Глава 6

Я знал, что не бывает белокурых негров. Однако чернокожий тип, который стоял ко мне спиной, имел прекрасные вьющиеся белокурые волосы. Было странно смотреть, как он тщательно расчесывает волосы то на одну сторону, то на другую, наблюдая за результатом своих стараний в большое туманное зеркало. Потом он внезапно обернулся – и у меня перехватило дыхание. Это был не кто иной, как Слан, и я только сейчас догадался, что он вовсе не был убит в моей квартире, а просто притворился мертвым, чтобы таким образом обвести вокруг пальца тех, кто его преследовал. Но голос у Слана оказался женским. Он подмигнул мне и спросил: «Что, глазам своим не веришь, Рик?». Я вежливо промолчал. Он опять посмотрел на себя в зеркало, кокетливо наклонив голову набок, и философски заметил: «Если не верить своим глазам, то чему еще можно верить в этом мире?»…

В этот момент я проснулся.

– Уже два часа.

Я осторожно выглянул из-под липкой простыни, втайне надеясь, что продолжаю спать. Как ни странно, это была реальность. Девушка сидела на полу рядом с окном, обхватив колени руками и уткнувшись в них подбородком. На ее плечи почему-то была наброшена моя рубашка.

Ее зовутРола, вспомнил я.

– Два часа, – повторила она, не глядя на меня. – В смысле – четырнадцать ноль-ноль.

Стараясь двигаться так, чтобы не расплескать налитую ртутью голову, я откинул простыню и осторожно принял сидячее положение.

– А день какой? – спросил я.

– Сегодняшний, – усмехнулась она. – Может быть, тебе еще месяц и год подсказать?

К горлу подкатил тугой комок, я обессиленно рухнул обратно на подушку и тупо уставился на ее ноги. Они были длинными и загорелыми.

– Почему ты бьешь баклуши? – после паузы спросила она.

Я не помнил, каким образом подцепил ее вчера. Судя по обстановке, мы находились в какой-то дешевой ночлежке.

– Просто я – кустарь-одиночка. – Я, кряхтя, оторвал свое измученное тело от продавленного ложа и направил его туда, где должен был быть санузел.

– Я изготавливаю баклуши любого размера и на любой вкус, – продолжал я, уже выйдя из ванной, где по-мазохистски подержал голову под струей ледяной воды (сразу полегчало!). – По тридцать восемь штук в день.

– Тогда ты должен мне показать самые лучшие образцы, – с серьезным видом сказала Рола, и ее ответ пришелся мне по душе.

Позже, когда мы уже сидели на террасе кафе на Тридцать Пятой улице, она призналась:

– Знаешь, в детстве я хотела стать колдуньей. Я изобретала волшебные заклинания, которые должны были заставить людей слушаться меня. Текст заклинаний был оригинальным. Я залезала в домашнюю аптечку, брала оттуда лекарства и выписывала их названия. Между прочим, совсем недурно звучало… Например: «Сульфадимезини колдтрексно эффералгань аспиринус»…

Рола положила ноги на сиденье свободного стула, оперлась локтем о столик и принялась накручивать на палец прядь своих длинных каштановых волос. Кроме нас в кафе сидели толстяк с сухой, как вобла, женщиной и две старые девы-близняшки. Они то и дело бросали на нас косые взгляды, а когда Рола приняла непринужденную позу, «вобла» громко фыркнула с осуждением.

– А кем хотел быть ты? – спросила Рола.

– Никем, – почему-то соврал я.

– Значит, космонавтом, – вздохнула Рола. – Или моряком. Ну, признайся!..

Я улыбнулся и отпил кофе.

– Ты наверняка был избалованным мальчиком, – продолжала Рола. – Я представляю, как тебя спрашивали взрослые: кого ты больше любишь, крошка – маму или папу? А ты, наверное, отвечал: больше всего я люблю мороженое!..

– На самом деле, – сказал я, – я хотел быть всеми. Моряком, шахматистом, шофером, писателем, футболистом, музыкантом, космонавтом – это само собой – и кинозвездой…

– А кем стал? – осведомилась Рола.

– Никем, – повторил я. – Наверное, мне всегда хотелось, чтобы на меня обратили внимание. Я не был баловнем, но, возвращаясь домой после ожесточенной футбольной битвы, я невольно начинал хромать. Мне это казалось признаком мужественности. Теперь-то я понимаю, что мне просто хотелось, чтобы люди спрашивали у меня: что это у тебя с ногой, малыш, а я бы небрежно им отвечал: так, пустяки, небольшой закрытый переломчик… Хочешь еще сэндвич? – Она отрицательно покачала головой. – А кофе?

