III

Нет, ни одного свободного дня до самого Дня благодарения, так что Шарлотта не сможет пообедать с отцом: их команда день и ночь обслуживает табачную кампанию.

Ну так приезжайте с Джоном на выходные, предложил Шмидт. Он, наверное, как всегда, наберет работы, так пока будет корпеть над бумагами, мы с тобой прогуляемся по берегу. Мы сто лет не разговаривали. Мне этого не хватает.

Пап, ты что, перестал читать «Таймс»? Идет настоящий крестовый поход против курения. Мы должны обуздать его, пока тебя не отправили в лагерь на перевоспитание.

Шмидт заставил себя посмеяться.

Ну правда, пап, ты же лично выигрываешь от того, что я делаю! Знаешь, я практически уверена, что оба уик-энда просижу в офисе. Джону, скорее всего, тоже нужно будет в контору, если вообще не пошлют в Техас. А не понадобится на работу, буду дрыхнуть без задних ног.

Ну тогда тем паче нужно найти время для отца. Встретимся в городе, а обедать необязательно. Я заговорил про ланч, потому что хотел угостить тебя суси, но если ты отказалась от сырой рыбы, можем поесть чего-нибудь другого, чего ты хочешь. В общем, мне нужно с тобой поговорить, Шарлотта, а обед — дело второе.

Ничего не получится, пап. У меня нет ни минуты, чтобы расслабиться или подумать о чем-то, кроме табака. Какой смысл разговаривать со мной сейчас? Если хочешь говорить про нас с Джоном, так лучше подождать до встречи с родителями. Кстати, Джонова секретарша сказала, как они там взволновались? Просто в восторге, что ты придешь.

Да, и такое сообщение я получал. А знаешь, было бы славно — чтобы не вспоминать слово «вежливо», — если бы об этом мне сказал Джон или ты сама.

Папа, сделай мне маленький подарок, а? По десять долларов за каждую телефонограмму твоей миссис Куни от тебя или от мамы! В основном, конечно, от заботливого папочки! Да в колледже над этим смеялись все, кому не лень! Эти постоянные записки, которые получаешь из рук соседки по комнате или от администратора в «Кримсоне»: Мисс Шмидт, из фирмы вашего отца опять звонили сказать, что машина будет ждать вас в Айслипе, секретарь мистера Шмидта надеется, мисс Шмидт приятно будет узнать, что для нее есть два билета на концерт «Грейтфул Дэд», результаты анализа крови мисс Шмидт находятся у миссис Куни, не соблаговолит ли мисс Шмидт позвонить… Ну а самое милое сообщение — миссис Куни ставит мисс Шмидт в известность о том, что мистер Шмидт сегодня после четырех готов поговорить с ней о ее матери! Это когда мы впервые испугались за маму! Так что давай не будем трогать Джона!

Да, я был и остаюсь тебе заботливым папочкой и я делал для тебя все, что мог. И это было особенно нелегко тогда: приходилось разрываться между работой и маминой бедой, заниматься квартирой и домом, и при этом я старался сохранить контакт с тобой.

Ну что ж, а я твоя заботливая дочь, и я очень занята, а Джон скоро станет тебе заботливым зятем, и он занят так, как ты и представить себе не можешь!

Это он так говорит?

Это я сама вижу. Я с ним живу, ты забыл?

Говорю с тобой и все больше сомневаюсь, что нам есть какой-то смысл встречаться, и мне — приезжать к этим Райкерам, которых так взволновал мой предстоящий визит.

Папа, мы можем встретиться и поговорить после праздника, когда у меня будет время. Только вот не думаю, что в этом есть смысл, покуда ты не перестал изображать, как ты несчастен оттого, что мы с Джоном собрались пожениться пока ты не захочешь, чтобы мы с ним были счастливы вместе. Я не про последнее воскресенье. Ты не перестаешь так себя вести со дня маминых похорон. Ты совсем не разговариваешь с Джоном. Ты обращаешься к нему, только чтобы сказать какую-нибудь гадость, а в остальное время старательно его не замечаешь.

Подумай-ка! Не думал, что у тебя столько обид на меня — и новых, и старых! Нам, наверное, лучше закончить разговор, а то вовсе перестанем разговаривать.

Гроза наконец унеслась в океан, и в кухне все было желтым от солнца. Шмидту вдруг стало больно смотреть. Он повернул стул спиной к окну и закурил сигару. Торговец, с которым Шмидт вел дела, присылал ему эти сигары в коробках без марки, а реклама намекала, что это настоящие кубинские. Впрочем, Шмидту было все равно: за их цену вкус был совсем неплох. Табачная кампания, ну да! Она, видно, забыла, что Шмидт и не притрагивается к той дряни, которую продают ее клиенты. Кто бы мог подумать, что диплом с отличием по современной литературе, безупречный французский и летние практики, которые Мэри находила для нее в тех знаменитых маленьких газетках, все старания, все надежды их дочь так легко выбросит на помойку! Да, адвокаты «Вуда и Кинга» защищали ответчиков по «асбестовым делам» — Шмидту об этом напоминать не нужно, — и, конечно, гордиться тут нечем. В конце концов, они и серийных убийц пытались спасать — pro bono![10] — от смертного приговора. Но никогда не пытались внушать людям, что асбест — это хорошо. А кроме того, какое отношение его работа или то, как его фирма покрывает накладные расходы, имеет к выбору образа жизни, который делает его дочь? Вот для самого Шмидта кто-то потрудился расчистить дорогу? Никто! И уж точно не отец.

