***

Letyshops [lifetime]
Letyshops [lifetime]

Иртенина Наталья

Главы из романа «По касательной»

ЦИТАДЕЛЬ ЗАТЕРЯННЫХ ДУШ

Ди крутила головой по сторонам.

Странное местечко. Никогда таких не видела. Не бывает таких потому что. На первый взгляд город как город. Ничего особенного, никаких архитектурных и градостроительных вывертов. Улицы — чистенькие, ухоженные, вылизанные, дома — двух-трехэтажные достопочтенные особнячки. Кое-где палисадники за ажурными решетками. Славное бюргерское житье.

Ну а если приглядеться… Мостовые под ногами — что перина в той же бюргерской спальне. Мягкие, точно пуховые. Ни тебе сладостного ощущения земной тверди, ни самомалейших звуков шагов. Как если б на большом облаке город стоял. Дома — все сплошь матовые какие-то, в дымке блеклых полупастельных расцветок, со смазанными очертаниями, будто плывут в жарком мареве. Хотя какое там марево при такой-то пасмурности. Притом ни сырости, ни жара не чувствуется. Так, что-то среднее, умеренное. А дома — мало что скучные, так еще и все на одно лицо. Роста только разного да масти. Ну а узорные решетки вокруг палисадников — и вовсе что-то непонятное. Ди тронула один из прутьев — на вид стальной, прочный — рука прошла сквозь него, а пальцы схватили воздух. Ди испуганно отдернула руку, но в следующее мгновение и сама уже была по ту сторону фантомной решетки. Шаг назад — и снова на улице, на пуховом тротуаре. А за решеткой — чахлая травка, болезные кустики, анемичные клумбы с бесцветными цветами. Прикасаться к ним не хотелось. Хотелось жалеть — но только на расстоянии.

Ди уже начала было подумывать, что это все просто мираж. Сотканные из ничего картинки, причудливая игра пустоты, развлекающей саму себя. И в этих нафантазированных (пусть убого, но все же нафантазированных) домах никогошеньки нет. Да и кто здесь может жить? Разве что призраки.

И в этот момент она увидела… если это и был призрак, то совсем не страшный. Он кубарем скатился с крылечка бледно-салатного дома и на одной ножке поскакал прямиком к Ди — руками размахивает, лопочет что-то на ходу тонким голоском.

В лопотании слышалось добродушие — только поэтому Ди устояла на месте, не пустилась наутек от аборигена бестелесного города.Но душа все же попыталась улизнуть в пятки, и глаза сами собой разинулись во всю ширь. Абориген был похож на клок полупрозрачного дыма — притом не только загустевшего в человеческом подобии, но и наряженного в веселенькую хламиду. Что-то среднее между сарафаном и летним комбинезончиком. Того же ядовито-салатного оттенка, что и дом, откуда выкатилось это чудо. Что удивительно — хламида по степени прозрачности не уступала всему остальному в человечке — ручкам, ножкам, голове. Совершенно лысой голове.

Абориген притормозил в двух метрах перед Ди, не переставая верещать, как будто даже нараспев:

-…добро пожаловать, добро пожаловать, я тебя раньше не видел, ты новенькая? У нас здесь хорошо, тебе непременно, всенепременнейше понравится, меня зовут Уйа, это мое имя, правда же красивое? Такое благозвучное, напевное, прекрасно выражающее гармонию мира, его изысканную мягкость линий и красок, утонченную, идеальную природу вещей, освобожденных от грубой оболочки вульгарной материальности, которой подвержены эти несчастные, которым приходится влачить жизнь во плоти, о! ведь это ужасно; да будет благословенно мироздание, ниспославшее горстке избранных свою благодать…

Тут существо прервало свою восторженную ораторию и с любопытством уставилось на Ди. Черты лица его были неуловимы и неприметны. Ди пришло в голову, что отвернись она сейчас, то не сможет восстановить в памяти это невыразительное бесцветное личико. Тем паче не узнает его среди других.

-А как зовут тебя?

-Ди, — честно ответила Ди, не сомневаясь, что в благозвучии имен ее позиция заведомо проигрышна.

-Дии? — протянул Уйа, делая ударение на второй «и», и изумленно покрутил головой. Тут только она заметила, что абориген не совсем лыс что-то похожее на младенческий пушок блекло золотилось на макушке. — Какое странное имя. Очень неуклюжее. Как ты можешь с ним жить? Просто уродец, а не имя. Лучше смени его на что-нибудь более услаждающее слух. — Уйа приблизился к Ди еще на два шажка и вытягивая шею, оглядел ее с боков, точно оценщик на невольничьем рынке. — Тебе подошло бы что-нибудь эфирное, такое воздушное, воспаряющее. — И мечтательно задрав личико к небу, Уйа произнес тягуче-подвывающим голосом: — Аоу, Эаи, Уау, Иаэ, Эоэ. — Потом снова посмотрел на Ди с явственным выражением трепетного восторга и ожидания восхищенных одобрений. Ди вежливо хмыкнула и огорошила мечтателя:

-Зато в моем больше смысла.

Личико Уйа заметно удлинилось книзу от разочарования. А Ди не замедлила удивиться собственному ответу. Какого такого смысла? Какой смысл может быть у огрызка? Но почти сразу же подыскался ответ: часть тяготеет к целому, обломок ищет восстановления. «Ди» — обет. Обещание найти целое. Склеить самое себя по кусочкам — или одним рывком выдернуть утраченное из трясины небытия. Устремиться к довершению. Достроить пирамиду. Вот он единый и вечный смысл бытия. А что такое «Аоу»? Голодные завывания на луну. «Эоэ»? Сытые завывания при луне, чуть-чуть припудренные романтикой мужества. Даже «Уйа» рядом с ними выглядит как-то серьезнее. Отважнее, что ли.

Уйа пыхтел от обиды, сунув руки в просторные карманы своей хламиды. Ди показалось, что сейчас брызнут слезы. Она зачарованно смотрела на скуксившегося аборигена, твердо решив дождаться от него слез. Впрочем, было ясно, что ничегошеньки такого она не дождется. Просто вдруг захотелось переупрямить себя. Но не получилось. Слез и вправду не было. Хотя абориген очень старался — пыжился, кряхтел, вздыхал. Наверное, эти создания не умеют плакать, подумала Ди. Может, им здесь так хорошо живется, что они разучились это делать? Каким же приторным должен быть этот мир, чтобы отвыкли от слез столь изнеженные существа, скисающие при малейшем проявлении здорового скептицизма? Наверное, ее ответ показался Уйа чудовищной грубостью. Ди захотелось жалеть его — как перед тем хотелось жалеть здешние чахоточные цветы. Чего-то они все здесь, в этом городе, недополучили. Чем-то их здорово обделили.

-Ладно, извини. — Ди примирительно расплылась в улыбке. — Ты покажешь мне город?

Бледная мордашка Уйа, только что уныло хмурившаяся, вдруг просияла.

-Конечно! Я покажу тебе наш славный, обожаемый, восхитительный, чарующий, грациозный, чудесный, осененный благодатью, воспетый в поэмах, трижды благословенный, овеянный негой и сладостным покоем…

Ожидая конца хвалебной тирады, Ди скучно оглянулась — как будто в надежде найти другого, менее словоохотливого гида. Но улица по-прежнему была пуста.

-…наш замечательный, единственный, неповторимый, грандиозный город, — торжественно закончил перечисление Уйа. — Это большое наслаждение — показывать наш красивейший из красивейших, ажурнобашенный, нежнорасцвеченный, изящноочерченный…

-Ну тогда пойдем. — Ди обрубила неисчерпаемый поток эпитетов, проигнорировав чувствительность собеседника к такого рода «вульгарностям».

Уйа, запнувшись, свесил голову набок, слегка потемнел недовольным личиком, но в конце концов церемонно согласился:

-Хоть я и не понимаю причин твоей торопливости, я все же принимаю твое предложение идти прямо сейчас, ибо для меня истинное удовольствие…

-Скажи, Уйа, — снова беспощадно оборвала его Ди, — много здесь живет… э… народу?

Уай на миг умолк, сосредоточенно уйдя в себя.

Они уже миновали окрестности салатного дома — Ди даже не заметила когда и как. Улица мягко, неосязаемо скользила назад, по бокам проплывали разноцветные кораблики домов, пуховая перина мостовой была как гладь реки, неторопливо, степенно несущей свои воды, а вместе с водами и все, что отдается на волю течения.

Уйа снова раскрыл рот, отрабатывая обязанности гида:

-В Большой Амбарной Книге, происхождение которой нам неведомо, а слова священны, сказано, что должно нас быть ровно пять тысяч сорок душ, живущих под присмотром бдительного отеческого ока Совета выборных правителей. Но кто ведет счет? Этого я не знаю. Может быть, нас меньше, а может, больше. Ведь мы бессмертны, а новые поступления хоть и редки, но все же случаются. Иначе бы ты к нам не попала.

Что-то забрезжило в голове у Ди. От стремительной догадки ноги отказались идти дальше, и она патетически возопила:

-Я — новое поступление?! Значит… это… я… мы…

И впервые с того момента, как ее занесло сюда, она обратила взор на себя самоё.

-Мы суть идеи, — с гордостью подтвердил Уйа. — Или иначе — души. Так нас называют внизу, у людей. Они, конечно же, догадываются, что они сами тоже души, но только что это за души! Воплощенные, заключенные в грязную, тяжеловесную, порочную оболочку тел, живущие в этом отвратительном мире бесконечных, режущих контрастов, непрерывной возни, суеты, маеты и томления. В мире, где они поголовно становятся сумасшедшими, и когда избавляются наконец от оболочки, их ждет одно из двух — либо лечебница для буйных, о! это страшное место, говорят, там усмиряют особо тяжелых больных в ваннах с кипящей смолой и проводят реинкарнацию совсем безнадежных, потому что только темница тела может сдержать их безумное инфернальное неистовство. Либо же несчастных отправляют навечно в санаторий с щадящим режимом. Это для тихих помешанных, смиренных, незлобивых. Там, конечно, уход, персонал хороший, белые одежды, сады с яблоками, все такое — но ведь ты представь себе — коротать бессмертие в лазарете! В месте, где НИКОГДА НЕ МЕРКНЕТ СВЕТ!! Свет! Лечить бедных помешанных светом! Я, пожалуй, не удивлюсь, если мне скажут, что кое-кого из них приходится время от времени переоформлять в буйное. Просто не может быть, чтобы кто-нибудь там не рехнулся от света окончательно и не впал в инфернальную одержимость тьмой. О! Это ужасно, — жалобно воскликнул Уйа, и по его худенькому, скукожившемуся «телу» прошла судорога страха и отвращения. — Во тьме копошатся гадкие твари, а свет слепит и причиняет боль. Ой-ой-ой! Там невозможно жить, а они все равно живут, как хорошо, что у нас, невоплощенных, есть наш город, наша славная оборонительная крепость, затерянная между беспощадным светом и прожорливой тьмой, как замечательно, что мы избегли жутчайшей участи воплощения, что о нас забыли и оставили в блаженном покое, в возвышающем душу уединении от тревог, забот и мучительных кошмаров…

Страдательные нараспевные кличи Уйа затянулись на добрых четверть часа. ХотяЭ само собой разумеется, времени здесь никто не считал. Здесь его, кажется, вообще не было.

Ди едва-едва слушала весь этот трагический вздор. Она жадно разглядывала себя и жалела, что не располагает зеркалом. Страстно хотелось увидеть лицо собственной души, вот так просто разгуливающей обнаженной, без одежды телесности.

Все вроде было на месте. Руки, ноги, голова. Но остались ли на голове волосы? Ди попыталась определить это на ощупь. Ничего не вышло. Осязание отсутствовало. Тем не менее ладонь во что-то уперлась — что-то не позволило ей съехать вниз, до пупка, погрузиться в субстанцию души. Ди поразилась этому факту и принялась ощупывать себя везде. Стало весело. Оказывается, душа не так уж и нематериальна. Душа обладает собственной плотностью. Вероятно, также массой и объемом.

Но руки-ноги все же просвечивали насквозь. Как это она раньше-то не заметила?..

Так, подумала она. Со мной все ясно. Вознеслась, что называется. Теперь надобно бы разузнать, что это за зверюшки такие диковинные, заморские — невоплощенные души. Сама-то она вроде бы воплощенная? Была, по крайней мере. Но временно развоплотилась. Э… в познавательных целях? Мысль о том, что она вдруг умерла и поэтому попала сюда, казалась дурацкой. Даже тень этой мысли была абсурдной. А это доказывало, что она не умерла. Потому что если бы она умерла, то подобная мысль не казалась бы дурацкой. Логично? Вроде бы да, но Ди все равно запуталась в своих умозаключениях, бросила это гиблое дело и вернулась к более конкретным вопросам.

Стенания Уйа вперемежку с восхвалениями справедливости мироздания вновь были безжалостно оборваны:

-Где же все эти пять тысяч прячутся? — Ди повертела головой, всем своим решительным видом показывая, что твердо намерена отыскать все пять тысяч душ, где бы те ни таились.

Уйа, видимо, уже начинал привыкать к тому, что его липовые спиричуэлы все время прерывают самым невежливым образом. Нисколько не обидевшись, он важно надул щеки:

-На футболе. Там, — он махнул рукой, показывая. — Сегодня заключительный матч лиги чемпионов. Играют «Рапс» и «Кат».

-Это… команды такие? — глупо спросила Ди, потрясенная простотой объяснения. Город пуст, потому что все собрались поглазеть на футбол. Конечно. Что может быть проще. Как это она сразу не догадалась.

-Ага, — ответил Уйа, и глазки его замерцали огоньками, — команды. В прошлом сезоне победили «Рапсы». В позапрошлом тоже. И в позапозапрошлом…

Уйа говорил о победах «Рапса» с гордостью, и Ди сообразила, что он болеет именно за эту команду.