Ничего она не хотела. Впрочем, я тоже. Я успел немного оклематься после вчерашнего (по двойной порции коктейля мы все-таки с ней дернули) и ощущал сейчас нездоровый приступ энергии и оптимизма.

– Сейчас ты скажешь, что тебе пора идти, – сказал я.

Она улыбнулась, слегка запрокинув голову назад.

– Скажу.

– Ты где-нибудь работаешь?

– Нет, – она накрутила волосы на палец и слегка подергала их. – Вот уже третий месяц.

– А раньше?

– А раньше я вкалывала не покладая рук… Знаешь, что я делала? Прокалывала уши желающим носить серьги. Представляешь? В основном это были молоденькие девчонки, но несколько раз попадались геи. Они обычно не переносили боли и рыдали горючими слезами. Вот смеху-то было… А один как-то спросил: «А в носу вы можете сделать дырочку?», а я говорю: «У тебя там и так целых две, зачем тебе третья?»..

Она грустно засмеялась. Потом вдруг предложила:

– А давай, я тебе проколю уши, а? Вставлю туда большие-большие кольца, вдену в них огромную железную цепь и буду повсюду водить тебя за собой.

– Сколько тебе лет? – спросил я. На вид ей можно было дать не больше восемнадцати.

Рола скорчила гримасу.

– Я – уже женщина средних лет.

– Средних – это слишком скромно сказано, – сказал я. – По-моему, тебе уже за шестьдесят. Но в таком случае я, по сравнению с тобой, мужчина не просто средних лет, а средних веков…

Мои жалкие потуги на юмор были тут же оценены и вознаграждены звонким засосом в щеку.

«Вобла» за соседним столиком так вздрогнула, что чуть не облила свое, кричащей расцветки, платье оранжадом. «Какое безобразие, – громко произнес толстяк, утираясь огромным носовым платком. – И куда только смотрит полиция нравов?». Зато старые девы разразились аплодисментами. «Давай, давай, парень, веди ее под кустики», – хрипло буркнула одна из них, а ее сестрица, возведя очи горе, ломаным голосом манерно воскликнула: «Ах, ма шери1 ! Любовь всегда права!»…

– Мне пора идти, – сказала Рола.

– Какое совпадение! Мне тоже пора.

– Приятно было с вами познакомиться, сэр, – официальным тоном сказала она.

– Надеюсь, мы с вами еще встретимся, графиня? – осведомился я.

Она хотела что-то сказать, но лицо ее скрутила непонятная гримаса, и тогда Рола просто поднялась и направилась к выходу.

Наверное, надо было что-то сделать – окликнуть или догнать ее, но я почему-то сидел, как дурак, пялясь ей в стройную спину, не в силах пошевельнуться. Совсем не вовремя я вспомнил вчерашние слова одной милой женщины: «Это я его убила, Рик» .

Я дошел до Десятого проспекта и там воспользовался визором-автоматом.

Мне ответил отец. Как и следовало ожидать, он сидел в своем кабинете в полном костюме и при галстуке, щеки его были выбриты до синевы, в руках шуршал последний выпуск «Адвоката-любителя», а с кухни, где колдовала мама, наверняка доносилась потрясающая гамма кулинарных ароматов, и паркет во всем доме был натерт, как всегда, до блеска, и все вещи лежали строго на своих местах… Образцово-показательный дом. И образцово-показательные родители. Вот только сынок немного подкачал, становясь все больше похожим на известного библейского персонажа.

– Это ты, Маврикий? – строго спросил отец. – В чем дело? Мы же с тобой, кажется, договаривались, не правда ли? Ты знаешь, в котором часу мы с матерью легли спать прошлой ночью?

– Пап, – сказал я просительным голосом, – ты же не будешь отрицать, что у каждого человека могут случиться форс-мажорные обстоятельства? Надеюсь, тебе как юристу знаком этот термин?

Зря я так… Чопорность с Любарского-старшего слетела в момент, после чего я вынужден был убавить громкость динамика, потому что иначе отца слышала бы вся улица.

– Негодяй! – кричал отец. – Лоботряс!.. Оболтус!.. Ладно, на меня тебе наплевать, но ты хоть бы о матери подумал!.. Что – трудно было позвонить домой?.. И потом – ты ведь не только себя позоришь, ты в первую очередь нас с матерью позоришь! Своим бездельничаньем и шатаниями по ночам ты когда-нибудь в гроб нас вгонишь!..

– Пап, – удалось наконец вклиниться мне в этот полутеатральный монолог, – между прочим, я ведь не просто так шатаюсь. Я же работаю!..