Шмидт устал, едва способен шевелиться, кости ломило. Долго ли ему терпеть? Ему шестьдесят, при крепком здоровье. Десять лет? Пятнадцать? Или двадцать три, если проживет сколько отец? И каждый день, как этот или хуже, возможно, несравнимо хуже. Зачем они все явились к нему — застарелые душевные боли и разочарования, давно проигранные споры — и столпились вокруг, дразнясь и показывая языки? «Карьера пиарщика»! Его дочь выбрала занятие одновременно торгашеское и паразитическое. Конечно, это ее огрубило понизило чувствительность к подлости и вульгарности. Ну а брак с Райкером довершит дело. Об этом убедительно свидетельствует мелкий шантаж, которому они подвергли Шмидта. Конечно это придумал Райкер, а не Шарлотта. Интересно, а с родителями он тоже посоветовался? Пришла пора сломать твоего папашу, наверное, так он сказал ей. Скажи старику, что если не будет ходить по струнке, больше не увидит тебя. Та самая твердокаменность позиции и охотничий инстинкт — эти слова Шмидт лепетал на совещаниях, когда обрезанного паршивца принимали в партнеры.

Он услышал, как во дворе хлопнула дверца машины. Среда — не иначе, славянские чистильщицы. Побриться не получится: Шмидт слишком разнервничался, и в доме с польками не останешься — слишком расстроен. Передовой отряд в составе миссис Чельник и миссис Новак тем временем проник на кухню и подхватил Шмидта под руки. Мокрый от поцелуев, он сбежал наверх, утираясь рукавом. Постель в комнате Шарлотты не убрана. Это кстати: польки поймут, что пора сменить простыни на брачном ложе. В углу Шмидт увидел Райкеровы кеды и брошенные сверху толстые носки, нестиранные, конечно, решил он. Прихватив носки кончиками пальцев и держа на вытянутой руке, он отнес их в ванную и бросил на пол. Потом, не глядя, опустил сиденье и крышку унитаза и спустил воду — на всякий случай. На полочке он заметил снаряд для чистки десен — прежде он видел такие только на витрине в аптеке, а в доме такого до сих пор не водилось. Испугавшись замыкания и пожара, Шмидт выключил машинку из розетки. Рядом в одном стакане мокли две пластиковых насадки: одна с голубым, другая с розовым основанием. Супружеская гигиена! Пока один тужится на унитазе, другой выполняет современную процедуру промывания рта. Шмидт вернулся в спальню и сбросил на пол одеяла. И вот они, воскресные пятна, будто следы ночных поллюций на раскладушке бойскаута.

Когда Шмидт, облачившись в толстый свитер, спустился по главной лестнице в холл, там уже вовсю жужжали пылесосы. Помахав полькам рукой, а другой показывая на ухо, мол, для разговора слишком шумно, Шмидт выскользнул за дверь и благополучно избежал очередного сообщения о состоянии экземы миссис Чельник и мочевого пузыря мистера Новака — уже повод благодарить судьбу.

Рев океана он услышал еще с дороги, подъезжая к стоянке для местных машин. Истерзанный штормовыми волнами пляж превратился в узкую каменистую насыпь. Аккуратные комочки водорослей, как маленькие коричневые бутоньерки выложенные параллельными волнистыми линиями, отмечали подвижную границу бушующего моря. Шмидт сбросил туфли и зашагал на восток по кромке прибоя, где самый плотный песок. Шум волн сливался в сплошной рев: шипение откатывающейся волны, не успев умолкнуть, сменялось грохотом новой. Немыслимо было бы одолеть этот прибой, этот кипящий песок, воду, крутящуюся в момент перед новым броском на берег хаосом пенных колец. Почему он не сделал этого сразу после ухода Мэри так, как он это представлял? Это была бы сцена из фильма, вудиалленовская карикатура на Бергмана, а персонажем на экране был бы Шмидт: высокий худощавый мужчина, судя по осанке, немолодой, в легких брюках и широкой зимней куртке смотрит с берега вот в такое же — только свет сумеречный и мягкий, похоже на утреннюю зарю — море. Вот неожиданно высокая волна до колен залила его ботинки «топ-сайдер». Человек не отступает. Рукавами он отирает с лица не брызги прибоя, а слезную влагу. Потом он все же пятится на несколько шагов, смотрит направо, налево, потом на небо и бегом бросается к воде, бежит тяжело, увязая в сыром песке — мокрые ботинки, как гири, — и бросается в воду. Даже в этих смешных одеждах он действует уверенно, как опытный пловец. Будто плескаясь с внуками, он легко выскакивает на гребень и первой, и второй волны. Третья слишком велика, и он подныривает под нее и показывается на поверхности как раз вовремя, чтобы встретить следующую волну, потом следующую — и наконец преодолевает полосу прибоя и может свободно плыть. Невозможно смотреть, как тяжело и неритмично он выбрасывает вверх руки, облепленные мешковатыми рукавами, как беспорядочно, лишь по воле стихии, ныряет в волнах его голова. И вот в какой-то момент — необычность происходящего сбивает счет времени и для воображаемого зрителя и, видимо, для самого пловца — запал кончается и человек поворачивает к берегу. Он действует разумно и осторожно. Усталый пловец дрейфует на спине, внимательно следя за волнами. Но вот накатывает особенно крупная. Человек повторяет свой трюк, подныривает, но в какой-то миг не вписывается в волну, отчаянная рука срывается с ритма. На короткий, как вскрик, миг он еще раз показывается на волнах, уже не плывет, а беспорядочно бьется в воде. Потом уже ничего не происходит…

Почему он не сделал этого?

