лейтенант милиции.

— В фуражке?

— Без.

Семен помнил, что у пойманного старшего лейтенанта милиции была фуражка, но её сбили вместе с париком, а потом на голову надели мешок.

— И обут он был в черные массивные ботинки?

— Кажется, да.

— А какой на вид? Рослый — не рослый?

— Маленький, жилистый, лицо темное, плоское, костистое.

— Здесь, Павел Петрович, уже какая-то чертовщина, — сказал Полунин. В общих чертах все совпадает: милиционер, старший лейтенант, маленький, смуглый, жилистый. Точно такого мы поймали ночью, даже ранили в плечо… Ваш седок не ранен?

— Мой информатор этого не заметил.

— И все же странно, что пойманный разъезжает по степи, когда его в присутствии местной милиции передали офицерам ФСБ.

— Они в лицо его видели?

— У него же был мешок на голове.

— А вы, друзья мои, взяли из подвала тоге, кого поймали? Не подменил ли вам Амир Батырович ?

— Для чего?

— Ну, например, чтоб передать родственникам Усманова. Логично?

— Логично.

— А может, подменили ребята Луизы Цвях? Может, у них уже кто-то лежал в багажнике с мешком на голове?

— Это невозможно.

— Семен Михеевич, здесь, в этой степи, все возможно. Здесь даже я верю в чертовщину. Когда мне несколько раз довелось погореть в бизнесе, притом потерять довольно круглую сумму…

— Подводили, конечно, компаньоны?

— Они… Я людям верил. А компаньонам, оказывается, верить нельзя. Компаньон — первый враг своего компаньона, да иначе и не может быть: капитализм у нас особый — ковбойский: не ты меня — так я тебя. Это самый верный путь объединения капитала.

— Ну, уж это тут целая теория, — улыбнулся Полунин.

— Теория, мой друг, мертва, но вечно зелено дерево жизни, — отшутился Павел Петрович словами известной классики. — Се ля ви а ля рюс, как сказали бы французы. Возвращаясь к нашим баранам, боюсь, что в Москву увезли не того.

— Того, Павел Петрович. Я верю Амиру Батыровичу.

— А ребятам Луизы Цвях?.. То-то же…

— Может, ваш информатор…

— Мой информатор мне не соврет: по степи по-прежнему разъезжает мотоциклист на «Яве» и за спиной у него старший лейтенант милиции.

— Что же получается, всадник без головы?

— В том-то и беда, Семен Михеевич, что на всадниках головы целы.

— Допустим. Но одну мы знаем, где искать.

— Мотоциклиста?

— Да. Будем искать в Мергеле.

— Кто он?

— Боюсь ошибиться.

— Ошибайтесь.

— Хозяин нашей квартиры.

— Митя Козинский?!

Ишутин удивился, но не настолько, чтоб начисто отвергнуть подозрение. Помолчав, сказал:

— Если он, в Мергеле вы его не найдете. Как я сказал, мотоциклист с седоком направлялся в сторону Барановки. Там их перехватят. Но если этого не произойдет, берегитесь. С вами они попытаются расправиться. Так что лучше не задерживайтесь, сразу же забирайте вещи и — в Каменку.

— А вы? — Я — в Барановку. Будет обидно, если упустим.

И прежде чем тронуться с места, переспросил:

— Значит, Козинский?

— Подозреваем.

— Это уже легче.

Почему легче, он не уточнил. «Форд» скрылся в облаке цементной пыли.

Полынин и Давлетова направились в Мергель. Павел Петрович оказался прав: Мити Козинского дома не было, но была Маруся. Она уже стала беспокоиться, что их квартиранты куда-то загадочно исчезли.

Гюзель принялась собирать вещи, а Семен решил поговорить с хозяйкой.

— Что-то Мити не видать.

— Укатил. К своей потаскухе, — ответила Маруся.

— На мотоцикле?

— На велосипеде. А мотоцикл — в сарае.

— Поломан?

— Я поломала. Камеры порезала.

— И когда вы успели?

— Вчера вечером. Вижу, собирается. Бреется. Перед зеркалом массажирует свои алкогольные морщины. Ну я и попортила ему резину.

— А что он?

— Дал мне по морде.

— И все же укатил?

— Не сразу. Ходил в карьер. Вулканизировал камеры, вернулся ни с чем, но выпивши. Сказал, что я его лишила какой-то халтурки. Я его спросила, не цыганка ли подсовывает эту самую халтурку? Пообещала заявить.