– Работает он, видите ли!.. Да разве это работа? Это черт знает что, а не занятие для приличного человека! Сколько раз я тебя просил – образумься, Маврикий, но тебе все мои слова – как о стенку горох!.. Тоже мне, детектив с аномальным уклоном!.. Ни себе покоя, ни нам!.. Он черт знает где пропадает, а тут ему какие-то подозрительные личности названивают!.. Ты мне прекращай эту порочную практику, Маврикий!..

– Какие личности? – перебил я его тираду. – Ты записал?.. Прокрути запись, па!

Отец еще побушевал несколько минут, но я был настойчив, и в конце концов, взяв с меня клятву обязательно сообщать домой о своем местонахождении через каждые полчаса, он сдался.

В динамике щелкнуло, на экране возникло пухлое, розовощекое лицо, которое проблеяло умирающим голосом: «Это господин Любарский? Доброе утро… Я хотел бы попросить вас оказать мне одну небольшую услугу – разумеется, за вознаграждение. В моем доме происходят странные вещи, и я… и вы… Одним словом, если вы заинтересованы в том, чтобы помочь мне, позвоните мне, пожалуйста, по следующему номеру»…

Экран погас.

Я был заинтересован. Я был очень даже заинтересован. Вот уже две недели я «шатался по городу», по выражению Любарского-старшего, впустую, а умирающий голос предвещал, по крайней мере, борьбу с привидениями в каком-нибудь заброшенном могильном склепе. В моем прейскуранте такие услуги оплачивались по высшей категории.

* * *

Клиента звали Дюриан Рейнгарден, и обитал он на Второй улице, в роскошном особняке, при виде которого я почувствовал, что предстоящее дело пахнет приличным гонораром. Особняк занимал обширную территорию, и не знаю, как там насчет фамильного склепа в укромном уголке сада, но бассейн перед парадным входом имелся.

Дверь мне открыл сам хозяин. Ему было под пятьдесят. Он был румяный, толстый, он непрерывно и с удовольствием говорил и двигался.

Он провел меня в свой кабинет, где царили величественный полумрак (тяжелые шторы были задраены наглухо), аромат сандалового дерева, тишина, располагающая к сосредоточенным умственным занятиям, картины в тяжелых рамах и шкафы с дорогими фолиантами в мягких кожаных обложках.

По приглашающему жесту хозяина я опустился на мягкий кожаный диван и покорно сказал:

– Итак, я вас слушаю.

– Дело, которое я хотел бы предложить вашему вниманию, – необычайно странное и, я бы сказал, деликатное, – начал Рейнгарден. Голос его никак не соответствовал внешности, он больше бы подошел изможденному чахоткой и непрерывными хворобами замухрышке. – Но сначала позвольте вам вкратце рассказать о себе…

«Вкратце» на деле означало – с полчаса. Рейнгарден подробно изложил историю о том, как его выперли с четвертого курса исторического факультета Сорбонны из-за какой-то, по его выражению, «шлюхи», как он приехал и обосновался в Интервиле, где вот уже много лет преподает историю в гимназии пятнадцатилетним оболтусам. Рейнгарден обожал прошлое. Разумеется, не свое, а всего человечества. Оно было покрыто для него дымкой романтики и служило основой для постоянных сравнений с настоящим, причем сравнения эти, увы, зачастую оказывались не в пользу последнего.

Не знаю, каким учителем был мой собеседник, но говорил он весьма витиевато, со множеством личных местоимений третьего лица, и постепенно я запутался в его «он», «она», «они» и потерял нить повествования.

Признаться, мне было не очень-то интересно, как Рейнгарден относится к историческому прошлому и как протекала его молодость. Меня интересовало другое. Например, на какие средства скромный учитель истории смог приобрести жилище, подобающее, по меньшей мере, семье рядового греческого судовладельца. Однако я был лишь полупрофессиональным детективом-аномальщиком, а не налоговым инспектором, и посему не решался задать соответствующий вопрос Рейнгардену.

–… знаете, господин Любарский, молодежь сегодня – не та, что была, скажем, пару столетий назад, – говорил тем временем хозяин дома. – Они даже не способны ездить на лошади верхом, представляете? Если вы подведете к ним лошадь под седлом, то они не будут знать, что с ней делать! – Я смущенно кашлянул, потому что тоже не представлял, как нужно поступать, оказавшись рядом с оседланным жеребцом. – Их идеалы и интересы заключаются лишь в том, чтобы напиться вечером в баре, забраться в машину и отправиться за город с женщинами сомнительного поведения…

Тут толстяк был вынужден прервать свои излияния, потому что дверь отворилась, и в кабинет вплыла женщина с породистым, высокомерным лицом. Мой невысказанный вопрос насчет состоятельности историка тут же обрел ответ. Я узнал женщину по фотографиям в газетах. Раньше она была замужем за каким-то нефтяным магнатом с Аляски, а когда тот скончался, то исчезла и объявилась уже только в Международном, где и сочеталась браком с Рейнгарденом. Помнится, пресса тогда обсасывала, как сладкий леденец, эту загадочную историю, стараясь вскрыть истинные причины того, что одна из богатейших женщин в мире связала свою судьбу с полунищим молодым человеком.