Несколько чаек стремительно промелькнули над головой. Такой ясный день! Можно разглядеть дома в Джорджике. Жаль, что кроме него никто не выбрался на пляж прогуляться по солнышку, но, впрочем, кого здесь ждать? Местные прочищают туалеты и заливают солярку в бойлерные, или рассылают счета за подобные услуги, писатели пишут или попивают кофе в кондитерских, Мойры болтают по телефону, пенсионеры, обосновавшиеся в Нью-Йорке или Париже, сейчас в своих городских квартирах одеваются к ланчу, а прочие старые пердуны утратили кто привычку, а кто и самую способность к ходьбе. Эти, должно быть, сейчас режутся в канасту в мотеле «Чайка». Мэри любила прогулки по этому бесконечному пляжу еще больше, чем Шмидт. Дорога, которая так недолго хранит отпечатки подошв; почему океан не избавил его от этого одинокого шатания, зачем голова его полна несвязных тяжких мыслей? Не хватило мужества? Видимо, так, и трусость маскируется под сожаление о теле, еще крепком и полном энергии, которое, как пес, что не желая идти у ноги хозяина, носится галопом, сжимая в зубах сдувшийся теннисный мячик, не готово кататься по океанскому дну и биться о камни, раздуваться от воды и лопаться, выпуская внутренности на корм голодным рыбам. Расе,[11]Вуди Аллен, можно выбрать не столь отвратительный способ. Есть, например, таблетки, все эти не выпитые Мэри таблетки, что так и лежат в бумажных стаканчиках. Оказалось, не все, что выписывал врач, ей было нужно. Шмидт тогда уверил себя, что сам должен хоронить Мэри, что неправильно, а в сущности, жестоко было бы бросить на Шарлотту уборку после обоих родителей, мусор мертвых, вещи, о которых невыносимо говорить. Но вскоре он осознал истинные корни своего малодушия: любопытство и стремление к одиночеству — и то, и другое неприлично, как зуд. Столько лет — по сути, всю свою взрослую жизнь — он жил рядом с Мэри. Сможет ли он в одиночку уплыть за Геркулесовы столбы и отведать яблок Гесперид прежде, чем волны сомкнутся над головой?

Он никогда не обещал Мэри, что покончит с собой, хотя соблазн был велик. Но забота о ней — Мэри была так слаба — и неприязнь к патетике удержали его. У Мэри осталось слишком мало мужества, чтобы тратить его в пустых словопрениях: Нет, ты не должен этого делать, ты еще молод! Подумай о Шарлотте! Нет, я должен, я не смогу жить без тебя! Но до самого конца он все же намеревался сделать это, не причиняя Мэри лишних страданий и не затягивая.

Ха-ха! Океан все такой же мокрый, а болеутоляющее все так же лежит в сухом прохладном месте.

Польская команда пробудет в доме еще целый час, сообщили Шмидту его наручные часы. Поесть в их присутствии — нечего и думать. Комментарии насчет его рациона. Или задница миссис Субицки, валиками свисающая со стула, ее отдыхающие от туфель чудовищные ступни в капроновых гольфах, ее приехавший с места предыдущей уборки в пакете с лейблом «Гэп» недоеденный бутерброд с колбасой и майонезом, который миссис Субицки задумчиво дожевывает, по-приятельски подвинувшись ближе к Шмидту. Так что сардины и крутые яйца подождут до ужина или до завтрашнего ланча.

В «О’Генри» его загарпунили не Мойры — он и не заметил, занят их столик или свободен. Ускользнув от приветствия хозяина, Шмидт уверенно и проворно заскользил в счастливом направлении, нацеливаясь на какой-нибудь столик поблизости от того, за которым сидел вчера и который теперь занимали два каких-то типа, мелкие страховые агенты или кто-то в этом роде; ведь сесть не у Кэрри и заставить малютку переживать, что она была слишком приветлива с ним или, наоборот, недостаточно любезна, когда кратко поблагодарила за чаевые, было столь же немыслимо, как и, сев к другой официантке, изобразить полную безучастность и попросить ушлого хозяина, чтобы ему прислали Кэрри. И тут раздался знакомый с университетских лет насмешливый голос. Навстречу Шмидту поднялся, распахнув объятья, по-хорошему коренастый мужчина с лицом Майкла Кейна, с головы до ног облаченный в бежевый кашемир. Счастливый жребий при распределении комнат свел их в первые дни учебы, искренняя привязанность удерживала вместе последующие четыре года.

Ну наконец! А то моя вера чуть не зашаталась. Половина третьего, а Шмидти нет как нет! Уж миссис Куни такого бы не допустила никогда.

Твоя правда. Не знаю, что и сказать. Только знаю, что должен извиниться.

«Миссис Куни II», или «Миссис Куни возвращается». Какое название предпочитаешь? Давай посадим эту святую женщину с ее телефоном в твоем гостевом домике. Я скучаю по ее звонкам: Так мы вас ждем на ланч в двенадцать тридцать? Или вот мой любимый: У нас сейчас телеконференция с клиентом. Вы извините нас, если мы опоздаем на пятнадцать минут?