— А что он?

— А что может, пьяный? Сказал, если с ней что случится, он меня убьет.

— И убьет?

— По пьянке — может, трезвый — побоится. Он копит деньги на машину. А цыганка вроде как челночница. Вот он её по халтуркам и раскатывает.

Слушая Марусю, Семен все крепче верил, что Митя Козинский и есть тот самый мотоциклист. Но в логике событий многое, не стыковалось. Из слов Маруси вытекало, что в прошлую ночь он никуда из дому не отлучался — не на чем было уехать.

«Так был он вчера вечером в Табеевом Стане или не был?» Полунин уже было пожалел, что сообщил Ишутину фамилию подозреваемого. Возводить на человека напраслину равносильно предательству.

Полунин уже испытывал угрызения совести, но…

«А что если Маруся нам пудрит мозги?» — спросил себя по-простецки. Эта мысль — возникла не случайно. Вчера перед поездкой в Табеев Стан, когда он попросил одолжить несколько литров бензина, она тоже показала на мотоцикл: вот он, дома, а хозяин укатил к шлюхе на велосипеде, а вечером, оказалось, мотоцикл ещё был на ходу. Когда же она порезала резину? Если так, кто же тогда возил убийцу в Табеев Стан?

На крыльцо вышла Гюзель, переодетая, в халатике.

— Где тут у вас ведро и тряпка?

— Зачем они вам?

— Уберем комнату и вам сдадим. Мы в своем студенческом общежитии всегда так делали. Сдавали коменданту, иначе «бегунок» не подпишет.

— А вы что — уже уезжаете?

— Как соберемся… Нам ещё надо в Каменку. Сдать мотоцикл. Митя, наверное, вам говорил, что машина не наша.

— Знаю. «Нового русского». — Марусе хотелось поговорить, и она сказала, что Митя чуть ли не дружит с этим «новым русским», хотя какая может быть дружба богатого с бедным, дескать, это все равно, что дружба паука с мухой: дружит, пока кровь не выпьет, а выпьет — найдет нового друга.

— Мой на деньгах помешался. За долларом тянется, как собака за колбасой, — говорила она, то ли осуждая, то ли жалея мужа.

Семен и Гюзель решили все-таки дождаться хозяина: далеко на велосипеде укатить он не мог. Он был в Мергеле, из поселка никуда не исчез, но вряд ли встречался с цыганкой: поселок не такой уж большой, чтоб не нашла их Маруся, даже не зовя на подмогу родственников.

Пока убирали в доме, упаковывали гербарии, Маруся сделала яишницу, вскипятила чай. Втроем поужинали.

Незаметно наступили сумерки. Отправляться в дорогу на ночь глядя хоть Ишутин и предупреждал не задерживаться — не было смысла. Мотоцикл на всякий случай перекатили под яблоню — в этот раз сливом бензина может не ограничиться.

На вопросительный взгляд хозяйки, зачем по двору катать мотоцикл, Семен ответил:

— Пусть будет на глазах.

Маруся согласно кивнула: бензином она могла уже не выручить.

Спать легли , когда ночь накрыла поселок. Луна ещё светила — мутным пятном желтела над песчаным карьером, Хозяйка расположилась в летней кухоньке, настежь раскрыла окошко, выходившее в палисадник.

В спальне с крохотной форточкой было душно — сразу не уснуть. Да в эту ночь было и не до сна: с минуты на минуту мог явиться хозяин дома. Если он знает, кто такие на самом деле его квартиранты, и он им уже пакостил, то вряд ли пожелает встречаться.

И Семен, выждав, когда Маруся задует лампу ( к этому времени поселок уже был обесточен), через окно, выходившее в сад, где стоял мотоцикл, выбрался из дома, лег на жесткую землю, затененную деревьями: отсюда была хорошо видна калитка: кто войдет во двор, то только через калитку.

Дремотная тишина, да и напряженная бессонница прошлой ночи, навевали сонливость. Спать могла Гюзель, но и она в прошлую ночь почти не сомкнула глаз. Но Семен чувствовал, что и она бодрствует, держит под наблюдением тыльную часть подворья.

А ещё спать не давала рана, хотя и была она надежно обработана, забинтована, и все же — напоминала о себе тупой ноющей болью.