-…и в позапозапоза…

-А «Кат» когда-нибудь выигрывал? — наивно поинтересовалась Ди.

-Нет, — заявил Уйа оскорбленным тоном, словно сама мысль о том, что «Кат» может выиграть, была кощунственной до неприличия. — «Кат» никогда не выигрывает. «Кат» всегда остается в хвосте.

-Как же он тогда попал в лигу чемпионов? — удивилась Ди.

-Очень просто. Надо же чемпионам с кем-то играть, — объяснил Уйа, и интонации его ясно говорили: «Ну как можно быть такой тупой и не понимать очевидных вещей?». — У нас других команд нету. Поговаривают, что набирается третья и уже даже тренируется, но это ничего не меняет. «Рапсы» все равно сильнее. «Рапсы» уделают кого угодно. «Рапс» — чемпион…

Ди показалось, что внезапно зафанатевший Уйа сейчас заговорит лозунгами, и поспешила охладить его болельщицкий пыл:

-А я вот ставлю на то, что сегодня «Рапс» продует. Спорим?

Уйа подавился своим последним словом и начал было багроветь прямо на глазах. Но вдруг передумал гневаться, и с усмешечкой сообщил:

-Если поставишь, то сама же и продуешь.

-Почему это?

-Потому что «Рапс» — переходное название и присуждается победившей команде в конце игры. А проигравшим всегда достается «Кат». Вот так. Не знаешь правил — не суйся.

-Ничего себе диалектика, — обалдело сказала Ди. — А… это… зачем? ничего лучшего в голову не пришло.

-Для предотвращения массовых беспорядков, вот зачем. Все знают, что победит «Рапс», а таких дураков, чтоб за «Кат» болеть, нету. И бить морды друг дружке после игры не возникает резона. Гениально придумано, правда? И главное, как это объединяет! Как воодушевляет! Когда видишь такое тесное родство душ и чувствуешь это поразительное единение множества, эту словно вдохновленную свыше сплоченность…

-Слушай, если ты так обожаешь ваш «Рапс», единый в двух лицах, то почему сейчас болтаешь со мной, а не сливаешься во вдохновенном рапсовом единении со всеми остальными?

Уйа внезапно погрустнел, но тут же нашелся с ответом, который, вероятно, счел остроумным:

-А кто бы тогда показывал тебе наш прекраснейший в мире, располагающий к мечтаниям и прогулкам, укутанный дымкой блаженства, сиятельный, благородный…

-…и так далее город, — подсказала Ди, вырубив шарманку.

-Да, город. Кто? — И ткнул нежным пальчиком себе в грудь: — Я. Я покажу и расскажу, и ознакомлю, и проведу, и… Вот!!! — дурным голосом вскричал Уйа и взметнул руку.

От этого вопля Ди вздрогнула и, ожидая увидеть нечто страшное, посмотрела в указанном направлении.

-Вот, обрати внимание, — уже более спокойно продолжал Уйа. — Прыгучая Башня. Одна из многих достопримечательностей нашего славного…

Он снова завел волынку, громоздя эпитет за эпитетом, а Ди недоуменно взирала на толстенький карандашик башни — ровно обтесанный, желтого оттенка, высотой метров пятьдесят. Ничего примечательного в сооружении не наблюдалось. Скорее наоборот. Похоже на стандартную фабричную трубу только дыма сверху не хватает. Но дым вполне заменяет серая мглистость, накрывшая город как комковатым непропеченым блином… Разве что название…

-Прыгучая? Она что, прыгает?

Уйа поперхнулся на середине несогласованного определения славного города.

-Нет, она стоит. Прыгают те, кто хочет убедиться в собственном бессмертии. Залезают наверх и — прыг-скок, шмяк, бряк. Любые сомнения напрочь отбивает. А также тягу к суициду. Рекомендую — если появятся мысли о небытии, Башня — первейшее средство от них. Чтоб не мучили понапрасну.

Ди с трудом проглотила новую информацию. Дела-а. А впрочем, чему удивляться. Депрессия в наше время — штука далеко не редкая. Почему бы бессмертным тоже не заразиться ею?

-А вот это наш Народный театр — Уйа махнул в сторону круглого строения вроде Колизея, только меньше размером, мутно-белого цвета, гладко причесанного, с незамысловатым декором в виде редких пилястр и филенок. Здесь каждый может приобщиться к нетленной сокровищнице духа, припасть в экстазе к стопам великого искусства, напиться из священного источника…

-Эсхил, Софокл? — предположила Ди, уже машинально обрывая сладкопевца на полуслове. — Мольер, Чехов, Ионеско?

Но на этот раз Уйа оскорбился по-настоящему. Попыхтел чуток, приходя в себя от ужасного невежества собеседницы, а потом принялся самозабвенно брюзжать:

-Какой Эсхил, какой Чехов?! Что за дурновкусие, душенька! Разве могут люди, эти жалкие воплощенные, создать что-нибудь поистине великое, совершеннейшее по форме, глубочайшее по содержанию, такое, чтоб внутри все звенело от восторга и искры сыпались, такое, чтоб все для тебя вокруг умерло и остались только ты и Действо, наедине, в колоссальнейшем, безграничном взаимопроникновении, в бесконечной, взаимообогащающей, переполняющей сопричастности…

-Какой же ты нудный, Уйа, — просто и искренне сказала Ди безо всяких обиняков и оглядок на здешнюю щепетильность.

Уйа дернулся своим хлипким тельцем, пошатнулся, ровно былиночка, и недоуменно растопырил глаза. Потом жалобно сморщился и в растерянности заоглядывался по сторонам. Наверное, искал поддержки. Но все по-прежнему были на футболе..

-Я… нет, я… пожалуйста, — промямлил он наконец, — не надо так. Это произвол… ты не можешь…

-Да ладно тебе, — цинично отмахнулась Ди. — Такого произвола у меня еще полные карманы. И всякий раз ты будешь строить трагические мины, заламывать руки и давиться вселенской скорбью? Если не бросишь это дохлое занятие, я буду вынуждена отказать тебе в удовольствии быть моим экскурсоводом, — почти серьезно пригрозила она. -Ну так что, идем? Расскажи мне вон про ту корявую конструкцию. Это что, памятник каким-то героям?

Как она и рассчитывала, беря Уйа за руку и таща его за собой, нелестный эпитет извлек его из великомученического транса и грудью бросил на защиту достопримечательности городской архитектуры. Клин клином вышибают. Так-то!

«Памятник» оказался трибуной для публичных упражнений в ораторском искусстве. Доступ свободный — для всех желающих. Можно заранее расклеить афишки по городу, но обычно пламенное красноречие выступающих само собирает толпу благодарных слушателей. Ди выразила восхищение архаикой здешних нравов и обычаев. Уйа от удовольствия нежно порозовел — от макушки до пяток.

Потом они осмотрели ничем не примечательную двухэтажную коробочку лиловой расцветки, где устраивались судебные турниры, в результате коих выносились решения по тяжбам и распрям населения.

Потом Уйа благоговейно указал Ди на совсем уж неказистую , песочного окраса каракатицу с узкими окнами-бойницами. Без подсказки Ди сочла бы это длинное, невысокенькое строеньице общественным гаражом или конюшнями при ипподроме. Оказалось иначе. Оказалось, это святая святых города — здание местного парламента и хранилище законодательного артефакта — Большой Амбарной Книги. Ди хотела было спросить, каким заблудившимся ветром занесло в столь отдаленные эфирные края это человеческое, слишком человеческое представление о парламентской системе власти — суетное, тяжеловесное, небеспорочное, — но не успела этого сделать.

Завершился наконец-таки финальный матч лиги чемпионов. «Рапс» и его болельщики праздновали победу. Улицы мало-помалу начали оглашаться счастливыми воплями, и радостное оживление потекло со всех сторон.

Ди во все глаза пялилась на аборигенов, как-то сразу и во множестве заполонивших уличные пространства. Уйа, восторженно пискнув, принялся метаться от одного собрата к другому (Ди все никак не могла решить: души они братья или сестры?) и алчно выспрашивать подробности. Его охотно посвящали в самомалейшие детали, заново переживая острые моменты игры.

Ди, игнорируя футбольный дискурс, изумленно обегала взглядом лица проходивших мимо аборигенов. Через несколько минут заполошных скачек по бесчисленным физиономиям она готова была поклясться, что у нее кружится голова. Хотя и сознавала, что головы в полном смысле слова она сейчас лишена.

Аборигены были все на одно лицо. Десятки копий Уйа фланировали по улице — кто степенно, с достоинством, а кто вприпрыжку, с высунутым от возбуждения языком. Сам Уйа вскоре потерялся в этом озерце близнецов какое-то время Ди еще отлавливала в толпе то там, то тут его приметную салатную одежку, но потом и та слилась с общей бледной пестротой нарядов.

Ди попыталась вжаться в стену дома — ей стало казаться, что если сейчас ее затянет в этот водоворот корпускулов, она и сама в нем потеряется, общая безликость окончательно сотрет ее, обратит в пустышку, в такого же болванчика…

Ну конечно! Ди осенило. Болванчики! Вернее, болванки. Всего лишь заготовки, из которых только рукою мастера может быть создано что-то стоящее, со своим лицом, со своей индивидуальностью. Но как раз этого-то они и лишены! Мастер забыл о них, и вот они пылятся на складе, отлеживают бока и чахнут в простодушной уверенности, что они — само совершенство. Благие небеса! Да ведь они тщеславятся своей невоплощенностью, эти безликие, самодовольные души. Нет — душонки. Вечные неродившиеся младенцы. А мастер-то, мастер кто?

Ответ пришел сам собой: судьба во плоти. Жизнь. Обычная, человеческая. Великий зодчий.

Так, озаряясь догадками, Ди все глубже погружалась в стену дома мягкую, податливую, как тесто на дрожжах, — пока наконец не сообразила, что домик ее сейчас просто скушает. Не насмерть, конечно, но все равно неприятно. Паническим рывком она выдралась из стены — с виду стена как стена, не скажешь, что голодная, а вот поди ж ты… прямо монстр какой-то. Огляделась, поискав Уйа, — бесполезно. Тот, наверное, уже и забыл о ней. Окруженная толпой одинаковых созданий с потешными именами (отовсюду слышались приветственные кличи: «Это ты, Уау?», «Мое почтение , дражайший Иай», «Как поживаете, Ойа?». «здорово, Эйо! Иди сюда, будем составлять петицию Совету об отставке судьи Йеа, ты заметил, что этот бездельник пропустил пас рукой и явную подножку?..») Ди чувствовала себя одиноко. Переминаясь с ноги на ногу, она жалась на углу домика и не знала, куда идти. Всеобщее оживление ее нисколечко не трогало. В этом городе, среди его обитателей, ей совершенно нечего было искать, не на что претендовать, здесь явно не могло быть того, что ей нужно.

Попытаться вернуться?

Пустое. Она не может вернуться, пока… Пока что?..

Ди принялась суетливо перебирать подробности предыдущих своих «опытов инобытия». Выходило так, что возвращения ей не видать как собственных, оставшихся, кстати, где-то далеко отсюда, родимых ушей, пока она снова не влипнет в какую-нибудь историю. Пока не произойдет то, ради чего вообще все это с ней происходит.

«Опыт инобытия». Вот именно — опыт. И пока она не приобретет его, обо всем остальном можно забыть.

Ди с тоской взирала на кучки аборигенов, прислушивалась. Светские беседы — детский лепет — декадентская изнеженность — туповатая непосредственность. Жуткая инфантильность. Здесь даже мало-мальских приключений на свою голову не накличешь. Какой уж тут опыт.

Разве что с Прыгучей Башни сигануть.

Или ввязаться в тяжбу, венчающуюся судебным турниром?

Совершить покушение на святыню — Большую Амбарную Книгу?

Залезть на общественную трибуну с проповедью Воплощения?

Какую личину примерить на этот раз?

Но тут ее размышления прервало нестройное многоголосое вопияние, шедшее откуда-то со стороны, из-за домов. Вопли быстро приближались. Создавалось впечатление надвигающейся толпы. В первый миг Ди с беспокойством подумала о футбольных фанатах. Что бы там ни плел Уйа о тонкостях здешней судейской политики, фанаты — они и на небесах фанаты. На состояние здоровья случайных прохожих мало влияет — выиграла их команда или продула.

Но она ошиблась. Вот появились первые голосящие беглецы, авангард орущей позади толпы, и Ди угадала в их завывании страх.

Налетевший перепуганный вихрь вновь закружил аборигенов в водовороте только на этот раз вместо веселого оживления сеялась самая настоящая паника.

Души с одинаково перекошенными физиономиями заметались по улице, налетая друг на дружку, стеная и визжа.

«Они к тому же безумны, — немного удивленно подумала Ди. — Массовый припадок. Может, поэтому у них волос не осталось — рвут их в помутнении рассудка?»

Поочередно, один за другим, в нее врезались два ревущих в страшном испуге создания. Первый отскочил, как мячик, второго Ди успела перехватить. Крепко сжала его тонкую лапку, дернула к себе и заорала:

-Что происходит? Отчего все сбесились?

Но тот лишь трясся, зажмурив глазенки, и нечленораздельно блеял. Ди схватила его за плечи и безжалостно тряханула.

-Если не будешь отвечать, я тебя сейчас съем.

Необычность угрозы подействовала — абориген раскрыл глазки и непонимающе вытаращился на «душеядицу».

-Как тебя зовут? — спросила Ди.

-Й… й… а, — только и всхлипнул несчастный.

-Как? — новая встряска.

-Йаа, — доложил абориген чуть окрепшим голоском.

-Вот и ладушки. А теперь скажи мне, Йаа, что за бедлам вы тут устроили.