На столе у Гила стояла начатая бутылка. Жаль, не вышло с Кэрри — теперь, когда Гил уже сделал заказ, как убедить его пересесть? Но, возможно, это к лучшему. Она будет посматривать на них из дверей кухни, а кто такой Гил, она, видимо, знает — а нет, так скоро выяснит, и тогда престиж Шмидта в ее глазах подскочит до небес.

Дешевого красного? На нормальное вино тут цены нереальные.

Гил налил Шмидту вина.

Благодарю, но я больше не пью днем. Да нет, наливай. Гил, я не просто опоздал. Представляешь, я забыл, что мы сегодня с тобой обедаем. Я все-таки оказался здесь и не подвел тебя только потому, что мне пришлось уйти из дому: у меня сейчас эскадрон Сикорского гоняет грязь из угла в угол. Я теперь так мало встречаюсь с людьми, что и не заглядываю в календарь.

Тем более стоит вернуть миссис Куни. А если тебе совсем нечего делать, почему ты не позвонил нам? Ты же знаешь, мы с Элейн будем рады заполучить тебя на обед. Мы будем рады тебе хоть каждый день.

Ничего такого я не знаю. Вы с Элейн все время работаете. Не хочется мешать рождению нового шедевра.

Но мы тоже едим!

Гил лицемерил, но Шмидту совсем не хотелось говорить об этом вслух. Он-то знал, что если бы не научился неукоснительно соблюдать некоторые правила, они с Гилом ни за что не смогли бы остаться близкими друзьями. Одно из таких правил — очевидно, его теперь придется пересмотреть — состояло в том, чтобы все верили, будто где-то в глубине души Элейн любила Мэри и Шмидта больше, чем своих настоящих друзей, тех знаменитостей, с которыми они с Гилом общались каждый божий день, и жалела — о, как горько! — о том, что какие-то таинственные, но непреодолимые силы мешают им «водиться» со Шмидтами. На ее языке это значило проводить время вместе, занимаясь тем, чем могут заниматься супружеские пары, связанные особой тайной связью: не просто видеться со Шмидтами на предпремьерных просмотрах Гиловых фильмов и устраиваемых по этому поводу приемах, но время от времени бывать вместе на бродвейских шоу и где-нибудь обедать потом, ездить в отпуск в Анды и все в таком роде. Другое правило регулировало совместные обеды Гила и Шмидта. Вскоре после того, как его «Риголетто» поехал в Канны и выиграл приз, Гил стал отпускать насчет некоторых друзей такие замечания, из которых Шмидту стало ясно, что он ни в коем случае не должен первым приглашать Гила на обед, а только дожидаться приглашения от него. Но при этом опыт обескураживающе долгих периодов молчания, когда ничто как будто не давало повода считать, что Гил чем-то обижен, и ничто не указывало на то, что он уехал с Побережья, научил Шмидта: наступает такой момент, когда, если он не хочет по-настоящему рассориться с Гилом, нужно самому сделать шаг навстречу. В этой политике Шмидт уже не сомневался: ее молчаливо одобрила сама миссис Куни, которая во многих вещах разбиралась гораздо лучше, нежели можно было подумать. Бывало, будто невзначай — но, вероятно, в полном соответствии с одним из графиков, лежавших в ее столе, — миссис Куни замечала Шмидту, что в его календаре в ближайшие дни есть несколько окон, и спрашивала, не хочет ли он, чтобы она позвонила помощнику мистера Блэкмена, от которого давно не было никаких вестей, и договорилась «как всегда». Это означало: ланч в половине первого в Шмидтовом клубе, если была его очередь приглашать, либо — если очередь была Гила — в небоскребе «Сигрэм», в ресторане, который считался чем-то вроде клуба у Гила и некоторых других блестящих мужчин и женщин с непростыми предпочтениями в еде, наизусть заученными или, быть может, занесенными в компьютер метрдотелем.

Почему Гил находил эту рассчитанную сдержанность вполне естественной в старом друге Шмидте, почему он как ни в чем не бывало внезапно и без объяснений пропадал из виду — Шмидт думал, что знает ответ, и этот ответ огорчал его. Дело было в прогрессирующей рассеянности Блэкмена, сочетавшейся с безразличием столь глубоким, что, если бы секретарша не напоминала Гилу — в соответствии с ее собственным графиком, — что настало время для Шмидта, или если бы его не посещало иногда — в последнее время все реже — внезапное желание о чем-то посплетничать, подобное, как это видел себе Шмидт, внезапно вспыхнувшей охоте съесть чесночных сарделек с картофельным салатом, он и вовсе перестал бы вспоминать о Шмидте. Забывчивость того же свойства, думал Шмидт, что и у него, когда он забывает о ежегодном взносе в свой гарвардский колледж, в Ассоциацию планирования семьи, на Фестиваль армянского джаза, на герлскаутов и в другие тому подобные учреждения; забывчивость, которую ему не позволяют только получающие за это высокие зарплаты, хоть и старающиеся не надоедать слишком частыми напоминаниями миссис Куни всех этих организаций. Своим знакомством с Гилом Шмидт дорожил настолько, что мирился с унижением, как с плохой погодой. Например, это не мешало ему тешиться мыслью — в то время, когда он еще не был так близко знаком со смертью, — что когда придет его час, Гил будет тем человеком, которого Мэри без колебаний позовет к смертному одру мужа. Теперь эти приятные размышления больше не имели никакого значения. Если Джон с Шарлоттой и решат кого-то позвать, когда отправят его околевать в больницу, та это будет клоун Мёрфи или еще какой-нибудь законник той же породы.