Уже в первом часу ночи, когда луна скрылась за разрытый холм карьера, на юго-востоке вспыхнуло зарево: в Фейергроте что-то горело. Потом послышались частые взрывы — похоже, кто-то кого-то забросал гранатами. Если бы не зарево, Семен подумал, что работники Луизы Цвях забавляются салютуют в честь поимки неуловимого киллера. После серии взрывов было что-то похоже на салют: в черное небо почти вертикально вырвалось несколько трассирующих пуль.

Это огненное зрелище на какие-то секунды отвлекло Семена, и он с запозданием заметил, что калитка уже открыта, и человек, весь в черном, ведет во двор велосипед. Тот мотоциклист, что вихрем промчался по улице Табеева Стана, тоже был в черном.

«Он!»

Уже не было сомнения, что тем мотоциклистом был хозяин этого дома. Он подвел велосипед к белой стене кухоньки, через раскрытое окно тихо спросил:

— Менты были?

Из кухоньки Маруся что-тоответила. И опять он тихо:

— Они что — без транспорта?

В глубине кухоньки голоса Маруси не разобрать. Зато Митины слова слышались четко:

— Тогда им трави, что я у цыганки. А велосипед загони в чуланчик.

Козинский уже направился к калитке, когда Семен ему перегородил дорогу.

— Митя, стой.

Спокойный голос квартиранта заставил Козинского на мгновение оцепенеть, в следующий миг он бросился бежать, но распахнуть калитку не успел — Семен прыжком настиг его.

Когда Семен вышел из тени и спокойно произнес: «Митя, стой», а Митя побежал к калитке, с улицы, из кустов акации раздались выстрелы. Семен сбил Митю с ног, прижал к земле, заламывая руки, инстинктивно оглянулся на дом: услышала ли Гюзель выстрелы? Ведь он ей передал «Вальтер» — на всякий случай.

На крыльце она оказалась раньше, чем прогремели выстрелы. Прямо с крыльца она выстрелила на звук.

Оказывается, она видела, как Митя заводил в калитку велосипед. А ещё видела, что к калитке хозяин дома подходил не один. Тот, второй, остался на улице. Приоткрыв дверь, она стерегла второго. И все-таки тот выстрелил первым. Выстрелил, видать, на голос.

Он не мог видеть Семена, тот был прикрыт стеной кухоньки. Гюзель было бросилась в калитку.

— Назад! — крикнул ей Семен, заканчивая вязать хозяина дома.

Стрелявший мог опять выстрелить, теперь уже прицельно.

Семен, кинув, как куль, связанного хозяина на плечо, внес его в дом.

Из кухоньки в ночной рубахе, простоволосая выскочила Маруся. Завопила:

— Ой, убили! Митеньку убили!

Рядом с ней оказалась Гюзель. Не выпуская из руки пистолета, она затолкала хозяйку обратно в кухоньку. Но та вопила из кухоньки, высунув простоволосую голову в раскрытую створку. Гюзель поднесла к её лицу пистолет, грозно предупредила: — Будешь орать — пристрелю. До утра не высовывайся.

Маруся сразу же замолкла, но через окно, когда Гюзель закрывала створку, простонала:

— Изверги… Что та власть, что эта…

Семен, затянув Козинского в дом и бросив его на пол, вернулся во двор через распахнутое окно, затаился в тени груши. Отсюда ему был виден мотоцикл и крыльцо дома. На жесткой каменистой почве лежать было неудобно. Приходилось удивляться, как здесь ещё росли деревья.

С другой стороны дома через приоткрытую дверь Гюзелъ держала под наблюдением кухоньку. Хотя она хозяйку и предупредила, чтоб та не высовывалась, а вдруг высунется, попытается уйти — стрелять не будешь. Придется и её вязать.

В июле светает рано. Уже через полтора часа стали четко видны предметы. Посреди двора валялся велосипед, легкий ветер, возникший из ниоткуда, тихо раскачивал распахнутую калитку.

Скоро безопасно было идти в контору карьера, звонить в район, вызывать наряд милиции.

Но этого делать не пришлось. Перед восходом солнца за двором остановилась машина. Семен узнал ишутинский «Форд».

Павел Петрович был не один, с ним были мастера из «Автосервиса».

— Эгей, хозяева! — весело позвал Ишутин, входя в распахнутую калитку.

Навстречу выбежала Гюзель.