– Это и есть тот самый электрик, Дюриан? – вопросила она, со смутными подозрениями обозревая мою персону.

Я открыл было рот, чтобы пролить свет на свою истинную сущность, но, взглянув на историка, не издал ни звука.

– Душечка, – проворковал Рейнгарден, – позволь мне как мужчине самому изложить молодому человеку, какой фронт работ ему предстоит. Не забивай себе голову такими пустяками, иначе ты быстро утомишься.

– Может быть, молодой человек желает кофе? – с сарказмом осведомилась госпожа Рейнгарден.

Я привстал с дивана и постарался поклониться в духе французских придворных, чтобы не пасть низко в глазах своего клиента.

– Благодарю, мадам, – сказал я, – но дело в том, что я спешу. Работа, знаете ли… Слишком много заказов предстоит сегодня выполнить.

– Что ж, не буду вам мешать, – пропела госпожа Рейнгарден и величественно удалилась восвояси в недра особняка.

Мы с Рейнгарденом переглянулись.

– Видите ли, господин Любарский… – начал было он.

– Можете называть меня просто Рик, – перебил его я.

– Рик… Рик… – Рейнгарден повторил мое имя так, словно перекатывал камешек во рту. – О, времена! – вдруг воскликнул он. – Что за имена пошли! Простите, но если бы вы сказали мне ваше имя полностью, мне было бы удобнее…

– Рик – это сокращение от «Маврикий», – сказал я. – Маврикий Павлович, если вам угодно…

– Так это же совсем другое дело!.. Кажется, так звали одного из русских князей при Екатерине Второй… Впрочем, мы отклоняемся в сторону. Итак, Маврикий Павлович, вероятно, вы уже догадались, что речь пойдет о сугубо конфиденциальном деле, о сути которого не должен знать никто кроме меня и вас. Даже мои домочадцы. Я сказал им, что вы прибудете починить кое-какие неполадки в электросети, чтобы у них не возникало лишних вопросов.

Судя по всему, он явно представлял себя сейчас, по меньшей мере, средневековым королем, дающим весьма важное, но деликатное поручение своему придворному вассалу.

За свою короткую, но насыщенную карьеру аномальщика я успел повидать всяких людей и давным-давно усвоил незыблемый принцип любого сервиса, в том числе и детективного: «Клиент всегда прав». Поэтому мне оставалось только загнать ехидные мысли по поводу Рейнгардена в самый дальний уголок своей души и с устало-умным видом слушать его разглагольствования, выуживая из обилия слов ту информацию, которая относилась непосредственно к делу.

Дело, правда, оказалось тривиальным и нудным, как призывы к пассажирам общественного транспорта соблюдать взаимную вежливость.

Некоторое время («Не то пару недель, не то дней пятнадцать») тому назад в особняке, где проживали Рейнгарден, его жена и семнадцатилетняя дочь («Ее сейчас нет, – пояснил историк, – она на занятиях в школе верховой езды»), начались весьма необъяснимые явления. По визору стали звонить неизвестные, которые несли при отключенном видеорежиме какой-то бред. В доме стали сами по себе загораться различные предметы – причем и такие, которые никак возгораться не должны, если верить законам физики. Регулярно пропадали вещи, обнаруживаясь потом в самых неожиданных местах. Так, бриллиантовое колье жены Рейнгардена стоимостью в несколько сотен тысяч юмов было найдено спустя несколько дней после его пропажи в холодильнике, причем на самом видном месте. Зеркала в холле с завидным постоянством оказывались испачканными то кремами из внушительного косметического арсенала мадам Рейнгарден, то зубной пастой, то отходами из кухонного утилизатора.

Поначалу семья Рейнгарденов подозревала во всех этих проделках приходящую прислугу. В результате, штат персонала по поддержанию порядка в особняке был полностью заменен дважды в течение десяти дней. Не помогло. Тогда супруги обвинили в хулиганстве собственную дочь – но та, впав в истерику, наотрез отказалась признать свою вину. К тому же нарушения «нормального статуса-кво» происходили и в отсутствие девушки. Мужу с женой оставалось только подозревать друг друга, и однажды последовало неприятное для обоих объяснение в повышенных тонах, с истерическими выкриками, морем слез с той и другой стороны, битьем фарфоровой посуды и прочими эксцессами.