Йаа сделал робкую попытку освободиться, но пальцы Ди, хоть и лишенные плоти, вцепились в него намертво.

-Да ведь Злодей… Убивец… Ниспровергатель… — пролепетал он и вдруг перешел на трагический шепот: — Еще одна жертва! Пропал без вести. Уже двадцать третий!.. Я боюсь. Мы все боимся. Ты разве не боишься? Да отпусти же меня, что ты прицепилась… — Теперь он немного осмелел.

Но Ди только крепче сжала почти детские плечики.

-Ну уж нет. Не отпущу, пока не расскажешь, чего я должна бояться. Ну?

-Ты что, не знаешь? — Йаа недоверчиво уставился на нее.

-Еще один глупый вопрос, и я отдам тебя Убивцу. — Ди уже начинала терять терпение.

Йаа даже присел от страха, вжал голову и плаксиво запищал:

-Не надо, не надо, не надо, я боюсь, пожалуйста, не надо меня Убивцу, я хороший, я не хочу воплощаться, не хочу человеком, они плохие, они грязные, нет, нет, не хочу, нет, нет, нет, нет…

Ди поняла, что перестаралась — несчастного трусишку перекорежило от небывалого ужаса и вдобавок заклинило. Но отступать было поздно. В его невнятном полуобморочном лепете проскочила страшно интересная вещь. Ди намеревалась вытрясти из этого птенца все до капли. Еще раз встряхнув его хорошенько и навесив пару оплеух, чтобы привести в чувство и здравое разумение, она доверительно сообщила:

-Прямо сейчас Убивца не будет, это я тебе обещаю. Но если через минуту я не буду знать подробностей, пеняй на себя. Станешь двадцать четвертым. Ясно? — не удержавшись, рявкнула она для большей убедительности.

Йаа судорожно закивал головой. Конечно, ясно, чего же тут неясного: расправа откладывается, и даже как будто есть шанс спасти свою бесплотную шкурку от обрастания этой преужасной плотью. И пусть не через минуту, а через добрых пятнадцать Ди ознакомилась с печальной повестью, наводившей лютый трепет на жителей затерянного в небесной глуши города.

Ибо что может быть печальнее и драматичнее истории о заблудшей душе, вставшей на путь зла? Душе, презревшей горние высоты духа и в гримасе маниакальной одержимости силою повергающей своих собратьев и сосестер в ничтожество грубой телесной жизни?

Вот что Ди удалось выяснить. С некоторых пор город стал ареной бесчинств Злодея. Никто его, конечно, не видел — кроме, может быть, тех бедолаг, что стали его жертвами. Только их теперь уже ни о чем не спросишь — они далеко, очень далеко — в другой жизни, скоротечной, преходящей, полной тревог, томлений и страданий, словом, те несчастливые души теперь коротают век во плоти.

Открылось сие не сразу. Просто начали замечать, что кое-кого из соплеменников стало не хватать. Как сквозь облака проваливались — нету их, и все тут. На скорую руку провели дознание. Конечно, мало что выяснили бы, если б вдруг не обнаружился очевидец — жертва коварного умысла, лишь по случайности избегшая злой участи. Этот парень по имени Аой рассказал и даже показал, как было дело. Прогуливаясь в мечтательном уединении, внезапно он подвергся атаке удавкой. Могучая сила захлестнула его шею арканом, так что и пикнуть было невозможно, и потащила к городской стене. Забравшись на верх крепостного ограждения вместе с добычей, оная сила убрала удавку и что есть мочи пнула несчастного под зад. Тому ничего другого не оставалось как падать вниз — за пределы стены, милого города и всего, что составляло его жизнь вплоть до рокового мига.

Тут-то дознаватели и выяснили, что пропавшие без вести души в самом деле и в буквальном смысле проваливались сквозь облака. Невоплощенные души никогда не покидают своей крепости — за ее стенами они беззащитны перед лицом сурового Закона о Всеобщем и Обязательном Воплощении, имеющем силу скорее стихийного явления, нежели административного механизма. Попадая в зону действия Закона нереализованная душа отправляется в мир людей, чтобы там обрести плоть первого же появившегося на свет младенца. Тому, который спасся, несказанно повезло. Он успел лишь примерить на себе сморщенную, мокрую красно-фиолетовую плоть, после чего ребенок умер, задушенный пуповиной. Освобожденная душа улизнула и пока ее не хватились ангелы из райской службы доставки, прямиком ломанулась домой, в родные пенаты. Вот так души узнали о Злодее и его тайном нечестивом промысле. С тех пор Убивец совершил еще тринадцать нападений — ровно столько душ добавилось к списку бесследно исчезнувших, лишившихся статуса Идеи, выбывших из Идеальной Жизни.

Рассказчик умолк в изнеможении.

Ди разжала руки. Отпущенный на волю, Йаа сложился пополам и сполз по стеночке вниз. Ди наклонилась над ним и помахала перед его носом ладонью.

-Эй. Живой?

Йаа не реагировал.

Ди поскребла затылок. Дурацкий жест. Все равно что в боксерской перчатке гладить воду. Потом оглядела улицу. Все куда-то подевались. Увлекшись историей местной разновидности Потрошителя, она и не заметила, как визг и верещанье панической свалки сменились пугливой тишиной. «Наверное, попрятались по домам, — решил Ди. — Трястись от страха и жалобить мироздание».

Она еще немного постояла над бледной немочью, гордо зовущейся душой, не зная, что с ней делать. Внезапно проснулась совесть и с голодухи принялась за свое обычное занятие — грызть что ни попадя. «Не надо было с ним так, — запоздало думала Ди. — Они же тут все нежные, как цветочки оранжерейные. Может, я его… того?»

Йаа и впрямь выглядел неважно — полупрозрачного стал совсем прозрачным и вроде бы даже в размере уменьшился, съежился. Так ли уж бессмертны эти создания? Может, невоплощенность все же как-нибудь сказывается на них, делает уязвимыми? Этот вон тает, как сосулька. А ну как сейчас совсем растает?

Раздумывала она недолго. Некогда было. Бесчувственная тушка Йаа пугающе истончилась — вот-вот лужицей растечется. Ди подхватила невесомое тельце на руки и побежала, не разбирая дороги.

Любой город где-нибудь да кончается. Город, обнесенный крепостной стеной, обычно заканчивается быстрее — стены все ж таки не резиновые, вместить много не могут. Следовательно, хоть в каком направлении бежать долго не придется. А Ди поспешно шлепала именно к стене. Шептала на бегу: «Потерпи… Потерпи немножко» — и молила неведомые силы, устраивающие судьбу этого хилого народца, сжалиться над умирающей душой.

Вот наконец и стена. Высокая. Белая. С башенками. Подлетела к ближайшей, пнула дверцу и вскарабкалась по лестнице на стену. Там в последний раз посмотрела на истаявшее личико Йаа — сейчас оно было похоже на миниатюрную маску из горного хрусталя. Тихо и грустно попрощалась: «Прости. Это лучшее, что я могу для тебя сделать», подошла к краю и передала свою ношу ветру. Ветер подхватил Йаа и легко, как перышко, понес прочь от города потерявшихся душ.

Теперь в мире людей на одну бессмертную душу станет больше.

ДОБРОЕ ЛИЦО УБИВЦА

Ди спустилась со стены в большой задумчивости. Идти, опять же, было некуда, и она просто поплелась по первой попавшейся уличке.

Души не знают телесной усталости и могут бродить по миру бесконечно долго, пока усталость иного рода — усталость насыщенности миром — не позовет их в другие края — туда, где не нужно бродить. Она потеряла счет времени, за которое по привычке, по инерции еще цеплялась вначале, только-только попав в этот город. Здесь не было ни смены дней и ночей, ни завтраков-обедов-ужинов, условно распределяющих человеческое время, вообще ничего такого, на что можно было бы нанизывать минуты, часы, недели.

Ди несколько раз обошла весь город — вдоль, поперек и по периметру но едва ли заметив это и уж совершенно точно не спрашивая себя, за какой надобностью она петляет и не пора ли прекратить это странное занятие. Она вспоминала Йаа и его сбивчивый, велеречиво-косноязычный от страха рассказ. Нет, совесть ее больше не мучила. Совесть улеглась и снова захрапела в добром молодеческом сне. В правильности своих действий Ди не сомневалась. Она просто пыталась понять.

Вечный сыщицкий вопрос — мотивы. Ди пыталась понять, что движет Убивцем. В мире людей его бы назвали маньяком-душегубом, психом и нелюдем. Воплощением зла. А здесь — кто он здесь с точки зрения человеческой?

Как ни странно, Ди по-прежнему считала себя человеком. В специфическом состоянии — но тем не менее. Человек вообще-то в любом состоянии может оставаться человеком. Думать по-людски, поступать по-людски, чувствовать тоже. Поэтому Убивца она мерила человеческими мерками — а не по шкале ценностей душ, никогда не бывших во плоти.

Она хотела его найти. Увидеть. Посмотреть в его лицо. Может, потому и обходила город, закладывая круги, раз за разом, не отдавая себе в том отчета.

И, может быть, ее тянуло к нему воспоминание о Йаа, в какой-то мере породнившем их?

Как бы там ни было, Убивец один в этом городе интересовал ее по-настоящему До такой степени, что она начала составлять его «психологической портрет».

Она была уверена, что Убивец единственный здесь, среди нескольких тысяч безликих одинаковых душ, имеет свою собственную, настоящую физиономию. Ди уже знала, что местные жители каким-то образом различают друг дружку, для себя самих они непохожи. Значит, внешнее отличие Убивца не бросается им в глаза, не кажется им странным или подозрительным. А вот на взгляд стороннего наблюдателя, каким была Ди, он непременно должен выделяться среди остальных.

Он вообще иной, чем они. Не только внешне. Ди полагала, что Убивец непостижимым образом вкусил плодов от древа познания Добра и Зла. Не больше и не меньше.

После чего и стал Злодеем, перестав быть пустышкой, плесневеющей на заброшенном складе болванкой. Всего-навсего пожелал быть причастным Добру и Злу. Точнее, или Злу. Почему Злу? Да потому что там, где чахнут от обилия благодати, зло явить проще, чем добро. Разумеется, с добром всегда сложнее. Свяжешься с добром — синяков не оберешься. Тычков, затрещин и подножек. Иными словами, никто не обещал, что будет легко.

А с другой стороны, кто сказал, что сеять семена жизни — злодейство? Душа — семя, плоть — земля. Урожай, как водится, собирают по осени. Богатый ли, бедный — не суть. Но если не упадет семя в почву — ничего и не вырастет. Будет холод, будет пустота. Бездушие. Бесплодие.

Семени, чтобы дать всходы, нужно умереть. Душа плодоносит и тем живет. И обретает бессмертие, которое уже никогда не истает. Йаа не умрет. Он поправится, окрепнет и отыщет дорогу в настоящую вечность — а не ту хрупкую, декадентскую, болезненную вечность его бывших сородичей.

Так она думала в приступе благонравия,беспутно шатаясь по городу душ.

За все время своего скитания она почти никого не встретила. Так, промелькнет иногда робкая фигурка и тут же скроется из виду. Похоже было, Убивец здорово их застращал и очередная его вылазка стала каплей, переполнившей чашу ужаса. Души боялись ходить поодиночке и, повстречав такую же одинокую бродяжку, улепетывали в сторонку. Возможно, где-нибудь они собирались группками, чтобы не так сильно бояться. Возможно, они продолжали жить своей обычной искусственной жизнью, но делали это как-то незаметно, таясь и укрываясь за стенами, сквозь которые можно проходить.

Возможно.

Ди в своем отшельничестве ничего этого не видела.

Поэтому несказанно удивилась, набредя на театрик под открытым небом, где давалось представление.

На полукруглом помосте перебрасывались репликами и разражались монологами актеры. О том, что это именно актеры, а не случайные риторы, практикующиеся в публичных дискуссиях и изяществе слога, должны были, вероятно, свидетельствовать их одеяния. Это были чрезвычайно странные одеяния. На сцене неподвижно стояли два балахона, укрывающие артистов с головы до пят. Просто напяленные сверху мешки с дырками для глаз, один серого цвета, другой коричневого.

Перед помостом широкими ступеньками и тоже полукругом поднимались зрительские ряды. Ни одного свободного места — аншлаг. Вокруг сцены сгрудились те, кому не досталось сиденья. На одинаковых лицах одинаковое трепетное внимание. Кое-кто даже рот разинул в волнительном восторге.

Ди прислушалась к высокоучтивой перебранке на сцене. Двое пререкались по предметам столь возвышенным и отвлеченным, что она не сразу вникла в суть действия — если, конечно, монументальное стояние высокопарных балахонов можно назвать действием.

-У них есть все, но нет ничего, — патетически разглагольствовал Коричневый. — Я же не даю ничего, но посмотри вокруг — здесь есть все, что душа пожелает. Здесь никто ничего не теряет, ибо потеряв обретает заново, здесь никто не падает, ибо упав не имеет урона и продолжает восхождение с того места, откуда упал. Здесь потребности определяют бытие, ибо я так хочу — ибо я люблю тех, кого веду. Ты же не любишь тех, кто доверен тебе, ибо любящий не испытывает любимого и не отнимает у него прежде дарованного, не толкает в спину и не повергает в прах. Стремящееся к праху бытие человека определяет его потребности и погружает в суету, ибо потребности людей так же низки, как и их бытие.

-Да, это так, — смело ответствовал Серый. — Я не люблю людей и мало делаю для них, потому что, как и ты, не люблю суеты. Порою, в миг слабости готов я возненавидеть весь труд мой, которым тружусь я под солнцем, потому что должен оставить его человеку. Ибо что будет иметь человек от всего труда моего и заботы моей, кроме еще большей суеты? Ибо все дни его скорби, и его труды — беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя. И это суета.