— Ах. Павел Петрович! Как вы вовремя!

— Я всегда вовремя, — отшутился он. На его смуглом лице сияла довольная улыбка. Он был небрит, видимо, было не до бритья. — Посмотрите, что мы везем! Какого зверя! — Ишутин царским жестом показал на свой «Форд».

— А что мы вам приготовили! — Гюзель таким же жестом показала на входную дверь.

Но тут с улицы донесся возглас автомеханика Левы: — Павел Петрович! А здесь тоже была война!

Оказывается, ночью, стреляя на вспышку выстрела, Гюзель смертельно ранила стрелявшего. Только теперь и Семен и Гюзель догадались, почему из кустов больше не стреляли. А ведь по Семену, когда он вязал хозяина дома, могли стрелять прицельно, притом с близкого расстояния.

Ишутин привез труп мотоциклиста, который доставлял киллера в Табеев Стан. Когда труп внимательно осмотрели, все были удавлены разительным сходством его экипировки и экипировки Мити Козинского. Одинаковыми оказались и мотоциклы, притом они были с одинаковыми номерами.

— Кто из них двойник? — спросил Ишутин.

— А может, кто из них дублер? — уточнил вопрос Полунин.

Но удивление оказалось ещё большим, когда осмотрели труп, обнаруженный под кустом акации. На нем была милицейская форма, в точности такая, как на киллере, схваченном в Табеевом Стане, даже были погоны старшего лейтенанта.

— Вызываем Мацака?

— Зачем? У него сегодня своей работы по горло, — сказал Ишутин.

— Что так?

— Вы стрельбу не слышали?

Семен вспомнил, что ночью, точнее, после захода луны, видел зарево и вроде бы слышал взрывы.

— Где-то на юго-востоке…

— На юго-востоке от Мергеля хозяйство Луизы Цвях. Там было настоящее сражение.

— И тоже были трупы?

— Как же в наше время стрелять, не делая трупов? — Ишутин через силу улыбнулся. — Там уже разбирается милиция. Пошел слух, что это бандитское нападение с целью грабежа богатых.

— Остерегайтесь, Павел Петрович. — Гюзель погрозила Ишутину пальчиком. — На вас тоже могут напасть. «Новые русские» своей смертью не умирают.

— Это что — правило?

— Стало правилом.

— Тогда я — исключение… А пока — допросите нашего общего знакомого.

Допрос Козинского ничего не дал. Митя клялся, божился, что рабочих он не убивал и никого не возил на убийства.

Не желала давать показания и Маруся, но после того как мастер «Автосервиса» шепнул ей, что мужу при всех случаях будет расстрел, а ей пятнадцать лет, если она что-либо утаит от следствия, Маруся заговорила.

В её глазах уже был не страх, был — ужас. Вся она переменилась в лице, голос её дрожал:

— Я… я скажу. Я все скажу! — и к Ишутину: — Павел Петрович! Товарищ Ишутин! Он действительно не убивал рабочих. Это делала какая-то Ласточка… Я случайно подслушала, они говорили по радио. А он убил только одного товарища следователя.

Козинский метнул на жену испепеляющий взгляд, но промолчал.

— А ведь Довбышенко был вашим другом, не так ли? — уточнил Полунин.

Козинский не ответил. Крикнула Маруся:

— При чем тут друг? За него дали тысячу «зеленых»!

— Кто?

Оказывается, следователь уже знал очень многое, и не погибни он от руки своего бывшего друга и бывшего сослуживца, убийцу поймали бы раньше, и гибель по крайней мере троих рабочих удалось бы предотвратить.

Ишутину Полунин пообещал:

— Мы осмотрим кабинет следователя как можно раньше. — Тогда это надо сделать сегодня. — Согласен.

45

Ишутин не ошибся, говоря, что в хозяйстве Луизы Цвях разыгралось целое сражение.

Уже в двенадцатом часу ночи, будучи хорошо поддатыми и утомленными неутомимой графиней, они с присущим фронтовикам чутьем ощутили почти одновременно холодок смерти.

Из неосвещенного слухового окна Горчаков заметил мелькнувшую во дворе тень. Потом мелькнула вторая, третья… Какие-то люди окружали мельницу.

Горчаков лишь успел заскочить в спальню, где шло пиршество и на широкой тахте нежилась обнаженная графиня, как внизу, под каменными стенами мельницы раздались автоматные очереди.