Ну что, делаешь какой-нибудь новый фильм?

И да, и нет. У меня есть серьезное предложение и сценарий, но что-то мне там не нравится. Элейн тоже кое-что предложили — выставку в музее Уитни.[12] Но мы пока отсиживаемся здесь, бездельничаем и пьянствуем, играем в бирюльки. Я пишу, да все зачеркиваю. Ну а ты?

А у меня и бирюлек не осталось. Довольно трудно, оказывается, отучить себя быть юристом. Я все думаю о своих клиентах, о фирме, нравится ли миссис Куни жить в Санта-Фе, ну и так далее. Можно сесть в автобус до города, приехать на корпоративный обед и все выяснить, но мне тошно входить в контору, и тошно вспоминать бывших коллег. Чувствую себя привидением, которого все шарахаются. Помню, отец, как вышел на пенсию, говаривал: А все крутится и крутится без остановки.

Ведь я же говорил тебе, чтобы ты не вздумал уходить! Взял бы в фирме отпуск и ухаживал за Мэри, сколько понадобится. Есть такая порода людей, чиновники, банковские служащие, большинство дантистов, которые просто рождены для пенсии. Начинают мечтать о ней с первого дня жизни. Молодость, любовь, карьера — все это лишь необходимые промежуточные этапы на пути к пенсии: личинка, куколка, гусеница и вот, наконец, чудесная метаморфоза завершается, и миру является бабочка — пестрокрылый пенсионер. Гольф-клуб, смешные туфли, солнечные очки от модного дизайнера — это для дантистов, домик на колесах и жаровня — для тех, у кого доходы невысоки. Но мы с тобой принадлежим к более высокой расе. Мы не согласны выходить в тираж, пока невзгоды и современная медицина хорошенько нас не обработают. Хвала господу, я вижу, что ты еще не готов в живые мертвецы! Тебе нужно занятие, работа. Я для тебя что-нибудь придумаю.

Сердце Шмидта заколотилось. Гил собирается предложить ему работу, например, попросит вести переговоры от имени его продюсерской компании о финансировании нового фильма. Или консультировать. Впрочем, возможно, он имеет в виду не чисто правовую работу, тогда Шмидт мог бы спокойно взяться за дело, не нарушая содержащегося в пенсионном договоре «Вуда и Кинга» запрета на юридическую практику после ухода из фирмы.

Черта лысого. Дружеский совет терпеливо выносить все испытания — это все, что Гил мог ему предложить: Ведь этот парень Дефоррест, который управляет фирмой, твой друг, да? Разве вы не можете вдвоем придумать что-нибудь подходящее? Если они не хотят заново перераспределять партнерские доли, почему бы тебе не стать партнером на зарплате? Кем-нибудь вроде старшего советника?

Шмидт рассмеялся.

Уже поздно. Слишком много необратимых действий совершено. По меркам нашей конторы, я выторговал себе весьма приличные условия. Клиентов у меня не осталось: они тоже перераспределились и вроде бы ничуть не страдают от этого. А где я буду жить в городе? Давай лучше поговорим о чем-нибудь приятном, например, о юных Блэкменах!

Да с ними все в порядке. А вот с тобой нет. Серьезно, Шмидти, разве ты не хотел бы чем-нибудь заняться? Может, тебе устроиться в какой-нибудь фонд? Или лучше стать где-нибудь попечителем? Как звали того адвоката с нездоровой кожей, который собирал деньги для Рейгана? Вот он так сделал.

Ловко ты разобрался с моими проблемами! Да я только и делал в жизни, что работал на «Вуда и Кинга». Я — неходовой товар! Меня нельзя снова выставить на витрину. И о фондах я думал. Но даже если какое маленькое безобидное предприятие и захочет меня взять, не думаю, что я соглашусь. Во-первых, это элементарно невыгодно: зарплата даже не покроет того, во что мне обойдется переезд обратно в город и поиск этой работы. И к тому же я никогда терпеть не мог благотворительные организации и тот тип людей, который там заправляет. Настоящий ад, вот что. Находишь деньги, отделяешь солидную часть на зарплаты и накладные расходы и тут же начинаешь придумывать «программу», на которую можно потратить то, что осталось. А потом все сначала! Челюсти сводит от тоски!

Увидев, как помрачнел румяный Блэкмен, Шмидт поспешил добавить:

Я не говорю, что все некоммерческие учреждения таковы! Конечно, нет. Например, тот дом для актеров с болезнью Альцгеймера, который ты поддерживаешь, — нужное дело, да и не всех президентов благотворительных фондов я не могу терпеть, а только большинство из них. А суть моей проблемы проста: как я сказал, я никому не нужен. Ни своей старой фирме, ни фондам, ни попечительским советам: данные неподходящие — я ведь никогда не занимался никакой общественной деятельностью.

Ах, Шмидти, одного тебе не хватает — правильной позиции!