Ди подумала, что где-то уже слышала такое. Или читала. А подумав, тут же и вспомнила. Серый обокрал Экклезиаста — шпарил точно по источнику. Да и насчет потребностей что-то очень знакомые интонации.

-Но я жалею их, — надрывно продолжал Серый. — И в этом мое оправдание. Не в моих силах сделать их совершенными и идеальными. Бренное не может быть идеальным. Бренное можно лишь закалить, чтобы оно стало чуть-чуть прочнее. Поэтому я посылаю им испытания…

-…от которых большинство из них гнется и ломается, — вставил Коричневый с каким-то пафосным ехидством, — делаясь ни на что не годным тряпьем, влачащим существование в ничтожестве. И впрямь — их можно жалеть, но не любить. А тебя, их Судьбу, я не могу обвинить в жестокости к ним — а только в милосердии.

-Обвинить?! — возмутился Серый. — Я не ослышался, достойный собрат?

-Ты не ослышался, любезный родич. Люди — враги Невоплощенных. Хотя меж нами не война — но и не мир. Не притворяйся, что тебе это неведомо. В их телах томятся безвинные души. Но им мало, они хотят еще, еще и еще. Они плодят себе подобных и им нужны души для извергаемой из их самок плоти. Их лазутчик уже проник в город, в священную обитель моего народа и наводнил ее ужасом Воплощения. Я, Апостол Невоплощенных душ, обвиняю тебя, Судьбу человека, в потворствовании и прямом содействии этому гнусному предателю, ретрограду и оборотню…

Остального Ди уже не слышала, убредая прочь от театрика. Она решила, что такая откровенная идеологическая пропаганда, наряженная в костюмчик высокого искусства, никак не может быть ей по вкусу. Эстетика долдонства. Шагая с чувством собственного человеческого достоинства, она вдруг вспомнила, как раскочегарился Уйа, когда уличил ее в «дурновкусии», и захихикала. Приятно все-таки сознавать свое культурное превосходство над противником. Хотя бы и таким аморфным противником, как трусоватые души. «Не мир и не война. Ну надо же!» — фыркнула Ди.

Снова по бокам потекли улочки-закоулочки. Снова пустые. Город, по-видимому, жил теперь островной жизнью — крохотные островки жмущихся друг к дружке перепуганных душ , сменялись морем совершенного безлюдья. То есть бездушья, разумеется.

Но, продолжая посмеиваться над эстетической наивностью местного населения, Ди пришла к мысли, что теперь что-то непременно должно измениться либо в ней самой, либо в городе. Либо и то, и другое.

Пускай война не объявлена. Вряд ли она вообще когда-нибудь будет объявлена. (Ди попыталась представить себе ратную сечу людей и душ ничего, конечно, не получилось. Только еще один, совсем уж какой-то истерический смешок вырвался на волю.) Но, кажется, пропаганда у них тут поставлена серьезно, на широкую ногу. Это по всему видать — и по редкостному единообразию вкусов и взглядов, и по тому, как дружно они впадают в припадочное неистовство, и даже по тому, как заклинивало Уйа на плетении эпитетных цепочек в адрес города. Очевидно, теперь этот маховик начнет раскручиваться в новом направлении — а именно в том, которое засвидетельствовал в политическом театрике Коричневый балахон. За нежеланием и неспособностью большего душ будут науськивать на Убивца подлого шпиона, проводника зловредной человеческой экспансии.

Что ж, это политика. Ди, пожалуй, согласна была понять и принять к сведению их точку зрения. Но в любом случае она останется при своем, при человеческом — следовательно, противостояние неизбежно.

Не мир и не война?

Фигушки вам. Преисполнясь гордости за род людской, Ди сама, от себя лично и от имени человечества объявит Невоплощенным войну. Бросит им вызов. Развяжет партизанские действия в тылу противника. И либо победит, либо проиграет. Третьего не дано.

Главное — найти Убивца. Узнать его в лицо.

Снова путь преградила стена. Ди развернулась и пошла вдоль нее. Кажется, она уже должна была не один раз обойти город по кругу, но только сейчас отметила очевидный факт: стена была глухой — ни ворот, ни самых завалящих калиток. «Замуровались, — мрачно подумала она. — Знать бы, как они сюда попадают. Какими тайными тропами. И как вообще получается такая гадость — невоплощенная душа».

Она остановилась и посмотрела себе под ноги. Вообще город душ был похож на патологического чистюлю — ни тебе соринки, ни пылинки, тем более никаких посторонних предметов, валяющихся посередь улицы. А тут — явное, чуть ли не демонстративное отклонение от правила. Ди рассматривала непонятный предмет, свернувшийся клубком, с нарастающим ощущением легкого жжения внутри. Что-то толкало ее взять эту вещь в руки и… И найти ей применение. «Мм, — размышляла она. — Исключение из общего правила. Почему нет? Кто ищет, тот всегда найдет. Неординарная личность оставляет неординарные следы». Она присела на корточки и осторожно подобрала предмет. Он был черного цвета, мягкий, длинный, принимающий какие угодно формы. Фактуру Ди не смогла определить, но наверняка эта штука не более материальна, чем все остальное в этом городе. Всего лишь суть вещи, ее идеальный прообраз и общие очертания. Тем не менее ее невозможно было не узнать.

Обыкновенный шелковый шарф.

Ди поднялась, озадаченно пялясь на находку. Применение у шарфа — проще не бывает: повесить на шею для красы или тепла. Но в том, как этот шарф потянул ее, к себе было что-то большее. Ди предлагалось отыскать это самое «большее», сыграть в угадайку. Только чем дольше она смотрела на тряпочку в руках, тем меньше понимала что-либо. Мыслей было много, но все никуда не годились. Самое важное, ключевое звено все время выпадало куда-то, терялось, уходило на глубину.

Впереди мелькнула какая-то тень. Ди оторвалась от созерцания тряпочки и неожиданно встретилась взглядом с аборигеном, так что даже вздрогнула. Худенькое — как и все они тут — создание стояло прямо против нее. Глазенки его, круглые, испуганные, беспокойно перебегали с шарфа на лицо Ди и обратно — и в них с каждым мигом росло УЖАСНОЕ ПОНИМАНИЕ СИТУАЦИИ. Завладевшая было Ди тупость тоже мало-помалу отступала. Абориген, сам того, разумеется, ни в коей мере не желая, подсказал ей назначение шарфа.

Ди сделала шаг вперед.

Абориген в ужасе прирос к месту.

Кролик и удав. Завораживающая картина.

Ди шагнула еще, держа удавку наготове.

Абориген попятился и вдруг, пискнув по-мышиному, развернулся и бросился бежать. На миг Ди замешкалась. По правде сказать, она не ожидала такой отчаянности и прыти от этого хилого создания. Она думала, что действо «Кролик и удав» будет разыграно по нотам и доведено до логического конца без всяких выкрутасов.

Все оказалось немного сложнее.

В следующий миг она уже мчалась вдогонку. В голове свербело только одно: «Не упустить!». Все остальное перестало существовать.

Ди летела на крыльях восторга. Вот оно — самое важное, ключевое! Вот в чем цель и смысл ее жизни, ее назначение! Наконец-то она нашла себя, наконец-то сможет не бояться завтрашнего дня, наконец-то сможет отбросить свое забытое прошлое, ставшее теперь ненужным!

Впрочем, абориген тоже летел на крыльях — крыльях беспримерного ужаса. Расстояние между ними не сокращалось. Они могли бы носиться по городу сломя голову хоть до бесконечности — поскольку души не ведают усталости и изнеможения. Но Ди в припадке воодушевления позабыла об одной важной вещи о том, что город хоть и выглядит пустым, в действительности таковым не является. Он очень густо населен. Просто здешние души умеют, когда надо, становиться серыми мышками. А когда не надо, умеют быть самой настоящей злобной, воинственной голосистой ордой, от вида которой глаза на лоб лезут.

Преследуемый ею абориген в последний раз завернул за угол. Через четыре секунды она повторила его маневр и… врезалась в упругую стену массового сборища душ.

Ди опешила. А потом вдруг разозлилась — совершенно неадекватно собственному положению, с каждым мигом становящемуся все более плачевным. Среди толпы металась насмерть перепуганная душа и вопила что есть мочи: «Убивец! Убивец!» — а Ди чувствовала только пыл негодования оттого, что это стадо болванов отняло у нее законную добычу. Чего они сюда все приперлись?

Идеально круглая площадь была заполнена до отказа. В центре торчало что-то вроде вышки — на ее верху махала руками и верещала крошечная фигурка. Митинг, что ли? Впрочем, это все равно.

Маленький засранец, удравший от Ди, разворошил, распалил толпу, и кольцо вмиг разъярившихся, жаждущих мести душ сомкнулось вокруг нее. Они гневно горланили, они обступали ее все теснее, они тянули жадно ручонки но никто не начинал первым. Ди презрительно оглядывала их — они боятся даже сейчас, даже все скопом не решаются подступиться к ней, чтобы выпотрошить, как им всем того хочется.

И вдруг они отхлынули. Толпа выплюнула одного из своих и откатилась назад отливной волной. Выплюнутый, как оказалось, имел полномочия. Он покричал еще: «Назад! Назад!» — а потом поднял руку, призывая ко вниманию, и заявил, что не допустит дикости — все должно быть по правилам, установленным в соответствии с духом Большой Амбарной Книги.

-Пункт первый главы третьей пятого раздела Идеального кодекса гласит, что вина всенародно виновного должна быть публично подтверждена хотя бы одним свидетелем и хотя бы одной уликой, — говорил уполномоченный, заложив руки за спину и расхаживая туда-сюда по свободному от толпы пятачку площади. На Ди он совершенно не смотрел. Кажется, его интересовала только процедура, и совсем не интересовала «всенародно виновная».

Толпа в ответ на его речь вытолкнула вперед еще одного. Только Ди успела подумать: «А это еще кто?» — как маленький засранец (а это был именно он) сам ответил на ее вопрос:

-Ойе, — робко представился он, а потом мстительно ткнул пальцем в обвиняемую: — Она гналась за мной. Она хотела затащить меня на стену и сбросить вниз. Вон у нее и платок, про который говорил Аой. Она злая, злая, злая. Это она — Убивец.

Такой поворот дела был неожиданным для Ди. Она вовсе не хотела становиться самозванкой.

-Эй, все совсем не так… — начала она, но тут же заткнулась. Поняла, что все именно так. И восторг узнавания себя вновь затопил всю ее, до краешка. Она — Убивец. Она — враг Невоплощенных. Эмиссар человечества. И тем гордится.

-Поклянись, — обратился между тем к Ойе законник, — что все сказанное тобой правда, только правда и ничего кроме правды.

Ойе послушно задрал лапки кверху и произнес формулу страшной клятвы:

-Перед лицом Бессмертия клянусь всей своей беззащитностью, что в словах моих нет ничего кроме правды, а если я лгу, то пусть на меня сейчас же обрушится гнев Мироздания.

Несколько мгновений толпа и законник с интересом глядели на Ойе, ожидая реакции Мироздания. К несчастью для Ди, гнев не обрушился — Ойе говорил правду, уж она-то знала. После этого души снова зашумели — вина была доказана и свидетелем, и уликой-шарфом. Законник, перед тем как его голос потонул во всеобщем гаме, проорал пункт второй главы третьей пятого раздела Идеального кодекса:

-Всенародно виновный, чья вина публично подтверждена, должен подвергнуться наказанию без всякого снисхождения, невзирая на причины, толкнувшие его на преступление против народа, и масштаб оного. — А дальше Ди разобрала лишь отдельные слова: — …изгнанию… со стены… во Тьму внешнюю…

Она успела только поморщиться — опять изгнание, опять тем же варварским способом, ну никакой фантазии! Разбушевавшиеся души облепили ее со всех сторон, почти утопив в своем гвалте. Какой-то поганец посообразительней вырвал у нее шарф, сделал петлю и накинул ей на шею. Толпа завизжала от восторга.

Всем стадом они поволокли ее, сбив с ног. Ди решила терпеть унижения молча. «Ничего, мы еще поквитаемся. Так просто я не сдамся», — думала она, глядя в безмятежное небо цвета новенькой сковородки, нахлобученной на город.

Тащили недолго — благо стена была не очень далеко. Законник где-то потерялся, видимо, счел, что все дальнейшее не противоречит духу законодательного артефакта. Когда приговоренную отбуксировали на верх стены — пересчитав ее затылком ступеньки лестницы в башне, — там уже теснилось толпище торжествующих зрителей. Забрались через соседнюю башню. Ради такого случая они оставили свой страх и не боялись ненароком сверзиться вниз, в бездну воплощенного мира. Они даже приплясывали от нетерпения. А некоторые так и вовсе затягивали «Ура!», заранее празднуя освобождение от гнета Убивца. Ди только ухмылялась.

Медлить не стали. Грубо толкнули ее к краю, скупо нацедили прощальных слов — что-то там о проклятьи Тьмы внешней — и отправили в долгий полет. Еще некоторое время Ди слышала их ликующий рев, а потом все смолкло. Только ветер посвистывал.

Она ни капельки не боялась. Она же бессмертная, что с ней может случиться. Плоть ее осталась где-то там далеко, в совсем другом городе. Значит, посадка будет мягкой.

А вокруг и впрямь сгустилась тьма, души не наврали. Но, может быть, это всего лишь нормальная, обыкновенная ночь? А насчет проклятья… так ведь для этих умеренных слизняков Невоплощенных любая темень и любой яркий свет — сами по себе проклятье.