— В ружье! — по-военному крикнул Горчаков. И тут же — залп из гранатометов.

Одна граната разорвалась на кухне. Она влетела через раскрытое окно. К счастью, в этот момент на кухне никого не было.

— Графиня, вам придется спуститься в подвал, — предложил лейтенант.

Она уже облачилась в розовый байковый халатик, но грудь не вмещалась, бюстгальтер одевать было некогда, и она велела лейтенанту стянуть ей грудь длинным вафельным полотенцем.

— Поспешите, графиня.

— Зачем? Открывайте сейф. Там — оружие. Мне — снайперскую винтовку. Пачка с разрывными пулями — в верхнем левом углу.

— И все-таки спуститесь в подвал, — повторил он свою просьбу. Лейтенант, в молодости я неплохо стреляла.

Горчаков исполнил её приказание. Все пятеро заняли круговую оборону. Свет хоть и погасили, и глаза уже стали привыкать к темноте, люди во дворе как растворились.

Луиза заняла позицию у слухового окна, привычным движением рук зарядила винтовку, через монокуляр внимательно, как охотник из засады, осмотрела двор, где Горчаков заметил мелькнувшие тени.

— Они за пакгаузом, — шепнул лейтенант, плечом оттесняя графиню от окна.

— Ты мне мешаешь.

В этот момент автоматная очередь ударила по окнам.

— Они ударили по освещенным окнам.

— Теперь попытаются вышибить дверь.

— Пошли туда Корецкого, — командовала графиня.

— Он уже там. С пулеметом. Семагин — в столовой, Алтунин — на крыше, сторожит лестницу.

— Лестница видна и отсюда. Алтунина — к Питеру. Пусть Питер перебирается к нам.

— Это невозможно. Входная дверь наверняка под обстрелом.

Горчаков не увидел, а почувствовал, как в темноте графиня усмехнулась, голос был бодрым. «А она не из робких,» — подумал о своей хозяйке. — Еще неизвестно, чем все это кончится».

Бодрость Луизы диктовалась тем, что она знала, как отсюда выбраться, хотя сама, имея четырех телохранителей, выбираться не собиралась: она надеялась на прочность каменных стен. Дед Луизы, Карл, когда строил эту мельницу, рассчитывал, что клану Цвяхов она будет служить по крайней мере два, а то и три столетия.

— На дне подвала есть решетка, — говорила графиня Горчакову. Это лаз в дом. Выход — у меня в спальне. Пусть Питер свяжется с милицией.

— Графиня, линию уже наверное испортили.

— Питер знает, как связаться.

Алтунин, захватив с собой фонарик, спустился в подвал.

Нападавшие не вели огонь и не передвигались. После залпа наступила какая-то странная тишина. За домом что-то горело. В сумеречном свете пламени дым был похож на пар из лопнувшего самовара.

Наконец, нападавшие подали голос:

— Выпустите нашего человека, и мы вас не тронем.

Акцент кавказский, требовательный голос не оставлял сомнения, что незванные гости приехали с самыми решительными намерениями.

— О чем они кричат? — спросила графиня.

— Чтоб мы выпустили их человека.

— Но ведь его же увезли чекисты?

— Везли-то мы, а потом по дороге передали чекистам.

— Тогда скажите им, что у нас его нет.

— Не поверят.

— Значит, будем отбиваться.

Графиня, говорила, как будто она всю жизнь жила под пулями, и у Горчакова, крепла уверенность, что они обязательно отобьются.

Он надеялся на себя, на своих товарищей: все они были проверены в Чечне, под огнем и сейчас повторялась та же Чечня, только уже в глубине России.

Горчаков видел, как графиня, прижавшись щекой к прикладу, плавно нажала на спуск: оглушительно звонко раздался выстрел — звук в этом каменном мешке словно удесятирялся.

Горчаков метнул взгляд туда, куда целилась графиня. В свете разгорающегося пламени он заметил человека в черном. Человек , как будто его толкнули, повалился на спину. Вместо головы, что-то бесформенное.

«Да она же ему полчерепа!»

Из-за каменной кладки опять гортанное:

— Не отдадите — живыми закопаем!

Горчаков знал: это они могут — закапывали попавших в плен тяжелораненых. Хотя чеченские женщины и протестовали, но в горах хозяин мужчина, а у него уже в крови отчаянная жестокость — скопившаяся за двести лет войны с Россией.