Три дня подряд Рейнгарден не ночевал дома, кочуя от одного знакомого холостяка к другому, а когда, соскучившись по домашнему уюту, заявился обратно, то узнал, что за время его отсутствия в пустых комнатах стали раздаваться неразборчивые, но угрожающие голоса.

Одним словом, по мнению этого дурака с историческим образованием, в его доме воцарилась «нечисть», но если раньше дураки обращались в подобных ситуациях к колдунам и шаманам, то теперь модно было обращаться к специалистам по аномальным явлениям, одним из которых (и с довольно неплохой репутацией в Интервиле) был я.

– Однако это еще не все, Маврикий Павлович, – проговорил Рейнгарден. – Аномальные явления распространяются не только наш дом и на вещи, которыми мы пользуемся, но и на нас самих.

– Что вы имеете в виду?

– Понимаете, – толстяк зачем-то оглянулся на дверь, облизнул губы и понизил голос до трагического шепота, – мы с женой уже несколько лет не жили как настоящая супружеская пара… не тот уже возраст, знаете, и вообще… Но когда в доме стало происходить все то, о чем я вам рассказал, в нее и в меня словно вселился какой-то бес. Мы бываем близки теперь по несколько раз в день, причем, я бы сказал, в весьма… м-м… неожиданных обстоятельствах…

– Поясните, Дюриан Альвианович, – не удержался я от приступа садизма.

Историк покраснел еще гуще и опять оглянулся на дверь.

– Ну, видите ли, мы стали подвержены приступам ничем не спровоцированной, безудержной страсти. Это может произойти в любое место и в любых местах… причем жену почему-то тянет заниматься этим именно там, где нас кто-нибудь может застать… на открытой террасе… в бассейне… на крыше, у нас там оборудован солярий… Чаще всего это случается днем, и в этом – вся трагедия, надеюсь, вы меня понимаете? Я не раз пытался взять себя в руки, но ничего не получается. А ведь у нас – почти взрослая дочь, что будет, если она когда-нибудь застанет нас в самый неподходящий момент?

– Вы объяснялись с женой по этому поводу?

– Что вы, что вы! – Рейнгарден замахал на меня руками. – Как я могу оскорбить свою супругу гнусными намеками на непорядочность? Одно могу сказать – раньше за нами никогда не водилось подобного греха, мы жили вполне пристойно, а теперь… И позы-то какие избираем – как в современных пакостных журнальчиках, одна другой немыслимее!..

– Ну, это, скорее всего, не по моей части, Дюриан Альвианович, – сказал я, едва сдерживая улыбку. – Что еще вы могли бы мне сообщить?

Историк задумался.

– Знаете, Маврикий Павлович, – немного погодя произнес он. – Есть еще много чего, но это трудно передать словами… Просто складывается порой ощущение, что и я сам, и мои близкие совершаем такие поступки, которые… которые нам несвойственны… При этом видишь, что что-то не так, но что именно…

Он замолчал и растерянно развел руками.

Дело было для меня ясно, но требовалось честно отработать деньги, о которых, кстати, лучше было договориться не откладывая в долгий ящик, а еще лучше – получить хотя бы двадцатипятипроцентный аванс.

– М-да, – глубокомысленно протянул я. – Должен вам сказать, что случай ваш – весьма неординарный. – (Каждому клиенту важно с самого начала указать, что его дело представляет собой нечто особенное, это повышает тебя в его глазах, а заодно и сумму твоего гонорара.) – И, прежде чем приступить к визуальному исследованию вашего дома, я хотел бы подчеркнуть, что расследование, возможно, потребует значительных усилий и больших затрат…

Он правильно меня понял. В руке его появился туго набитый бумажник.

– Денег у меня хватит, – заверил он.

– Вижу.

– Назовите сумму.

Я назвал. Любой другой нормальный человек на его месте заявил бы мне в глаза, что я – вымогатель, но Рейнгарден безропотно вытряхнул из бумажника пачку банкнотов, небрежно отсчитал несколько бумажек и протянул их мне.

– Только я прошу вас… – умирающим голосом вновь начал было он, но тут в дверь раздался осторожный стук.

– Извините, это, наверное, вернулась моя дочь, – сказал историк и крикнул: «Входи, Лека!». Дверь распахнулась, словно отброшенная порывом ветра. За ней никого не было видно.

Рейнгарден подошел к двери и осторожно выглянул наружу. Судя по его побледневшим щекам и задрожавшим пальцам, за дверью действительно не было никого, кроме призраков. Призраков, которые существовали только в его воображении.

Он осторожно прикрыл дверь и вернулся на свое место.