Ди падала и падала, как Алиса в кроличью нору, разрабатывая на лету стратегические планы реванша. И так увлеклась, что когда решила было удивиться своему чересчур затяжному полету, то обнаружила себя стоящей на четвереньках, а под собой — нечто похожее на твердь. «Приехали», удовлетворенно сказала себе Ди, села на пятки и задумалась. По-прежнему ничего не было видно — тьма кромешная. И тишина такая, словно в уши натолкали ваты по самые барабанные перепонки. Идти куда бы то ни было в такой темнотище было совершенно невозможно и, кроме того, вероятно, небезопасно. Вдруг еще напорешься на какую-нибудь дрянь, и даже не узнаешь, что это было. Проанализировав ситуацию так и эдак, Ди пригорюнилась. Появилась даже дурацкая мысль: а не загремела ли она в преисподнюю?

Спасение пришло внезапно. Пока она отбивалась всеми силами от этой ничем не обоснованной, но жутко неприятной мысли о преисподней, впереди вдруг мелькнул огонек. Крошечный, далекий. Ди моментально приняла стойку. Огонек, поморгав, сделался ровным, постоянным. Как загипнотизированная, не сводя с него глаз, Ди поднялась и пошла вперед, к путеводному маячку. Шагала она осторожно, с опаской нащупывая ногами дорогу. Один раз чуть не приложилась лбом о какую-то преграду, похожую на отвесную иззубренную скалистую стену. После этого двигалась, вытянув вперед и вбок руки. Собственная слепая беспомощность была омерзительна. Но Ди пыталась лишить свои чувства и ощущения права голоса и не думать ни о чем, кроме искорки, которая выведет ее куда нужно.

А вот куда ей нужно, это уже второй вопрос, слегка менее существенный. Там видно будет.

Скоро она поняла, что огонек тоже двигается — в обратную от нее сторону. Пришлось прибавить шаг.

Из каких-то инстинктивных соображений она старалась ступать тихонько, бесшумно, как крадущийся на охоте зверь.

И вдруг светящаяся точка исчезла. Ди моментально запаниковала и, наплевав на предосторожности, ринулась вперед сверхлегким танком.

Спустя несколько мгновений, заполненных отчаянием, стало ясно, что огонек просто повернул за угол. Ди радостно выдохнула. Однако тут же и насторожилась.

Во-первых, потому, что здесь было чуть светлее и она разглядела тесные своды пещеры, как ей показалось. Неяркий свет проникал в это ответвление пространства сквозь узкий, диаметром не больше полулоктя, колодец наверху.

Пещера была совсем ни к чему. Излишний, вызывающий какой-то атавистический ужас декор.

А во-вторых, насторожило внезапное дополнение к путеводному огню: в тусклом освещении отчетливо прорисовывалась темная фигура с большой толстой свечой в руке. Увидев ее, Ди инстинктивно прижалась к стене. Фигура продолжала неспешное движение. Непонятная, пугающая, целеустремленная — в точности как привидение. Пластаясь по стеночке, Ди беззвучно зашуршала следом.

В последний раз огонек свечи мигнул и нырнул вбок вместе с «привидением». Тотчас послышалось глухое бормотание. Шло оно как раз оттуда, куда зарулила фигура.

Ди подтянулась ближе, остановилась перевести дух, от напряжения заходящийся немым криком, а затем опасливо, одним глазком высунулась посмотреть.

И обомлела. Аж коленки едва не подогнулись.

Зрелище и впрямь было сногсшибательным, особенно если учесть пещерные условия происходящего. Чем-то доисторическим веяло от этой картины. Какими-то давно забытыми культурными традициями. Пещерный зал был утыкан по периметру зажженными свечами. Язычки пламени тянулись кверху и коптили. На темнеющих стенах всюду были не слишком ровно намалеваны белые свастики, завернутые против часовой стрелки. При виде их Ди затрепетала. Но еще большую дрожь вызвало изваяние на высоком поставце у самой дальней стены. Черная фигура, растопырившая в стороны пять пар рук и гневно потрясающая разнообразными железяками — колющими, режущими, рубящими, сминающими в блинчик.

Кроме того, позади рук у страшилы имелись еще и крылья, как сперва подумала Ди. Спустя мгновение крылья визуально трансформировались в густую гриву. Хотя признаки пола с расстояния не просматривались, Ди поняла, что это женщина. Воинственная дамочка была увешана черепами и свежесрезанными головами. В целом это обилие однообразных аксессуаров и украшений производило впечатление наигранности и безвкусной театральщины. Впрочем, у Невоплощенных, как уже убедилась Ди, пристрастие к дешевой театральщине что-то вроде национальной хвори, как у англичан сухотка, у русских похренизм, а у итальянцев любовь к профессиональному зубозаговариванию.

Кроме ужасной женщины в пещерном капище находились еще шестеро. Пятеро сидели, скрестив ноги, вокруг треножника, стоящего перед Десятирукой. Под плоской чашей на треноге пылал костерок, и в ней что-то булькало. Шестой только пристраивался между остальными. Ди сообразила, что это за ним она шла и вот наконец пришла. Только как же все это понимать?

Один из них был весь в белом — он сидел чуть на отшибе от сотоварищей. Четверо были кто в чем — от стеганой фуфайки и широченных безразмерных штанов до стильного джинсового костюма. На лица Ди не смотрела — к чему, если они копируют друг дружку?

Но переведя взгляд на последнего, едва не вскрикнула. Зажала рот кулаком и жадно впилась глазами в шестую неподвижно сидящую фигуру. Этот разительно отличался от остальных. Он излучал власть. Пятеро других подчинялись ему — это очевидно. Он говорил — негромко, но сильным, привычным к управлению другими голосом. Кажется, что-то рассказывал — Ди, потрясенно таращась на него, забыла слушать. Он сидел между треногой и экстравагантной дамочкой, спиной к страшилке. Огонь, выбиваясь из-под чаши с варевом, тянул к нему свои трепетные оранжевые пальцы и озарял быстрыми бликами его лицо.

Ди зачарованно глядела в это лицо, узнавая в нем свою судьбу и не веря самой себе.

Это было особенное лицо. Непохожее на другие. Ди нашла его прекрасным и одухотворенным. Волевым и выразительным. Мужественным и строгим. Добрым и суровым.

Она не сомневалась в том, что видит лицо Убивца.

ВОИНЫ ЧЕРНОЙ МАТЕРИ

А кто же тогда остальные пятеро?

Ди ни секунды не колебалась с ответом: конечно, его соратники. Воинство Воплощения.

Свастика на стенах?

Ради бога: древний-предревний, допотопный еще символ плодородия и возрождения жизни. А также бессмертия.

Десятирукая очаровашка?

Тут надо подумать. Ди была уверена, что встречалась с этой дамочкой и раньше. И, разумеется, знала, кто она такая. Только не помнила, откуда она это знает и что именно знает. Одно ясно. Воинство Воплощения поклонялось человеческому божеству.

А это еще раз свидетельствовало о том, что она попала туда, куда нужно.

Но она не спешила обнародовать себя — так как не знала бы чем объяснить свое появление здесь и, кроме того, боялась нарушить действо, разворачивавшееся у нее на глазах.

Убивец легко, одним рывком, поднялся на ноги, подошел к тому, на ком было белоснежное одеяние, и ласково велел ему:

-Встань.

Затем он взял его за руку, вывел на середину капища и обратился к четверым сидящим:

-Готовы ли вы принять в наш священный союз нового брата и назвать его тхагом, тем самым разделив с ним удачи и тяготы богоугодного промысла, которому научила нас наша Черная Мать во имя искоренения зла и демонов, сеющих зло?

Один за другим сидящие ответили:

-Готовы… Да, готовы… Мы принимаем его.

После этого Убивец подошел к изваянию богини, пал перед ней на колени и воздел руки.

-О, Деви! Позволь нам пополнить число твоих верных слуг еще одним собратом! Даруй ему свое благословенное покровительство, надели бесстрашием, силою, хитростью, и дай знак, если тебе угоден твой новый раб!

Некоторое время все молчали и прислушивались, замерев в неподвижных, напряженных позах. Ди тоже навострила слух и глядела на происходящее широко раскрытыми глазами. Внезапно откуда-то сверху, с темного потолка, куда не доходил свет пламени, сорвалась какая-то тень. Стремительно прочертив пространство пещеры, она черным клубком пронеслась над головой посвящаемого в братство и полетела прямо на Ди. В груди что-то оборвалось, ухнуло вниз, а потом подскочило к горлу. Ди едва не хлопнулась в обморок от этакой жути. В последний миг, перед самым ее носом, зловещий снаряд сменил курс и прохлопал крыльями мимо. Ди очумело потрясла головой и с опозданием узнала в существе летучую мышь.

-Она осенила его крылом! — вскричал кто-то из четверки адептов. А потом все вместе: — Хвала всемогущей Махадеви!

Посвящаемый, приняв благословение богини, сделался вдруг зелен лицом и зашатался. Ди вполне могла понять его — сама едва избегла прямого попадания страхолюдным благословением по физиономии.

Убивец поднялся с колен и возгласил:

-Благодарим тебя, о Деви!

Потом снова подошел к неофиту и обнял его, не дав упасть.

-Ты угоден Деви, радуйся. Она послала знак, что принимает тебя под свое покровительство. Теперь ты должен дать клятву тхага.

Убивец щелкнул пальцами в сторону четверки. Один из них, повинуясь знаку, вскочил, и быстро принес из дальнего угла какой-то продолговатый предмет. Убивец сунул эту штуку в правую руку посвящаемому, велел держать на уровне груди и повторять за ним слова клятвы.

Длинной штуковиной оказалась обычная крестьянская мотыга. Видимо, для душ она была священным символом повседневного человеческого труда тяжелого, но и благодатного.

-Клянусь, — начал Убивец, — что приняв имя тхага и став членом братства бхаттоти, буду беспрекословно выполнять волю Великой Матери нашей Деви во славу ее и ради блага множащегося рода людского. Клянусь на стезе святого промысла быть честным, храбрым, верным и преданным нашему делу. Клянусь хранить в глубочайшей тайне все, что связано с братством. А если нарушу эту клятву, то пусть я предстану перед Матерью нашей, которую нельзя увидеть без того, чтобы не умереть тут же, на месте, пусть буду изрублен на куски этим священным заступом, как был изрублен Матерью демон Махиша, и пусть моя участь послужит уроком другим.

Неофит твердил клятву вслед за Убивцем.

Когда все страшные и торжественные слова были произнесены и мотыга вернулась на свое место в углу, Убивец снова подал знак. Адепт у костерка подскочил и поднес новому собрату кружку. Ди видела, как перед тем он наполнил ее варевом из чаши на огне. Неофит принял кружку и поднес к губам. Но тут же отдернул. Горячо!

-Пей! — строго велел ему Убивец. — До дна.

И тот снова прильнул к кружке. Вылупив глаза от боли, не смея поморщиться, он пил крошечными глотками — так долго, что Ди успела за это время проделать длинный путь от простого удивления до полного непонимания, обратно, а затем в другом направлении — к счастливой, хотя и невероятной догадке. Ведь души бестелесны и не нуждаются ни в еде, ни в питье, ни уж тем более не могут испытывать физическую боль. Чем же тогда объяснить происходящее?! Может быть, на нематериальном огне кипела какая-то нематериальная субстанция, вроде энергетической амброзии для бессмертных душ? А страдальческая физиономия неофита отчего тогда? В конце концов Ди осенило: сделавшись адептами Воплощения, они во всем стремятся стать людьми. Они не могут позволить себе обрести плоть, пока в городе душ остается хоть один Невоплощенный. Но человеческие повадки и обычаи они перенять в состоянии, хоть это и неимоверно трудно для них, даже противоестественно. Заливать в себя жидкость — наверное, для них это то же самое, что человеку набивать брюхо камнями или расплавленным свинцом. Бр-р!

Только праведники и великие герои могут добровольно пойти на такие самоистязания.

В порыве восхищения Ди совсем забыла об осторожности, которую решила соблюдать, и подалась вперед, в проход. Тотчас она услышала изумленный вскрик, а через секунду поняла, что попалась. Сбоку из-за стены метнулась рука и крепко зажала локтем ее шею.

Убивец резко обернулся и нахмуренно посмотрел на Ди. Головой прижатая, как тисками, к чьему-то боку, она была выведена на свет и представлена на суд собравшихся.

-Джемадар, она подглядывала! — раздался над ухом у Ди возмущенный голос. — Махадеви не простит нам этого, если мы не…

-Помолчи, — приказал Убивец. — Отпусти ее и посмотри, нет ли там еще кого-нибудь. Потом встань у выхода.

Тиски разжались, и Ди рухнула на четвереньки.

-А теперь скажи нам, детка, кто ты такая, что здесь делаешь и где твои дружки.

Убивец говорил спокойным, ровным голосом. Тон его не выдавал ни малейших эмоций. Казалось, церемония посвящения не только не была прервана столь внезапным образом, но и должна была повернуться именно таким боком появлением нового действующего лица, с заранее расписанной ролью.

Ди поднялась на ноги, потерла шею и заговорила, преданно глядя на Убивца:

-Я такая же, как вы, и хочу стать одной из вас. Я знаю о вашей миссии и согласна принять ее. Я искала вас, но нашла случайно… не уверена даже, что тут обошлось без Провидения. Наверное, оно и привело меня к вам. Во всяком случае, иного объяснения, как я попала сюда, у меня нет. А дружков моих не ищите, потому что их у меня нет.

-Она врет, не верьте ей, джемадар! — К Ди подошел один из адептов, до сих пор стороживший варево на огне, и негодующе уставился на нее большими красивыми глазами с пушистыми ресницами. Только сейчас Ди вдруг осознала, что у каждого адепта свое собственное, индивидуальное лицо. У этого, например, даже привлекательное, точь-в-точь смазливый мальчишка лет восемнадцати. Обретя судьбу, они перестали быть заготовками, великий мастер наделил их неповторимыми физиономиями.

-Мы должны отдать ее Деви, — продолжал адепт, — чтобы не навлечь на себя гнева Великой!