Еще в детстве Алеше Горчакову врезался в память рассказ деда, Владимира Харитоновича. Весной сорок третьего года дед воевал на Северном Кавказе. Здесь летом сорок второго прикрывала подступы к перевалу бригада морской пехоты, почти вся она погибла, но немцев к перевалу не подпустила. Зимой, уже наступая, дед оказался в районе прошлогодних боев. Склоны гор пестрели серыми матросскими тельняшками, но ни одного немецкого трупа немцев местные жители похоронили.

Полвека спустя внук воевал в этих предгорьях, и опять земля была усеяна трупами российских солдат. Но это уже была другая война, неизвестно, во имя чего.

А здесь, в Фейергроте, был её отголосок. Нет, пожалуй, просто разбой в глубине России.

После второго выкрика пауза длилась недолго. Нападавшие сосредоточили огонь по входным дверям. Дверь, дубовая, окованная железом, не выдержала, проломилась, загорелась какая-то рухлядь, дым потянуло на верхние этажи.

Горчаков заметил, как двое в черном бросились в пролом. Из-за каменной ограды выскочил было и третий, но графиня успела выстрелить, ранила его в ногу. Хромая, он отскочил за ограду, оставив на земле автомат.

Двое уже были в здании.

— Что-то молчит Корецкий, — над ухом графини крикнул Горчаков. Гляну, что там.

Графиня промолчала. Напряженным взглядом она следила за строением, где могли укрываться нападавшие. Ведь их не двое и не трое.

Пулемет Корецкого молчал. И Горчаков, глотая дым и находя на ощупь ступеньки, спускался вниз.

Уже со второго этажа он увидел пламя. Горела дверь. Двое в черном что-то волокли к выходу. Догадался: схватили Корецкого…

46

К звукам отдаленного боя прислушивался и Мансур Манибаевич Рафиков. Он загнал свой «Мерседесе» в заросли акации. Стоял, ждал. Бой был скоротечный — не более двадцати минут. В Фейергроте что-то горело, по всей вероятности доски.

Потом он видел, как по проселку в направлении Полынной балки промчались четыре мотоцикла. Только на одном седоков было двое. Мансур Манибаевич прикинул: если они выручили Булата, значит, потеряли четверых.

За полуразрушенным мостиком их ждал микроавтобус. Он их доставит прямо к самолету. Потом все будет зависеть от мастерства пилота. Мансур Манибаевич взглянул на часы: опоздали. Самолет уже в небе. Через час он пересечет административную границу.

Мансур Манибаевич безучастным взглядом проводил мотоциклистов. Они были налегке — без гранатометов, без ранцев, только у двоих за спиной автоматы.

Уже при свете дня Мансур Манибаевич проследил, как мотоциклисты подъехали к микроавтобусу, спешились, сбросили в ущелье мотоциклы — так было обусловлено. Прежде чем занять места в салоне, перекурили.

Да, вернуться в Чечню шанс у них был. Но только один из ста. Над Ставропольем их сбили бы и не поглядели бы, что это самолет сельскохозяйственной авиации.

Эти люди никак не должны попасть в руки российских пограничников. Особенно нельзя было сдавать Булата: он так много знал!

Мачсур Манибаевич дождался, когда последний человек вошел в микроавтобус, и повернул ключ взрывателя. Раздался взрыв. Машину охватило пламя.

Мансур Манибаевич молитвенно сложил руки, ладонями провел по лицу:

— Прими, Аллах, их мятежные души.

47

Кабинет капитана Довбышенко после его гибели, видимо, никто не открывал.

Здание райотдела милиции было построено ещё в так называемое застойное время, когда средств на все хватало: поэтому отгрохали домину, как райком партии, — в четыре этажа. Каждый работник имел отдельный кабинет.

А потом с ликвидацией Союза и в связи с возникшим трудным финансовым положением работников милиции сократили почти на половину.

Появилось много свободной площади. Два этажа отдали в аренду коммерческим структурам, в следственном изоляторе разместили казино. Играть в рулетку сюда приезжают главным образом из областного центра — подальше от глаз любопытных, да и налоговая инспекция делает вид, что ничего там нет: в глубинке да ещё в здании райотдела милиции о какой рулетке может быть речь?

И появление в четырехэтажном здании силовой структуры двух московских аспирантов осталось не замеченным: да мало ли кто приходит играть в рулетку? Играют все, у кого есть деньги, лучше всего, доллары — в России они все больше в цене.