Да уж ты поверь. Я как пассажир автобуса, который пошел пописать, а вернувшись, обнаружил, что его место занято и во всем автобусе ни одного свободного места нет. Что делать? Выходить? Но если это единственный рейс и автобусов больше не будет? Лучше уж доехать, болтаясь дурак дураком на поручне. Что мне от того, что я буду глупо выглядеть?

Глупо было выходить пописать в тот момент, когда твой друг Дефоррест устраивал себе избрание в президенты компании. Этого мне никогда не понять. Не ты ли говорил мне, что это кресло с тем же успехом могло достаться тебе? Нужно было только сказать, что ты этого хочешь. И сейчас ты бы всем заправлял, и это ты спрашивал бы остальных, нужны ли они своим клиентам или вообще кому-нибудь!

Шмидт посолил картошку. Он деликатно брал ломтики кончиками пальцев, будто собираясь оставить на тарелке. А что, совсем неплохи! К черту диету — он съест картошку без остатка! Ради чего он отказывает себе в лишней капле жира? Память Гила Блэкмена не только восхищает, но иногда и раздражает. Вы не видитесь несколько месяцев, и вот он продолжает разговор точно с того места, где вы закончили в последний раз, заговаривает о вещах, которые ты хотел бы забыть и больше никогда ни с кем не обсуждать.

Да, так все и было. Дефоррест хотел занять место президента. Больше, чем я. По правде говоря, я даже не знаю, были у меня причины хотеть этого или нет. Наверное, я просто хотел убедиться, что гожусь, а этого мало.

А Дефоррест?

Ну он много лет мечтал стать президентом, иногда это выглядело просто по-детски. А кроме того, он уже подустал от юридической практики. Это случается с очень многими юристами, но меня миновало. Так что по всему выходило быть президентом Джеку, а не мне. У него было много идей по поводу компании — целый манифест. А у меня не было, я бы, наверное, постарался оставить все как есть, и только.

Ну и что тут плохого? Тебе нравилось, как поставлено дело, и доход у тебя был достаточный. Не жалеешь, что оказался таким сговорчивым?

Нисколько. Дефоррест полез бы в драку и, глядишь, победил бы. Это дорого обошлось бы мне и навредило бы фирме. И уйти бы мне пришлось все равно — тогда же. И я оказался бы там, где сейчас и есть.

Другого ответа у Шмидта не было. Какой смысл признаваться в том, что отступился он только потому, что Джек Дефоррест доконал его своими беспрестанными увещеваниями и разглагольствованиями о том, что каждый получит то, что ему нужно: Шмидти, ты хочешь совершенствоваться в практике, значит, этим тебе и стоит заниматься, а административные заботы оставь мне, ты ведь этого не любишь! Этакий неофициальный всех устраивающий дуумвират. Но на деле из этого ничего не вышло — Джек ничем не хотел делиться. На другое же утро Шмидт оказался не у дел, и ни один человек в фирме не мог не заметить, что с ним вышло неладно: Шмидт остался кем был, при своих старых клиентах и усыхающей практике, чтобы такие, как Райкер, травили его.

Шмидт улыбнулся Гилу и вылил себе в стакан половину оставшегося в бутылке вина.

Давай закончим на этой радостной ноте. Как там твои сиятельные барышни?

А, все так же пропадают почем зря на своей бесперспективной журнальной работе — не хотят становиться взрослыми. У Лайзы нет парня, и она от этого сходит с ума. А у Нины — новый, который даже на себя не зарабатывает и никогда не будет. Сейчас он переставляет себе голос — с баритона на тенор, — потому что считает, что больше похож на тенора. С преподавателем-албанцем! А отец у него — православный священник в Скрэнтоне. Хотел бы я послушать, каков его святоотческий голос! Лайза с Ниной никак не бросят играть в куклы, наверное, мы накупили им слишком много игрушечной посудки.

А дочка Элейн?

Шмидт забыл ее имя. С Гилом подобного никогда не случалось.

Лилли. Милашка Лилли. Все такая же — безобидное глупенькое дитя. Я бы хотел, чтобы она больше времени проводила у отца. Чтобы мы с Элейн могли свободно ездить. Ведь у него все подружки практически ее ровесницы! Я говорю Элейн, что это папа со встроенным детским садом, наверное, такому удобно воспитывать дочь. Но Элейн думает иначе. Почему мы с тобой все время носимся с нашими детьми, как две наседки?

Потому что мы их любим.

Нет, здесь дело в чувстве вины. Мне-то есть в чем повиниться: своих дочерей и их мать я бросил, ушел жить с глупой Лилли и ее мамой и так и не стал взрослым человеком, отцом взрослых дочерей. Но ты? Вы с бедняжкой Мэри жили душа в душу, и теперь ты, по крайней мере, получил награду, которой заслуживал — прекрасную, умную и абсолютно преуспевающую дочь. Что у нее новенького?

В прошлый уик-энд объявила, что выходит замуж. Ничего неожиданного — за Джона Райкера.

Ну и здорово! И самое время! У тебя снова будет семья. И это вот мне пришлось тянуть из тебя клещами!

Я хотел тебе сказать, но мы же стали копаться в моих несчастьях.

Такая удача! У них обоих серьезная взрослая работа, и они решили пожениться, а не играть в дом. Да, я ошибся, тебе не нужно искать работу, она у тебя уже есть! Ты будешь незаменимой нянькой! Думаю, Мэри предвидела это. Должно быть, для нее это были счастливые мысли. Элейн тебе позвонит. Она будет в восторге! И будет немного завидовать!