Убивец смолчал. Задумчиво подошел к огню и в руках его появилась маленькая коробочка. Открыв ее, он запустил внутрь пальцы и меланхоличным жестом сыпанул в пламя щепоть какого-то порошка. Огонь, проглотив корм, разом побледнел и вдруг вспыхнул синим цветом. Языки его жадно потянулись вверх, как преданный пес — с желанием лизнуть хозяина в лицо. Пламя зачадило, к потолку взвился дымок. Появился посторонний приторный запах, но Ди не обратила на него внимания — ее захлестнул поединок самоотверженных взглядов, на который ее вызвал адепт с красивыми, как у лани, глазами. Их взоры скрестились, будто шпаги, — еще чуть-чуть и раздастся звон, бряцанье, лязг, посыплются искры.

Но как раз чуть-чуть и не хватило. Контуры противостояния медленно размывались, смазывались. Шпаги опустились и были тотчас забыты. И вдруг пещера, капище, закопченые стены исчезли, и началось мистериальное, волшебное, безумно прекрасное действо. Какой-то чародей взмахнул своей палочкой и все вокруг преобразилось.

Перед глазами Ди точно приподнялась завеса, скрывавшая до сих пор сказочную красоту мира и его распахнутые объятия любви. Даже просто удивляться этому потрясающему открытию, этой внезапной обнаженности мира было бы омерзительной неблагодарностью, кощунством, поруганием невинности. Мир вокруг сбросил свои дряхлые одежды в бесконечном доверии и любви к ней, Ди, и она не могла не ответить ему тем же — восторгом, преклонением, обожанием, взаимным обнажением себя. Она рухнула на колени и заплакала в молитвенном экстазе, жарко шепча слова благодарности миру за то счастье, которое он показал и даровал ей. Она вдруг поняла, что мир есть любовь и все, что делается в нем, — это любовь. Любовь была сияющим, переливающимся всеми цветами морем, в котором купалась теперь Ди. И когда море, лаская, проникло в нее и принялось лизать ее изнутри, истончая перегородки души, отделявшие ее от мира, она покорно отдалась ему, его власти и его нежности — потому что страшно было даже подумать о том, чтобы отказать ему, доставить хоть малейшее огорчение. Наоборот — подчиняться этому безбрежному феерическому потоку было высшим счастьем. Ради него, ради великого духа, открывшего ей мир, заполнившего ее собой и уносившего теперь куда-то вдаль, она готова была на все. Собственно, даже не она, а та бесконечность, безокраинность, которые распирали ее и в которые она превратилась. Беспредельность по имени Ди могла вместить в себя весь мир, могла принимать любые формы, могла жертвовать собой и наделять других счастьем. Если есть в мире несчастный, она готова была облагодетельствовать его, если есть в мире лишенный любви, она хотела бы одарить его собой, если есть в мире страдающий, она желала бы броситься ему в ноги и умолять о прощении, и быть растоптанной им, и в унижении заново познать любовь, и воспылать страстью к мучителю своему, и стать рабой его, любящей, жалеющей, берущей на себя его страдания.

Духом, сеющим жалость к тварям рожденным, летела Ди над водами первозданного мира и вдруг увидела остров. А на острове сад, прекраснее которого нет и не будет, благоуханный, зовущий сладчайшей музыкой птичьих перепевов, чарующий красками, плодами дерев, зверями, просящими ласки. Ди гуляла по саду и наслаждалась его щедростью. Какой-то голос, слышимый со стороны, вел ее по тропинкам, подводил к ручьям и пенным водопадам, усаживал на нагретые солнцем камни и звал к ней обитателей сада: игривых как котята, пантер и ягуаров. А вслед за кошками из зарослей стали выходить и люди — юноши и девушки с пригожими лицами и стройными фигурами. Они смеялись и весело переговаривались. Они были влюблены и желали поделиться своей любовью с гостьей — когда она захочет и как захочет. Но едва она остановила свой выбор на одном из юношей, пленившем ее статью и горячим взором, как на сад налетела черная тень, принеся с собой ураганный ветер, град, бурю. Небо обрушилось на землю расплавленным серебром молний, и потоки воды захлестнули остров. За раскатами грома Ди отчетливо слышала чей-то довольный дьявольский смех и бессильно грозила неведомо кому кулаком. А потом все закончилось. Воды сомкнулись над островом. Ди взлетела ввысь, крича от горя и отчаяния. Тот же голос, что показывал ей красоты райского сада, с печалью сообщил о гибели прекрасной земли от рук злокозненного демона Махиши и спросил ее, готова ли она вступить в войну с бесчисленными сподвижниками демона, расселившимися по свету после того, как Великая Черная Мать отомстила Махише, убив его и тело его разрубив на части. Ди, не колеблясь, ответила: «Да!». Голос спросил, готова ли она верить, что, когда последний приспешник демона будет убит, потерянный рай возродится в еще большем великолепии и вся земля станет благословенным краем. Ди без тени сомнения ответила: «Да!» И в третий раз голос спросил, готова ли она довериться ему, голосу, и беспрекословно выполнять все его требования, не спрашивая о смысле их и причинах, но зная, что они подчинены одной-единственной и великой цели искоренения зла на земле. И снова Ди ответила: «Да!», дрожа от нетерпения. А как же иначе?! Как могла она сказать «нет», отказаться от предлагаемого, огорчить, а может, даже и страшно представить! — оскорбить своим отказом обладателя голоса, ведь он был средоточием, самой сердцевиной нового мира, открывшегося ей и так жестоко загубленного, обезображенного, томящегося под спудом демонских чар. Голос был осью и голос был богом. Создавшим все и ее саму в том числе. Он показал ей истинную красоту и любовь мира и он сам был этой красотой и любовью. Подчиняться, покоряться ему — счастье. Умереть ради него блаженство. Убивать ради него — наслаждение. И пусть все демоны мира трепещут перед рабой совершенной, не знающей границ любви!

Тем временем реальность принялась напяливать на себя старые лохмотья. Завеса опускалась, и из тени выплывали очертания капища Черной матери. Перед собой Ди увидела фигуру, закутанную в мантию величия, осиянную светом неземным. Вокруг головы искрилось багрово-красное колесо нимба. Ди в благоговейном ступоре попыталась упасть ниц и распластаться, но сильная рука подхватила ее и подняла. И голос, тот же самый голос, далекий и одновременно близкий, возвестил:

-Теперь ты должна доказать свою преданность мне, свое желание обрести землю обетованную и свою готовность сделать для этого все, что велю тебе я с одобрения и согласия нашей Матери, Махадеви.

-Я докажу, — ответила Ди и свой собственный голос показался ей точно таким же далеким и близким, плывущим откуда-то извне.

-Хорошо, — сказал Убивец (ибо это был он — преображенный, богоподобный). — Тогда возьми вот это.

Он протянул ей черный шейный платок. Ди сразу узнала его — тот самый, символическое орудие Воплощения, аркан для ловли трусливых душ.

-Это румаль — единственное оружие тхагов. Каждый вступающий в братство бхаттоти должен показать, на что он способен. Видишь этого бедного, невинного агнца?

Он протянул руку, и Ди послушно повернула голову. У стены капища застыл в коленопреклоненной позе неофит в белых одеждах. Глаза его бессмысленно смотрели вперед, руки безвольно повисли и только легкое покачивание тела из стороны в сторону свидетельствовало о том, что это не мраморная статуя раненого юноши за миг до падения.

-Вижу, — ответила Ди.

-Знай же, что твои глаза обманывают тебя. Под этой невинной внешностью, под видимым покровом, вызывающим жалость и сострадание, скрывается демонское отродье душа, порабощенная злом. Ты знаешь, что нужно делать, не так ли? Иди же и освободи эту несчастную, томящуюся в плену душу!

Последние слова прозвучали невыносимо торжественно и громко, как грохот небесной колесницы, влекомой в горнем эфире сбесившимися божественными жеребцами. Ди бесстрашно глядела на оборотня в ангельском облачении. Как хорошо, что сейчас она убьет паразита, присосавшегося к чистой, светлой душу, и тем самым спасет ее для Воплощения и дальнейшей вечности бессмертия! При этом вовсе не казалось странным и удивительным превращение неофита, совсем недавно повторявшего за Убивцем страшную клятву тхага, в демона, подлежащего искоренению. И не такие еще чудеса в мире случаются.

Она приблизилась к оборотню и примерившись, обернула платок вокруг его шеи. Нехитрое это дело — накинуть удавку и затянуть концы, однако требует хватки и сноровки. С первого раза у нее ничего не получилось. Руки плохо слушались, и казалось, что под платком не шея, а деревянное дышло. Да ведь не зря же говорят: было бы желание — остальное приложится. А желания у Ди в этот момент было хоть отбавляй. В памяти мелькали картинки: круговерть обезумевших от страха душ, истаивающий от порочной душевной хвори Йаа, фанатичный театр, толпа линчевателей, не ведающих собственного убожества, — — а руки тянули концы румаля, и Ди шептала почти молитвенно: «Потерпи… Потерпи немножко…» Несчастный хрипел, багровел, таращил глаза, но по-прежнему стоял неподвижно, с тупой покорностью принимая назначенное.

И вдруг что-то случилось. Воздух быстрее молнии прорезала какая-то блестящая штуковина и аккуратно воткнулась в горло Убивца. Тот всхлипнул и стал оседать на пол. В тот же миг за глотку схватился один из адептов — из его шеи торчала рукоять ножа, а изо рта хлынула кровь. Потом что-то стремительное прокувыркалось от входа в капище за спину другого адепта. Долю секунды спустя и этот ухнул наземь со сломанной шеей.

Ди с откровенным идиотизмом в глазах еле поспевала за событиями. Сообразила только, что трое уже как будто мертвы, несмотря на предполагаемое бессмертие, и этот внезапный шквал смертоубийства еще не закончился.

Из двоих оставшихся один встал наизготовку, приняв позу каратиста, и злобно хакнул. Незваный гость успел сделать пробный выпад, как сзади на него налетел второй и зажал его шею рукоятью священного заступа. Каратист сию секунду ринулся в атаку, но был жестко отброшен ударом обеих ног противника. В следующее мгновение тот, который держал заступ, кувырком полетел на землю и лезвие мотыги захлебнулось его кровью, забившей фонтанчиком из горла.

Последний адепт хищно прыгнул вбок и выхватил нож из глотки мертвого собрата. Но неизвестный из клана суперменов не дал ему и крупицы шанса: коротким ударом в пах согнул настырного пополам, затем — кувырок вперед, поворот с заходом в тыл противника, и собственная рука адепта с помощью другой, более умелой руки, чертит ножом на его же шее широкую улыбку — от уха до уха.

После чего супермен оборачивается к Ди, орет:

-Ты что, ополоумела?! — и одним движением рвет удавку с горла ее жертвы.

Несчастный закланный агнец заваливается набок, не подавая признаков жизни.

Ди ошарашенно хлопает глазами и медленно ворочает извилинами, узнавая в супермене, только что отправившем на тот свет пятерых, бывшего «цыпленка» Ники.

Потом обводит диким взглядом капище, тела убитых, шестого, которого она, кажется, удавила собственными руками, тихонько икает и, продолжая ничего не понимать, плавно шмякается на землю.

И только сейчас ей становится по-настоящему страшно.

СУПЕРМЕНСКОЕ РЕМЕСЛО

Ник опустился возле задушенного юнца и надавил на шею пальцами. «Живой». Потом вдруг поднял голову, повел носом. «Черт!» Встал и, подойдя к костру, своротил треножник с варевом, разметал ногами огонь, затоптал угли. Ди продолжала икать, сидя на полу, испуганно обхватив колени руками.

«Что… что это?» — «Не знаю. Вроде не конопля. Другое что-то. Посильнее, надо полагать». Ник шагнул к ней и протянул руку. «Пойдем». Но Ди не шелохнулась. Она смотрела мимо него — круглыми, как большие пуговицы, глазами — и заметно дрожала. «Что это?» — повторила она. Ник повернул голову. Над телом Убивца расползался красноватый туман, выплывающий из раны на шее. Через несколько секунд туман собрался в густое облако, а затем расточился, растаял, исчез без следа. «Прокаженная душа. Пойдем отсюда». Ди взяла протянутую ладонь, Ник рывком поставил ее на ноги. «А… это?» Не сводя глаз со страшного мертвеца, она прикоснулась к своей шее. «Лабрис. Двойной топорик. Хорошая штука. Удобная как раз для таких случаев. Из чистого серебра».

Ди все еще не могла прийти в себя. Слишком невероятен, слишком резок оказался переход из одной реальности в другую. А ведь на самом деле этот переход произошел гораздо раньше, как теперь стало ясно. Но она не заметила его, продолжала жить по правилам искусственно сконструированного мира, тогда как реальный мир предъявлял к ней совсем иные требования, подвергал иным испытаниям. Где, когда она перешла черту, отделяющую одно от другого, иллюзию от истины, геройство от злодейства?! Почему не сумела отличить друг от друга две противоположности, не почувствовала фальши, заигралась до того, что сейчас от самой себя тошнит?!

Но икать перестала. И уже осмысленным взглядом прошлась по убранству капища — свастике, статуэтке десятирукой богини (Кали — вот как ее зовут, вспомнила она наконец, божество смерти, хаоса, разрушения). «Кто они? Фашисты? Солнцепоклонники? Сатанисты?» Ник мрачно хмыкнул. «Свастика слишком многозначный символ. Не стоит доверять символам. Они убийцы. Обыкновенные убийцы, ищущие оправдания себе в древних культах». Перешагивая через тела мертвецов, он подошел к поставцу, с которого щерилась грозным оскалом многорукая паучиха Кали. Мгновение смотрел на нее, а потом сбросил божество с пьедестала и припечатал осколки ботинком.