– Видели? – спросил он. – И это еще – не самое худшее… Так на чем мы остановились?

– Если это вас не затруднит, я бы хотел, чтобы вы показали мне наиболее подверженные аномальным явлениям места в вашем доме, – сказал я, пряча деньги во внутренний карман пиджака и вынимая раскладную биолокационную рамку.

Дом поражал воображение своим интерьером и комфортом. На каждом шагу встречались фонтаны (в одном из них, кажется, плавали золотые рыбки), стены были декорированы бело-золотыми панелями, многие комнаты были похожи на оранжереи в миниатюре. Нам никто не встречался, в доме было тихо («Прислуга бывает только утром», пояснил Рейнгарден). Время от времени я останавливался и, сосредоточенно нахмурясь, пускал в ход рамку – скорее, чтобы произвести впечатление на моего клиента, нежели чтобы выявить какие-то аномалии в «биоэнергетических полях». Давно прошли те времена, когда я верил во всю эту чепуху насчет астральных сил, энергоинформационных структур и мощных биополей. Впрочем, к моему искреннему удивлению, в некоторых помещениях рамка действительно вращалась быстрее, чем в других.

Постепенно я стал запутываться в тех бесконечных переходах, анфиладах комнат и коридорах, которыми влек меня за собой Рейнгарден, ни на минуту не умолкая, чтобы подробно пояснить, какая аномалия происходила в том или ином месте.

Наконец, мы остановились перед отделанную под мрамор дверью, и историк страшным голосом проблеял мне в ухо:

– Вот здесь!.. Именно здесь нас с женой чаще всего настигала страсть!

Я жестом попросил его замолчать и прислушался. Из-за двери явственно доносились невнятные мужские голоса. Время от времени в их диалог вклинивался женский визгливый дискант, ничуть не напоминавший бархатистые интонации супруги историка. По меньшей мере, разговаривавших за дверью было трое.

Рейнгарден тоже, видимо, услышал голоса, потому что побледнел и пошатнулся, словно готовясь упасть в обморок.

– Что там у вас находится? – шепотом спросил его я.

– Ничего… Это выход на веранду.

– Там может кто-нибудь сейчас находиться?

– Не-ет, – протянул он таким голосом, что я стал серьезно опасаться за его умственное и физическое здоровье в том случае, если, скажем, на веранде обнаружится его любвеобильная супруга, назначившая свидание двум своим любовникам сразу.

Тогда я решительно, как в фильмах-боевиках (вот только оружия у меня не было), распахнул дверь ударом ноги и ворвался на веранду. Из горла моего вырвался нервный смешок. Ни госпожи Рейнгарден с любовниками, ни грабителей-домушников, спорящих, с какой комнаты начать, на веранде не оказалось. Зато на белом, плетеном из синтетической соломы столе возвышался огромный стереовизор, на экране которого о чем-то неразборчиво беседовали люди в унылых костюмах.

Однако Рейнгарден, увидев стереовизор, побледнел еще больше.

– Вот! – воскликнул он. – Вы видите?

– Да, – сказал я. – Хороший агрегат.

– Да я не про это… Каким образом он мог попасть сюда, если мы только что видели его в гостиной на первом этаже?!

Я напряг память. Действительно, стереовизор стоял в углу огромного зала, который историк скромно назвал «гостиной», когда мы только начинали осмотр дома, и, помнится, тогда он был выключен.

– Может быть, у вас два таких аппарата, Дюриан Альвианович? – не без коварства спросил я своего клиента. Он только помотал головой в знак отрицания, не спуская с экрана глаз, словно опасался, что стереовизор вот-вот испарится. – Или, может быть, ваша супруга?..

– Что-о? – прервал меня историк таким тоном, что я счел за лучшее не договорить. Действительно, трудно было представить, чтобы бывшая вдова миллионера была способна на подвиги Геракла.

Мы продолжили осмотр. Только теперь получилось так, что я веду за собой хозяина дома. Рейнгарден терял моральные и физические силы на глазах. Я боялся, что он не дотянет до конца рекогносцировки. Время от времени он что-то бормотал себе под нос. Прислушавшись, я разобрал нечто вроде хулы в адрес современной цивилизации, породившей такие исчадия ада, как стереовизоры, стиральные машины и автомобили.

– Электричество!.. – язвительно бормотал себе под нос Рейнгарден. – Атомная энергия!.. Компьютеры!.. А потом ломаем голову, от чего так рано умирают люди!.. Веками человечество жило без этих так называемых «благ прогресса», и никому в голову не приходило, что без этого нельзя обойтись… И никаких проблем!.. Как, по-вашему, Маврикий Павлович, – вдруг повысил он голос, – плохо раньше людям было без всех этих проводов на столбах, гидроэлектростанций и атомных комплексов?