На самом деле я не знаю, догадывалась ли Мэри. Больше похоже, что они это решили уже после. И если хочешь знать, меня эта новость не порадовала. Мы поссорились — без ругани, но в пух и прах, и я не знаю, как с этим быть.

А ну-ка, расскажи мне все!

Гордый и склонный, как и Гил, к сухому изложению фактов Шмидт нипочем не заставил бы себя сказать, что жалеет о былой дружбе с Гилом, или признаться, что вот только сейчас был момент, когда он ждал от Гила какого-то делового предложения. Но все остальное было в порядке вещей: один сообщник признается другому. И потому в разговорах они не сдерживались. Например, Шмидт рассказал Гилу про Коринн. А Гил, только что приобщившийся к миру богатых и знаменитых, именно к Шмидту пришел с просьбой заняться разводом: Я должен уйти от Энн, я хочу быть счастливым, но вместо того я самый жалкий человек, — несмотря на то, что Шмидт был шафером на свадьбе Гила и Энн и не занимался разводами, он взялся за дело с таким рвением, будто речь шла о его собственных деньгах и его детях, и добился полного успеха, так что ничуть не удивлялся, что Энн после этого перестала разговаривать и с ним, и с Мэри.

Шмидт хотел поделиться с Гилом, но не собирался говорить ему всего, например, что у него не остается денег. Он рассказал Гилу, что дом, по сути, принадлежит не ему, что он не сможет, когда Шарлотта с Джоном поженятся, жить с ними по их правилам, что они пытались заставить его выказывать восторг, хотя это выше его сил; рассказал и о праздничном обеде с родителями Райкера, который должен превратиться в крещение огнем.

А ты уже сказал Шарлотте, что съезжаешь и отдаешь ей дом?

Нет. По телефону все рассказать у меня не получится, а если я не смогу вполне объяснить свои мотивы, боюсь, Шарлотта увидит в моем намерении импульсивное проявление враждебности. Она не обойдется без моих денег, и об этом я тоже намерен с ней поговорить. Я не хочу, чтобы она отказалась от них.

Думаю, как бы ты ни объяснялся, раз ты не хочешь жить с ними под одной крышей, для нее это все равно враждебность. Может, тебе стоит поуспокоиться и просто определить какие-то правила для тех дней, когда они будут приезжать? В конце концов, они же бывают только на уик-энд, да и то если погода хорошая. Не думаю, что они будут торчать тут с тобой все выходные.

Мы с Мэри проводили здесь все выходные и отпуска, даже когда Марта была жива.

Но это вы с Мэри! Вы только что родили Шарлотту, и это было давным-давно, в Хэмптоне шестидесятых! Прекрасное кино в «техниколоре»! Чистенькие и приодетые белоголовые детишки возвращаются с пляжа или с прогулки на пони. Отец семейства после трех джин-тоников спит, открыв рот, в вагоне-баре. Загорелая мамочка со свежепобритыми ногами ожидает его на станции в «шевроле» с откинутым верхом — или она взяла «форд-универсал»? — беспокоясь об оставленной в духовке лазанье и гадая, безопасный ли у нее сегодня день. Гувернантка-француженка успевает понежиться в хозяйской ванне и накрасить ногти на ногах. Эх, где моя камера? Я готов начать съемки! А теперь будет другой сценарий. Джон с Шарлоттой на бурной реке Колорадо или по пояс в колючем снегу в Альте — эти удовольствия вам с Мэри были неведомы. А ты тем временем занимаешься садом или заделываешь трещины в бассейне.

Очень мило. Сделай такой фильм. Одна беда — если я починю в доме еще какую-нибудь сломанную вещь, мне будет труднее съехать. Сейчас это все еще летний домик, даже для меня, и в этих мощах еще есть кое-какой запал. Но не в этом суть. Ты же знаешь меня — если поблизости есть угол, я обязательно туда забьюсь, пусть даже меня никто не трогает. Просто я так себя чувствую и не знаю, что тут можно поделать.

Но пока ты еще ничего не говорил ни Шарлотте, ни Джону? И ты еще не знаком с его родителями?

В глаза их не видел. Мы не интересуемся семейными обстоятельствами своих сотрудников, даже когда принимаем их в партнеры, и уж, конечно, не приглашаем родителей на собеседование, чтобы убедиться, что не ошиблись в выборе. Вроде бы они оба психиатры — из тех, что аналитики.

Ты принял Джона, не интересуясь, кто у него родители? Но с этим парнем твоя дочь живет уже не один год!

Когда стало ясно, что у них это всерьез, Мэри уже была нехороша. А я не только не интересовался его родителями, я на самом деле не принимал Джона. И не понимаю Шарлотту — это еще одна моя боль.

Ну как ты можешь быть недоволен Шарлоттой? Она же идеальная дочь! Она всегда делала все, чего вы с Мэри от нее хотели, и делала это безукоризненно. А этот парень — он же твой партнер! Партнер в престижной нью-йоркской фирме «Вуд и Кинг», как об этом написали бы борзописцы из «Таймс». Думаю, это достойно всяческого уважения.