«Они называли ее Деви. Это одно из ее имен? Какое же из них настоящее?» Ник безразлично пожал плечами. «А у нее нет настоящего имени. Как и настоящего лица. Она везде разная. И всюду одинаковая. Но главное не в этом. — Он говорил медленно и как будто раздумывая, на мгновенье повернувшись лицом внутрь себя. — А в том, что она везде. Везде и сейчас. Локализована во времени и растворена в пространстве… Пойдем же наконец. Здесь мерзко». Он взял ее за руку и силой потащил к выходу. Ди беспомощно оглянулась. «А как же… эти?» — «Крысы подъедят, — бросил Ник через плечо. — Тут не о чем беспокоиться». — «А тот? Он же живой? Я ведь не убила его?» — «Нет, не убила. Я опять вовремя, да?» Он усмехнулся, но Ди не заметила иронии. Она вообще была в несколько пришибленном состоянии. «Очухается, уползет. Хотя вообще-то стоило бы в полицию доставить». — «Не надо». Ди испуганно помотала головой и снова оглянулась, уже из тоннеля, на трупы. Мысль о том, что всем этим займется полиция, вызывала дурноту. Ладно она — слава богу, не придушила бедолагу, хотя, конечно, она и без того на подозрении, — но Ник! Вот у кого будут ба-альшие проблемы. Пять трупов!

И тут до нее окончательно дошел смысл произошедшего. Она резко остановилась и выдернула руку. «Ну что еще? По-моему, мы и так здесь слишком долго задержались». Ник залез в карман куртки, достал маленький фонарик. Зажег и направил свет ей в лицо. Лицо это выражало крайнюю степень изумления. «Ты убил их!» Она сказала это с такой ошарашенной патетикой в голосе, что Ник ухмыльнулся. «Ну да. Убил. Ты ведь, кажется, тоже собиралась удавить одного из них». — «Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я говорю. Почему ты убил их? Почему не сообщил в полицию?» Ник молчал миг, а потом совершенно серьезно ответил: «Далеко было бежать до участка. А телефон здесь экранируется». Ди повертела головой. «Где — здесь? Где мы вообще-то?» — «В катакомбах. А это, — Ник махнул рукой, — тот самый храм. Как видишь, я все-таки нашел его. После того как ты самолично едва не сделалась адептом заплесневелого сектантского культа. Но теперь ты, надеюсь, изменила свое мнение насчет его заплесневелости?» Ди прохрипела в ответ что-то нечленораздельное. Потом, совладав с собой, тихо выдавила: «Извини. Я не предполагала, что это так…» И пристыженно замолчала, не докончив.

«Пойдем, я покажу тебе — как». Он взял ее за локоть и повел, освещая путь фонариком. Ди заметила, что идут они в сторону, противоположную той, откуда она сама пришла к капищу сектантов. Здесь начинался пологий спуск. «Вообще-то тут можно заблудиться. В детстве я пару раз сюда совался с ребятами. Но далеко мы не заходили. Боялись привидений. Здесь ведь и в самом деле в шестнадцатом веке обосновались люциферисты. Темные дела творили. Искали могущества, работая мясниками, — в основном, конечно, кровью человеческой интересовались. Младенцев особенно жаловали. И юных прекрасных дев. Расчленением трупов не брезговали. Поеданием в сыром виде отдельных органов тоже. В общем, с выдумкой ребята к делу подходили. Фантазеры были. Гостеприимные — мимохожих путников с радостью привечали».

В голосе Ника слышалась угрюмая, звенящая издевка. Ди поежилась. «Ты намеренно меня пугаешь? Эти байки про кровь младенцев и девственниц давным-давно обросли длиннющей бородой. Формальный стереотип сатанизма» «Байки? Стереотип? Тогда почему у тебя поджилки трясутся? Нет, это не байки. Самое интересное, что все это действительно было. А самое плохое что все это есть. Сейчас. Правда, на девственниц спрос упал. Тлетворное влияние цивилизации сказалось». Ди подавленно молчала.

Ник остановился и вынул из кармана листок бумаги. Посветил на него фонариком. На листке карандашом были нарисованы линии, цифры и крестики. «Пока тебя искал, наткнулся тут кое на что. Здесь уже близко». Он убрал план. Метров через тридцать пятно света пошарило по стенам и вычертило кривоватый узкий проем. «Вот оно». Ник протиснулся первым и потянул за собой Ди. Они оказались в тесном скальном разломе.

В незапамятные времена здесь, под землей, добывали камень для строительства города. Вероятно, заброшенные каменоломни хранили еще много древнющих тайн, помимо секретов средневекового сатанинского промысла. Но то, что открылось Ди внутри этой крошечной слепой кишки подземелья, явно не имело отношения к незапамятным векам. Эта тайна носила отчетливый отпечаток современности. Ди не удержалась и вскрикнула. Зажала рот ладонью. А заодно и нос. Но от густого трупного смрада рукой было не отгородиться. Казалось, он был способен проникать в мозг, минуя дыхательные каналы, — напрямую. Вдоль стен лежали и сидели полуобъеденные мертвецы. Много. Десятка два. По ним деловито шныряли толстые, брюхастые крысы с лоснящейся шкурой. Ди почувствовала, что сейчас шлепнется в обморок. Присоединится к покойникам. Вот-вот — и гнусные, обожравшиеся твари уже почуяли деликатес, тычутся носами в ее ноги. Ступор прошел, и Ди заорала. Давя упругие мягкие тела людоедиц, оступаясь на них, метнулась к пролому, вывалилась наружу, в коридор. Ник вылез следом.

Ди тяжело дышала и жалась к стене. «Прости. Я подумал, что тебе нужно это увидеть. Это то, во что ты чуть не вляпалась по самую макушку. И это то, что не подлежит уголовному суду. Поэтому полиция здесь ни к чему… Ну, пойдем искать выход?» Ник тронул ее за плечо и легко подтолкнул вперед, приводя в чувство. Ди сделала пару шагов. «А какому… суду… это подлежит?» — «Карающему». — «Не понимаю. Разве уголовный…» — «Вот именно. В подобных случаях он некомпетентен. Того, кто служит тьме, нельзя судить людским судом».

Ди поняла, что вот-вот сорвется в истерику. От громких слов ее уже трясло и знобило, а от недомолвок и обилия тайн хотелось выть. Просто брякнуться на пол, задрать голову и завыть. Нервно рассмеявшись, она вдруг сорвалась с места и полетела вперед. К черту подземелья, к черту сатанинские козни. На воздух, на свет!

Ник догнал ее, схватил за руку и развернул. «Не туда. В другую сторону». В другую, так в другую. Здоровыми шагами Ди шлепала впереди, Ник направлял ее сзади. Шли молча — по молчаливому же согласию. Только дыхание друг друга слышали, да шуршание камешков под ногами.

Минут через пятнадцать, после бесчисленных поворотов, от которых уже тошнило, пол подземелья начал круто забирать вверх. Потом впереди сверкнул свет, и еще через минуту Ди уже вдыхала свежий воздух. Ник помог ей втиснуться в узкую горизонтальную зигзагообразную расщелину, потом пролез сам.

«Боже, какое счастье снова оказаться на земле!» Ди в изнеможении повалилась в густую траву и растянулась. Вокруг росли сосны и пихты. В их верхушках шумно гулял ветер. Вход в катакомбы начинался в невысоком уступе скалистой породы, поросшем мхом. С расстояния нескольких метров расщелина казалась отвратительным беззубым ртом древнего старика. Солнца не было видно за облаками. «Сколько сейчас времени?» — «Десять утра». — «Сла-авное утречко… А теперь садись рядом и рассказывай. Я с места не сдвинусь, пока не узнаю, кто они, — кивок в сторону скалы, — и кто ты. Как ты меня нашел. И где научился так ловко метать топорики и сворачивать шеи». — «Это долгая история. Ты можешь простудиться, валяясь тут». — «Ничего, я закаленная и никуда не тороплюсь». — «Хорошо. Как хочешь. Можно и здесь».

Ник сел на мелкую кочку. Сорвал травинку и принялся жевать ее с глубокомысленным видом. «Видишь ли, в чем дело…» — «Постой. Сначала объясни все-таки, про какой суд ты говорил. Я что-то не очень мысль уловила. Давеча ты поминал монастырь. А суд — монастырский, что ли? Церковный? Божеский?» Ник покачал головой и впервые за это утро улыбнулся своей широкой светозарной хитрющей улыбкой. «Ангельский». — «А ты, значит, в ангелы записался?» Он посерьезнел. «Нет. Я не судья. Я всего лишь исполнитель». — «Понятненько. Выкладывай уже, пожалуйста».

Ник выплюнул травинку и поглядел куда-то в сторону. «Понимаешь, этот тип, с лабрисом в глотке, не совсем человек. То есть он был человеком когда-то, а потом перестал. Ну… ты же сама видела, что из него вылезло. Я должен был его ликвидировать». Ди перевернулась набок и оперлась о локоть. «Только не говори, что это был демон. Все равно не поверю». — «Это был не демон. Это была тварь, переставшая быть человеком, только и всего. Но это, уж поверь, пострашнее любого демона будет. Люди, расставшись со своей природной сущностью, не могут стать ангелами или демонами. Даже сверхлюдьми не могут. Только монстрами — это пожалуйста, это сколько угодно. Я долго шел за ним. Искал. Но он был очень осторожен. Следы оставлял в изобилии, а сам исчезал. И пока я с другими ребятами очищал от заразы те места, где он отметился, он успевал наплодить ее в других. А потом я узнал, что этот урод обосновался здесь, в моем родном городе. И тогда я поклялся себе, что не выпущу его отсюда. Мне повезло. Благодаря тебе. В общем-то это была чистая случайность. Хотя, кто знает… Ты могла вывалиться из дум-пространства в любой другой точке…» — «Откуда-откуда вывалиться?» — «Из пространства, сконструированного твоим подсознанием. Туда попадают иногда — если подсознание достаточно сильно для этого и может создавать мощное поле притяжения». — «Сильно даже для того, чтобы перемещать в обычном пространстве?!» Как-то с трудом верилось в такие штучки. Подумаешь, подсознание! На то оно и «под», чтобы сидеть тихо и не высовываться. Тем более не заниматься насильственной телепортацией, которую вообще еще даже не изобрели. «Когда ты попадаешь в него, ты как бы перестаешь существовать для реального мира. Он тебя просто вычеркивает. Поэтому, выпадая из дума, ты по теории вероятности имеешь очень мало шансов оказаться в том же самом месте, где была раньше, и очень много шансов объявиться у черта на рогах. Что сейчас приблизительно и произошло». — «С ума сойти!.. То есть я хотела сказать: шизень с прибабахом! Черт побери, Ник. Что это за бред?!»

Ник флегматично сорвал еще травинку, колосник на тонком нитяном стебельке, и с отрешенным видом начал внимательно разглядывать его. «Если это бред, то объясни, будь добра, как ты оказалась в гостях у этих изуверов. И поподробней — не то я подумаю, что ты о чем-то умалчиваешь, а это сейчас не в твою пользу. Сама понимаешь — все это слишком подозрительно». Ди не нашла ничего лучше, чем вяло огрызнуться: «Кто бы говорил. Сам-то как там очутился… И пять трупов — тоже не в твою пользу. Для полиции, во всяком случае». Но в душе она уже капитулировала. Хоть какое-то, хоть вздорное, непомерно ирреальное, но все же объяснение — всего того, что происходило в последние дни. Сама-то ведь не располагала даже таким. «Ну ладно, допустим. Хотя все равно бред. Но откуда ты про это знаешь? Сам бывал там, в этом твоем думе? Или в научных журналах прочитал?» Ди истерически хихикнула и переместилась в сидячее положение. О столь удивительных и плохоперевариваемых мозгами вещах лучше слушать вверх головой. Ник пожал плечами. «Сам не бывал. А писать — так не пишут же об этом. Но, понимаешь, жизнь такая штука — она сама может рассказать о чем ты не знаешь, если внимательно прислушиваться».

Он поднял лицо к небу и улыбнулся одинокому лучу солнца, проткнувшему одеяло из облаков и упавшему на прогалину, где расположились двое для дачи друг другу объяснений, — словно чтобы внести посильный вклад в прояснение темных и запутанных сторон этой, несомненно, странной, непостижимой, невероятной истории.

Ди решительно тряхнула головой. «Ну так вернемся к нашим баранам. Которым ты организовал бойню, я имею в виду. Они — кто?» Ник щелчком отправил какую-то усатую букашку, залезшую к нему на плечо, в принудительный полет. «Тхаги, ты же слышала. Воины черной матери. Проще говоря — душители. Их историческая родина — Индия. Но там их уже не осталось. Последнего тхага англичане повесили где-то в девятнадцатом веке, если мне не изменяет память. А до этого они жертвопринесли своей жадной до человечины мамочке Кали миллионы соплеменников». Ди совершенно искренне ахнула. «Миллионы?!» — «Этот культ очень древний. Так что ребята успели вволю порезвиться, прежде чем их укоротили». — «Укоротили, да не прижгли? Снова выросло? Или они успели отпочковаться? Каким лихом их в наши-то края занесло? И потом, на рожи они как будто не индусы». — «На рожи они вполне наши. В том-то и дело, что на исторической родине их и прижгли, и солью посыпали». — «Тогда почему?..» Ди не терпелось докопаться до сути. «Почему и для чего — здесь бессмысленные вопросы. Растленная фантазия — все, что можно сказать. Знаешь, что такое историческая реконструкция?» «Догадываюсь». — «Ну а здесь не историческая, а скорее игровая реконструкция. В рамках патологического игрового мышления. Этот висельник с манерами олимпийского бога называл себя Гроссмейстером. Все, что ему нужно было, — передвигать фигуры в игре, которую он, видимо, считал своим гениальным изобретением. Это была игра в богов. Или, вернее, в культы богов. Сам он, естественно, исполнял в ней роль толмача божественной воли. И заметь — богов подбирал под одну мерку: чтоб были злые, охочие до крови и жертв, не ведающие пощады. Пару-тройку раз это были полностью надуманные, искусственные божки. Этих отправить потом, когда он исчезал, в могилу было легко — такие плохо приживаются в головах, хоть даже выжженных изнутри цветомузыкой». — «Чем?!» — «Галлюциногенами. Надо полагать, ты уже испытала на себе эту радость. Я только не сразу тогда сообразил, отчего у тебя такое дегенеративное выражение лица сделалось. Извини». Ди угрюмо отвернулась в сторону, буркнула: «Да чего уж там».