– Конечно, нет, – сказал я. – Просто они смотрели телевизор при свете лампад и лучин.

Мой клиент неуверенно хихикнул. Судя по обилию кафеля на стенах и полу, мы уже дошли до тех закоулков этого модернового замка, где располагались ванные комнаты и душевые. Видимо, у каждого из членов этой семейки было, по меньшей мере, по три персональных санузла и ванных. Из-за одной двери отчетливо донесся шум льющейся воды и женский голос, напевающий какую-то фривольную песенку.

– Пойдемте дальше, – предложил я, невольно опасаясь, что в эту самую минуту дверь ванной распахнется, и с моим клиентом при виде обнаженной женской натуры случится либо приступ «необузданной страсти», либо апоплексический удар. – Где мы еще с вами не были, Дюриан Альвианович?

– О! – внезапно выдавил из себя историк, подняв указательный палец вверх. – Вы ничего не слышите?

Я старательно напряг слух. Сквозь шум омовения госпожи Рейнгарден до меня донеслись чьи-то шаги, которые приближались к нам из-за угла коридора. Я невольно оглянулся в поисках предмета потяжелее, чтобы огреть им то привидение, которое должно было вот-вот появиться в поле нашего зрения, но ничего подходящего рядом с собой не обнаружил.

Из-за угла коридора вышла госпожа Рейнгарден все с тем же неприступным и надменным видом царицы Клеопатры. Мы с историком многозначительно переглянулись, и в следующее мгновение я рванул на себя дверь ванной и угодил головой в облако густого пара. Струя горячей воды с силой била из крана в пустую ванну, а в стороне, на специальной подставке, тоненько пел включенный на полную мощь ультразвуковой массажер, и его звук очень напоминал на фоне льющейся воды женский голос.

Все это начинало мне не нравиться. Я вернулся в коридор, где Рейнгарден что-то объяснял своей жене – видимо, зачем «электрику» могло понадобиться пускать горячую воду в ванной. Мадам миллионерша не удостоила меня ни словом. Гордо неся высоко поднятую голову, она покинула нас, следуя по лестнице куда-то наверх. Скорее всего, она направлялась принять солнечную ванну, дабы впоследствии поднимать сексуальный аппетит своего муженька зрелищем дряблых, но загорелых телес.

Мы вернулись в кабинет, где Рейнгарден с жадным интересом осведомился:

– Итак, что, по-вашему, это может быть?

– Пока трудно сказать, – уклонился от ответа я. – Но несомненно, что ваш дом подвергается усиленному биоэнергетическому воздействию астральных полей низшего уровня. – Он внимал той белиберде, которую я нес, с широко раскрытыми глазами. – Вполне возможно, что ваш дом был построен на том месте, где раньше располагалось кладбище. Или городская свалка. В этом случае проекция пересечения различных энергетических излучений совпадает с узлами так называемой «сетки Курри», и может статься, что это место вообще не подходит для длительного проживания. Не исключено, что вам придется приобрести другую виллу, Дюриан Альвианович.

Румянец с щек толстяка опять исчез. Он опустил голову.

– А нельзя как-нибудь устранить эту… сетку или как ее там? – глухо спросил он.

– Попробуем, – сказал я и едва сдержался, чтобы не хлопнуть своего собеседника по плечу. – Во всяком случае, исследования займут довольно долгое время, и если вы не возражаете, я буду навещать вас каждый день. Кстати, почему вы решили скрыть от жены, кто я такой?

Он молчал. Но не так, как раньше. С ним что-то явно происходило, и я почувствовал невольную тревогу. Всегда не знаешь, чего можно ожидать от шизофреников.

Потом он поднял голову, и я увидел, что глаза его смотрят как бы сквозь меня. Манеры его тоже претерпели разительную перемену.

– Послушайте, Рик, – произнес он каким-то лающим, хриплым голосом, – а не хряпнуть ли нам с вами по маленькой на посошок?

– Видите ли, Дюриан Альвианович, мне надо… – растерянно начал я, но он не дал мне договорить.

– Да бросьте вы! – с неожиданным воодушевлением воскликнул он, обняв меня за плечи и увлекая за собой к гигантскому письменному столу. – Сейчас примем на грудь по две капли – и порядок! А?

– Ну если только две капли, – нехотя согласился я. Как показали дальнейшие события, это было моей непростительной оплошностью – следствием полной потери бдительности.

Рейнгарден наклонился и извлек из нижнего ящика стола пыльную бутылку и пару залапанных рюмок, странным образом не сочетавшихся с окружающим интерьером.