Но кто такие Полунин и Давлетова, знал майор Мацак. Лично он и открыл кабинет покойного капитана Довбышенко.

— Располагайтесь. Работайте.

И ушел, положив на стол связку ключей, с которыми не расставался капитан Довбышенко.

Нашли ключ от сейфа. Открыли. На верхней полке стопка папок уголовные дела. Их должен был вести Довбышенко, но, судя по виду папок, к ним следователь так и не прикоснулся. Как потом оказалось, дела передавать было некому — ждали нового следователя, выпускника юридической академии.

А вот дело, связанное с убийством рабочего Андрея Ситника, было замусолено пальцами, касавшихся породы. Видимо, следователь с этой папкой побывал на буровой.

— Сеня, ты обрати внимание на протокол допроса рабочего Соплыги. Гюзель выложила из папки два листка.

— Это который убил Ситника?

— Притом керном. И каким? Состоящим из кимберлитовой брекчии. Это тебе ни о чем не говорит?

— Что такое брекчия, не знаю, — сказал Семен. — А Кимберлит, насколько мне известно, есть городок в Южной Африке.

— А что там добывают?

— Не то уран, не то алмазы.

— Во! Почти в точку. А теперь прочитай черновик протокола и сравни с чистовиком.

Семен отложил папки — он все же пытался найти список, составленный следователем Довбышенко, в котором пометил, кого из рабочих могут убить.

Довбышенко, оказывается, хотел предупредить Сергея Данькина, но майор Мацак не отпустил его в Мергель, сказал следователю, что это дурь говорить человеку о его близкой смерти. «Тоже мне, Кашпировский, — еходничал Мацак, с упреком глядя на Довбышенко. — Тот в каждом человеке находил энурез, а ты — завтрашнего покойника».

Об этом разговоре следователь поведал своему другу Мите Козинскому. За рюмкой водки Митя посочувствовал капитану, дескать, нехороший у тебя начальник и тут же поинтересовался, кто следующая жертва?

Следователь, уже изрядно выпивши, признался, что список с указанием примерной очередности у него в кабинете, а просто список пофамильный — вот он.

— Начальству показывал?

— Покажу.

Будучи в областном центре, Митя рассказал своему дружку Муслиму / они вместе работали в Москве/ о вычислениях капитана Довбышенкоо

«У меня есть человек, — сказал тот, — эти вычисления купит. Я тебя с ним сведу. Это мой бывший начальник, подполковник. Умная голова!»

Муслим свел его с Мансуром Манибаевичем. Тот объяснил, что подобными списками он не интересуется, но на всякий случай купит, если товарищ остался без денег. Он же, Мансур Манибаевич, предложил Мите работу.

— Работа денежная, — сказал он. — Какая? Возить по хуторам знакомых, того же Муслима. Будете посещать базары, узнавать, что, где, почем. Плюс мотоцикл через год станет вашей собственностью.

Разговор состоялся вроде бы естественный, и встреча была как будто случайной, хотя Мансур — Манибаевич знал о Дмитрие Козинском все, что нужно было знать.

Козинский охотно принял условия работы. По Каменному Коржу возил Муслима, замаскированного под цыганку. Маршруты каждый раз указывал Муслим. Муслим доездился, что его труп подобрали в Мергеле под кустом акации, где от зноя прячутся Марусины куры.

А Марусю и её мужа в белых блестящих наручниках отправили в областное управление — ФСБ.

Не ведал того Козинский, что он как и Муслим, были всего лишь двойниками — их выпускали там, где за Булатом, которого возил на «Яве» некто Ласточка, могла быть погоня. Поймали бы Муслима и Козинского, а они никого не убивали, ничего не знают.

Но Козинский все-таки пошел на убийство. Настоял Муслим, а тому велел Мансур Манибаевич. «За капитана будет ему тысяча «зеленых».

Однажды, выпив с Марусей бутылку «Степной казацкой» / вода каменская, спирт осетинский/ Митя признался, что убил следователя. «Не устоял, хвалился он жене. — Все-таки тысяча…»

Гюзель вчитывалась в протоколы, связанные с убийством Андрея Ситника, видела, что в чистовых записях (Довбышенко имел привычку вести черновики) не было даже намека, что бригада Валерия Шута вышла на алмазный кимберлит. Кто-то свыше попросил, а может приказал капитану всякие упоминания об алмазах убрать.