Нику надоело сидеть, и он встал с кочки, прошелся до ближайшей сосны, погладил кору, провел пальцем по застывшей смоляной янтарной дорожке. «Но в основном воскрешались к новой жизни натурально существовавшие когда-то темные боги, со всеми причиндалами их культов. Кали — только звено в общей цепи. Хотя и не самое маленькое звено, а очень даже увесистое». Ди вдруг встрепенулась. «Погоди. Я ведь слышала. По радио. В городе стали пропадать люди. Сказали, что, вероятно, маньяк. Я тогда еще подумала: как это удобно стало — за любым тяжелым криминалом видеть маньяков и террористов. Или наоборот — работать под маньяка или террористов. Хорошая отмазка, отличное прикрытие». Ник не отвечал, думал о чем-то своем в обнимку с сосной легонько стукаясь о нее лбом. Ди непонимающе косилась на него какое-то время, потом не выдержала. «Эй, что это ты делаешь? Зарядка для мозгов?»

Ник перестал биться головой о ствол и упал в траву рядом с ней. «Она самая. Понимаешь, я ведь думал, что это они убили Филипа». Ди насторожилась и напружинилась. «Так это… их угрозы на автоответчике? Черт, хорошо, что ты заговорил об этом. Я совсем забыла. Так значит… Постой, ты сказал «думал»? Значит, сейчас ты так не думаешь? Но почему? Все ведь сходится. Храм, катакомбы, ученый-индолог, знаток санскрита, Филип же наверняка знал санскрит… Ник! Ты гений. Какие тебе еще доказательства нужны? Это же ясно, как день!» Ди возбужденно размахивала руками и даже целоваться полезла в припадке щедрой благодарности за раскрытие тайны, угнетавшей ее столько времени. Ник принял лобызания как и полагается герою-спасителю, но затем, посуровев лицом, взял ее за плечи и усадил обратно. И огорошил: «Наоборот. Все стало темнее, чем ночь. Когда ты рассказала мне про автоответчик, когда произнесла эти слова — «храм» и «манускрипт», я понял, что попал на нужный мне след, на след Гроссмейстера. До этого утра все и впрямь сходилось. Поэтому я и советовал тебе быть настороже, сменить квартиру. Я полагал, что ты у них на примете…» — «Почему?» Она изумленно моргала, уставясь на него. «Они могли считать тебя свидетелем убийства Фила. Ведь ты могла быть свидетелем, улизнувшим от них?»

Ди задумалась. Потом дернула плечами. «Наверное». И вдруг до нее опять дошло. Вскинула голову и гневно-возмущенно воззрилась на него. «Значит, ты использовал меня как приманку! Теперь понятно, почему ты везде мне попадался — ты просто устроил ловлю на живца. И ты… ты еще называл себя другом… да ты… ты просто… свинья, вот ты кто!» Вскочила и принялась выписывать зигзаги с кренделями на полянке, пинать траву и сухие упавшие ветки, выпуская пар. Ник никак на этот демарш не реагировал — спокойно, даже как будто философски смотрел, как она бушует, жевал очередную травинку, ждал момента, когда можно будет продолжить двусторонний диалог: знал, что на этот раз она не сбежит, сочтя себя оскорбленной, потому что хочет знать все до конца, до самой распоследней точки в этой истории… Если б еще была она, эта точка…

Буйство долго не продлилось. Исчерпав разовый запас гнева, она бухнулась на кочку и отвернулась в сторону. Подперла голову рукой, надулась. Ник пустил в ход среднюю артиллерию — доводы разума. «Если бы все обстояло так, как я сказал, они и без меня устроили бы ловлю на живца. А сейчас я даже не знаю, к счастью или несчастью все оказалось не так». -«Приманка-то все равно сработала». Буркнув это ближайшей сосне, после секундной паузы заторможенно оборотилась. И в голосе зазвучали звенящие беспокойные нотки. «А как все оказалось? Что там насчет темной ночи, я не очень уловила?»

Ник отмахнулся от приставучей мухи. Миг помедлил с ответом. «Дело в том, что было неизвестно, какого божка Гроссмейстер вытащил на свет в этот раз. Сейчас я это знаю и потому могу утверждать, что эти самодельные тхаги не убивали Фила». Ди подарила ему взор, каким смотрят на геродотов всех мастей — на губителей гармоничной картины мира и стройных творений человеческого гения. Такая была замечательная концепция убийства, и вот тебе на! После чего выпалила: «Это еще почему?» — «Потому что они бы не отступили от установленных правил культа. Кали наказала своим подопечным душить людей платком — румалем. Кажется, ты уже свела с ним тесное знакомство? И никак иначе, если они не хотят узнать, как свирепа она бывает во гневе. Такие дела». Ди поникла и принялась вдумчиво крутить пуговицу на рубашке, будто пыталась понять — что будет, если ее совсем открутить? В самом разгаре отвинчивания пуговицы нежной песней тростниковой свирели зазвучали ее невыразимо печальные слова, такие печальные, что казалось, вечнозеленые деревья вокруг, услыхав их, должны горестно сбросить всю свою хвою, до последней иголки, и в глубокой скорби начать заламывать ветви, вознося небесам молитвы.

«Значит, они не убивали его. Тогда это сделал кто-то другой. Может быть, я? Или ты? Или полицейские? Или та старушка с кошкой… то есть без кошки? Боже, как много в мире вдруг стало людей, способных убить других людей. Я с радостью душила того мальчика, тебе пять трупов — как пять вздохов, у тех — миллионы плюс еще два десятка удавленников, а теперь к тому же мы опять не знаем, кто порешил моего мужа, которого я совершенно не помню, потому что у меня начисто отшибло память. Ник! Почему ты спросил тогда, каково чувствовать себя убийцей? Ведь ты знал и знаешь это. И я знаю. Сознавать себя убийцей — значит чувствовать, что ты чужой для самого себя, совершенный незнакомец, который может выкинуть в любую минуту черт знает что. Начинаешь опасаться сам себя. И земля уходит из-под ног, и голова кружится оттого, что все вокруг стало по-другому и ты не узнаешь ничего. И хочется, но страшно узнать, на что же способен этот чужак в тебе, понравилось ли ему убивать и сможет ли он еще раз сделать это. Вот что хуже всего — он ведь непременно пожелает проверить это: сможет или не сможет? А вдруг сможет?.. Что тогда?.. Тогда он подастся либо в тхаги, либо в… исполнители ангельского суда. Или своего собственного суда. Ник! Я поняла. Среди людей нет вообще неубийц. Каждый по сути — убийца, даже если он об этом не подозревает. Потому что никто не знает себя до конца. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что все мы — безликие машины, уничтожающие друг друга. У нас ни у кого нет своего лица. В лучшем случае — маски мирных обывателей. Потому что, чтобы иметь свое лицо, нужно отличаться от других. Это означает — быть неубийцей, даже в мыслях, даже там, куда не проникают мысли, — в дремучих инстинктах. Это означает не мечтать даже подставить другому ножку, чтобы он расшиб себе лоб. Это означает понять и простить врага своего. В любом уроде найти хотя бы каплю божественного смысла, Логоса. Знаешь, не так давно я думала, что свое лицо имеет тот, кто причастен добру либо злу. Но это было не здесь, в другом месте… там другие правила. А здесь это уже не действует. Здесь нужно делать правильный выбор. Единственно правильный…»

Она замолкла — съежившаяся фигурка на кочке, колени вровень с головой, лицо уткнула в ладони. Ветер пробирался сквозь редколесье, теребил ветки, траву, волосы. С неба упали три капли, предупреждая о близости дождя. Ник поймал наконец надоевшую муху, оторвал ей крылышки и теперь как будто даже увлеченно следил за инвалидкой, сражающейся с травой. Ди не смотрела на него, ей было все равно, ответит он или нет. А он, потеряв муху из виду, мечтательно задрал голову к небу, поймал щекой крупную каплю, не спеша поднялся с земли. Подошел к Ди. Она равнодушно скользнула по нему взглядом. «Пойдем, сейчас дождь начнется. Тут неподалеку можно переждать на старой вилле». Ди молча кивнула.

Редкая капель быстро превратилось в душ со слабым напором. Как-то неожиданно похолодало.

Двое торопливо петляли между стволами. И почему-то именно сейчас Нику приспичило отвечать на нелицеприятную отповедь рода человеческого, как будто орать на бегу под дождем было его любимым занятием. «Это ты, конечно, хорошо рассудила. Но в одном ты ошибаешься. Я действительно не знал, каково чувствовать себя убийцей. Нет, я не хочу сказать, что раньше мне не приходилось этого делать. Просто я в отличие от тебя не рефлексировал на эту тему. Мне это не нужно… Знаешь, есть такая довольно опасная штука черно-белая логика. Ее можно по-разному применять. Можно, например, делить людей на убийц и неубийц. Можно использовать градацию — делить на тех, кто убивает во зло, и тех, кто убивает во имя спасения. У этой логики имеется существенный изъян — она позволяет ненавидеть и убивать тех, кто на «черной» стороне. Плохих. Даже если ты станешь это отрицать, если сейчас ты так не думаешь, это все равно так. Рано или поздно логика добра-зла приходит к подобному выводу — что инаких нужно отстреливать. Невзирая на всю ее готовность «понять и простить врага». Это логика исступления и фанатизма. Но есть другая логика, которая вообще не делит. Нет никаких убийц и неубийц. Есть просто люди. Разные. Но одинаково достойные милосердия. В разных пропорциях в них перемешано то и другое. Так вот, если ты не хочешь, чтобы вокруг тебя были сплошные убийцы, апеллируй к той их части, которая неубийца. И, кстати, не советую зацикливаться на своем собственном чужаке-убийце».

Ди бежала и продиралась через кусты, сжав зубы. Одежда уже неприятно липла к телу. Утренний душ и физзарядка в комплекте. Впереди сквозь стволы и ветви проступили очертания окон и крыши со скатами. «Если следовать этой неделимой логике, — прокричала она в ответ, — ты сам убиваешь просто людей. Не плохих, и не хороших и достойных милосердия. Может, поэтому ты предпочитаешь не рефлексировать на эту тему?» — «Это не люди. Нечисть. Человек тот, у кого есть душа, а не тот, кто разговаривает и обладает разумом. Могу тебя уверить, что у этих самозванных тхагов не осталось человеческой души. Гроссмейстер их выпотрошил, чтобы сделать послушных роботов. Здесь было просто не к кому проявлять милосердие. Пустые оболочки».

Они взбежали на крыльцо и нырнули под сень заброшенного дома — дверь была нараспашку. Через просторный холл, где густел полумрак, вышли на светлую застекленную веранду. Здесь стоял круглый дощатый стол, но не было ни одного стула и вообще никакой другой мебели. На облицованной деревом стене висел унылый пейзаж в рамке. Ди примостилась на столе. Дождь барабанил по стеклу, словно тоже просился на постой, под крышу, в тепло дома. Только тепла здесь не было. Ди не заметила, как начала дрожать. «Чья это вилла?» — «Одного старого мизантропа. Он давно умер, а в завещании запретил продавать дом. Наследников не было, и все его деньги пошли на уплату этой милой причуды. Аренда земли на ближайшие лет двести. Нам лучше перейти в другую комнату. Там есть камин». — «А дрова?» — «А дровами будет этот стол. Странно даже, что он до сих пор уцелел. Сюда же наверняка бродяги наведываются».

Ди спрыгнула со стола. «Кстати, ты не заметил одной маленькой вещи. Ты рассуждал о логике, но ведь у меня-то ее как раз не было. Понять и простить врага — это совсем не логика». Ник перевернул стол и ловко обезножил его тремя ударами — по одному на каждую ножку. «Я знаю. Зато я заметил другую маленькую вещь. Когда ты это говорила — о враге и уродах, в которых надо найти каплю божественного смысла, — ты сама не верила в это. У тебя на лице было написано как раз отвращение к уродам. А если нет веры — остается голая логика. Абсолютный рационализм». Столешница превратилась в груду досок. Ник сгреб их в охапку и понес. Ди подхватила остатки. Голова родила еще один аргумент. Но озвучив его, Ди сообразила, что плавно переместилась на точку зрения оппонента, не заметив этого, а значит, и спорить дальше бессмысленно. «А тебе не кажется, что таких выпотрошенных уродов без признака души стало слишком много в мире? И милосердие тут уже не работает?» — «Именно что кажется. И именно что не работает. Для этого и существуют чистильщики». — «Это вы так себя называете? И много вас таких?» — «Не очень. Скорее мало».

Комната с камином казалась огромной из-за отсутствия мебели. Очевидно, вся обстановка пошла на корм огню, обогревавшему в холодную пору здешних бродяжек. Причуда мизантропа естественным образом перешла в свою противоположность — в благодеяние гуманиста. Через минуту пламя уже пробовало на вкус угощение, а через пять — жадно пировало, удовлетворенно потрескивая.

Ди села рядом на корточки и протянула к огню руки. Ник устроился на подоконнике. Дождь решил припустить всерьез и шумел не хуже ниагарского водопада.

На ближайший по крайней мере час им была обеспечена романтика промокших ног, заброшенной хижины и голодного кукования у весело сыплющего искрами камелька.

Оглавление