– Капли, капли, – приговаривал добродушно он. – Да разве настоящие мужики пьют каплями? Я тебе вот что скажу, Маврикий Павлович, молодежь нынче пошла какая-то неразборчивая… пьют всякую дрянь и другой дрянью запивают. А я тебе так скажу: если уж ты на коньяк насел, то с коньяка ты и не слезай, а иначе повесишь на себя ярлык пьянчуги, и этот ярлык с тобой по жизни так и пойдет…

Пока я оторопело выслушивал галиматью, которую нес мой клиент, Рейнгарден наполнил до краев рюмки и двинул одну из них в моем направлении. Я потянулся за ней, но в то же мгновение он резво бросил бутылку за спину на кресло, сделал быстрое движение, и в руке его оказался черный «кадиллак» тридцать восьмого калибра.

Маска рубахи-парня слетела с него, как до этого слетела маска зануды и трусливого интеллигента, и он сказал сквозь зубы, глядя сквозь меня в пространство:

– А теперь скажите, что вы обо мне знаете.

Больше всего в его словах меня поразил возврат к обращению на «вы».

– Ничего, – честно признался я, – по-моему, вы принимаете меня за кого-то другого, Дюриан Альвианович.

– А вы меня ни за кого не принимаете? – спросил он.

– Хотелось бы принимать вас за приличного человека, который не станет размахивать пушкой под носом у того, к кому обратился за помощью.

– Я не преступник, – сказал он отрывисто. – Это простая предосторожность. Ведь я вас совсем не знаю, а вдруг вы – грабитель?

– Странные у вас представления о грабителях, – заметил я. – Если вы таким образом проявляете свое чувство юмора, то шутка не удалась. Уберите, пожалуйста, пистолет.

– Ну-ну, – сказал он, – не принимай меня за идиота, малыш.

Я начинал злиться. Так глупо попасться! Но кто бы мог подумать, что человек с умирающим голосом окажется опасным психом, да к тому же вооруженным?

Стол, который нас разделял, был слишком тяжелым, чтобы его можно было попытаться перевернуть на Рейнгардена. Оставалось только надеяться на то, что придурок образумится прежде, чем проделает в моей груди дырку величиной с грецкий орех.

– Запомни, – зловещим голосом произнес Рейнгарден, – любая комедия, рано или поздно, перерастает в трагикомедию, а от трагикомедии – лишь один шаг от трагедии…

Я понял, что сейчас он выстрелит.

Вдруг нечто увесистое трахнуло в дверь кабинета, и она широко распахнулась, ударившись о стену. Только теперь на пороге было вовсе не привидение, а вполне симпатичная девчонка лет семнадцати. Она прошла к столу легкой танцующей походкой и, подбоченясь, остановилась перед моим клиентом. На ней были ярко-рыжие шорты и ярко-синяя майка навыпуск. Похоже, она обожала яркие цвета.

Девушка не удостоила меня и взглядом, неотрывно глядя на историка. Она тяжело дышала, словно только что пробежала десятикилометровый кросс по пересеченной местности.

– Леокадия, я занят, – сказал Рейнгарден, не опуская пистолета, который по-прежнему был нацелен в мою грудь.

– Отдай фотографии! – сверкнув ярко-зелеными глазами, потребовала девушка.

Историк попытался улыбнуться и выдавил:

– Разумеется, доченька моя. Но попозже… Оставь нас, ты же видишь: у меня срочное дело.

– Доченька? – сказала девушка. – Разве доченьку фотографируют голой для порножурналов? Ты, наверное, забыл, папаша, что я – твоя приемная дочь! Но это все равно не дает тебе право снимать меня в ванной через замочную скважину!..

Взгляд Рейнгардена стал свинцово-тяжелым. Ствол пистолета дрогнул и развернулся к девушке.

Я решил, что мне пора что-то предпринять, но опоздал. Как видно, на досуге Леокадия занималась не одной верховой ездой. Присев, она собралась в тугой комок, а потом развернулась, словно пружина, и умело вдарила историку ногой под дых. Тот согнулся в три погибели, но палец его нажал курок, и пуля разнесла вдребезги большую старинную вазу в углу кабинета. Вторым ударом – на этот раз локтем – девушка обработала челюсть своего отчима, и тот с грохотом улетел в угол. Пистолет плюхнулся на ковер, и девушка подняла его и бросила в окно. Стекло обрушилось водопадом на неподвижно лежащего историка.

Леокадия решительно выдвинула ящик стола и, порывшись в нем, извлекла большой конверт. После этого, по-прежнему не глядя на меня, широкими шагами удалилась восвояси.

Я посчитал, что на этом моя сегодняшняя работа с клиентом завершена, и последовал примеру девушки.

Оглавление