В стопке бумажек, сложенных в отдельный конверт, встретился листок с наброском, сделанным рукой бригадира, а на обороте уже рукой следователя:

«Наилучшие — тонкозернистые;

карбонадо,

балласы.

Месторождения:

— коренные /первичные/,

— рассыпные / вторичные/.

Жерло, заполненное кимберлитом,

трубка взрыва — диатрема,

Диаметр от 10-20м до 1500 на уровне земной поверхности.

Платформа / Русская/:

— Сланцы-диабаз,

— известняки,

— граниты,

— кварциты,

— алмазный кимберлит,

— кимберлитовая брекчия.

Спутник алмаза — гранит, пироп.

Рождение алмазов закончилось 66 млн.лет назад.

t для образования алмазов — 120О-170О.

Давление — свыше 50.0ОО кгс/см^

— Но какое отношение это имеет к убийству Ситника? — спросил Семен, рассматривая на свет записку, сделанную руками двух человек — бригадира и следователя.

— Самое прямое, — сказала Гюзель. — Судя по этим записям, капитан Довбышенко знал, что именно нашла бригада.

— А что — резонно, — согласился Семен. — Кто-то крепко заинтересован, чтобы тайна тринадцатой как можно дольше оставалась тайной. Но, кроме Юрия Панасенко, есть ещё один человек, который владеет этой тайной. Это — убийца Ситника. Только где его искать?

Гюзель ответила не сразу, но ответила, листая «Дело».

— Увы, — сказала она, — убийца уже покойник. Вот запрос следователя. А вот ответ из следственного изолятора: «Соплыга Герасим Нилович скончался в лазарете от ножевого ранения».

— Ловко, — покачал головой Семен. — Старались мести чисто: материалы изъяты, участники событий мертвы. Так что «Каменный Корж» годится разве что для разведения гадюк.

Внимательно просмотрели материалы по делу об убийстве Андрея Ситника, в чистовом варианте нигде даже намека на алмазный кимберлит, извлеченный из тринадцатой скважины.

Но записка! Записка рукой бригадира и следователя — это была находка.

— Об алмазном кимберлите, должен знать Панасенко, — говорила Гюзель, как бы размышляя. — Правда, в те дни он был в отпуске. По семейным обстоятельствам. Вернулся — когда уже работы на скважине были остановлены и с буровиков взята подписка о неразглашении, А чего? Панасенко не допытывался. Единственно, что всем было известно, да этого никто и не скрывал, — оружие убийства. — Керн? — Да.

— По всей вероятности, вот этот, — Семен взял со стола из черного камня цилиндр. — Берем с собой… Хотя и тяжеловато…

— Легкими предметами не убивают.

Прощаясь с начальником райотдела милиции майором Мацаком, на его вопрос: «Что нашли интересного?» Гюзель скромно ответила:

— Ничего особенного. Посмотрели уголовное дело об убийстве Андрея Ситника.

— Помню… Помню, как случилось. Работяги обмывали премию. Обделили Соплыгу. Зависть обуяла. Он и в сизо бузил. Вот его уголовники и успокоили.

Простились они с Мацаком добрыми коллегами. О керне предпочли умолчать. Кому он нужен, кусок породы?

48

К полковнику Гладкову зашел его начальник, генерал. Спросил :

— Что же получается? Буровики наткнулись на алмазную трубку?

— Нашли, — уточнил Гладков. — Открыли залежи алмазов. Да какие! Вот заключение. — Но ведь нет главного доказательства — самих алмазов?

Гладков достал из ящика стола пакет. Развернул.

— Это что?

— Керн из тринадцатой скважины. Правда, уже порошкообразный.

— Откуда он у вас?

— Прихватил капитан Полунин. На всякий случай. Из этого керна в лаборатории — я там лично присутствовал — извлекли две изюминки — два алмазика: один — две сотых карата, второй — почти такой же…Мал золотник, да дорог… Так что, Алексей Иванович, это не змеиная зона. Это — южная граница Русской платформы. Северную, как вам известно, иностранцы уже разрабатывают. А на эту, на южную, зарятся сразу две фирмы.

Генерал, думая о своем, о своих подчиненных, тихо произнес: — Ну, брат! Копнули ребята…

Залиман.

1998г.

Оглавление
Обращение к пользователям