Это на поверхности. Я никогда не думал, что увижу, как Шарлотта превратится в самодовольного трудоголика-яппи! Уж лучше бы, право, пустая журнальная работа, только бы это на самом деле ей нравилось. Работа, как у Мэри, как у твоих девчонок — наверное, вот в чем я тебе завидую…

Шмидти, ты не соображаешь, о чем говоришь! То, что нашли для себя Лайза и Нина, — предел их способностей. Ну, конечно, им нравятся журналы и люди, которые в них пишут. Но они не могут ни писать, ни редактировать, а производство изучать отказываются. В этом журнальном мире они как туристы на сафари, что восхищаются слонами, сидя в «лендровере». Разница только в том, что они-то смотрят с самой нижней ступеньки информационного отдела. Того, что они получают, не хватает даже на квартплату, не говоря уж про нешлифованный рис для здорового питания и вонючие камешки, которыми они кормят своих абиссинских кошек! Я содержу и их, и сынка православного попа. Единственный выход — богатый муж или дружок. Но такой зверь пока не попадался мне на глаза.

Но ты можешь себе это позволить, и я мог, хотя и не в такой степени. Ладно, выбрось из головы, это ведь не экранизация Ибсена. А если хочешь знать про Джона, то с ним, конечно, все в порядке, вот только он совсем не тот человек, которого я надеялся увидеть своим зятем и отцом моих внуков, и не тот, с которым я согласен делить дом, принадлежащий, по сути дела, моей дочери.

Давай выпьем еще кофе, сказал Гил, а может, и бренди? Работать я сегодня больше не собираюсь, а разговор у нас, вижу, долгий. А что не так с Джоном? Разве он не твоей породы — не то же, чем был ты в таком возрасте? Блестящий молодой юрист на пути к славе и богатству?

Я не нашел ни того, ни другого. И нет, я не был таким, как он. В душе, я имею в виду, и уж кто-кто, а ты-то должен понимать, что внутри я не только юрист. Я тебе открою одну стыдную тайну. В колледже я был романтиком, большим романтиком, чем ты в момент нашей встречи. И я не перестал им быть. Джон же не был таким никогда. Это существенная разница. У него есть все, что нужно партнеру в «Вуде и Кинге», но есть и другие вещи, на которые фирме плевать, а вот мне — нет. Например, то, насколько человек ценит материальные блага. Или воспитание — предмет, не подлежащий обсуждению в офисе.

Воспитание? Его отец и мать врачи, и ты с ними даже не знаком! Я начинаю думать, что это приглашение на День благодарения для тебя — дар божий. Окажи им любезность, приди на обед и будь самим собой. Эти родители не устоят перед твоим скромным обаянием! И в сочетании с домашней едой это поможет тебе выбраться из твоего угла. Не очень-то верится.

С этого момента Шмидта больше не заботило, нарушает ли он какие-либо правила общения с Гилом Блэкменом.

Гил, сказал он, я остался один, и я сбился с пути. Не изводи меня. Я уже и так чувствую себя большим дураком. Мэри бы не допустила такого. Без нее я ничего не стою.

Давай все же выпьем бренди.

Гил выпил и заказал еще. Ты прав, сказал он Шмидту. Без Мэри ты сбился с пути — я имею в виду твои чувства. Насчет дома ты, наверное, тоже прав. Если ты заимеешь новое жилье, которое сам устроишь, тебе легче будет начать новую жизнь. Станешь приезжать, чтобы повозиться с внуками. Но в твоем неприятии Райкера чувствуется какой-то подтекст, которого я не могу понять. Что ты имеешь против него? Знаешь, я, кажется, кое-что уловил. Родители-психоаналитики, воспитание, не романтик… Шмидти, ты что, намекаешь, что этот малый — еврей?

А он и есть.

И это выводит тебя из себя? То, что последняя из Шмидтов с Гроув-стрит выходит за еврея? Ну это самое безобидное…

Гил допил второй бренди.

Шмидти, я чего-то не пойму. Может, пора вспомнить, что сейчас ты говоришь с евреем? Покраснеть и сказать: «Ой! Тебя я не имел в виду, ты совсем другое дело».

Ты и правда другое дело.

Имеешь в виду, что я знаменитость, что ты знаешь меня сорок три года и, главное, я вроде как художник?

Ну и разве это не лучше?

Нет. Чем? Ладно, я все равно не собираюсь к тебе в зятья. Позвони, как вернешься с того обеда. Если родители твоего Райкера не уложат тебя на кушетку, я попробую уложить тебя на свою.

Кроме них двоих в зале уже никого не осталось. Официант куда-то исчез. Гил рассчитался в баре с хозяином, оторвав того от неторопливой беседы с задумчивой полной леди в зеленом шерстяном платье и таких же, почти в цвет платья, галошах. В одной руке дама держала стакан с сильно разведенным виски, в другой горящую сигарету, а кожа на ее руках вся растрескалась до крови. Пепельница на стойке была полна окурков: судя по помадным отметкам на фильтрах, все они были оставлены зеленой курильщицей. Через несколько табуретов от нее сидели, в молчании уставившись в свои стаканы с бочковым элем, парень из магазина видеокассет и какой-то тип, в котором Шмидт заподозрил торговца детской порнографией. Шмидт подумал, что дама в зеленом может быть сестрой хозяина, приехавшей из Монтока, где у нее мотель для мелких мафиози и подобной публики — несколько домиков в дюнах, а может быть, и его бухгалтером. Первая гипотеза опиралась на то, что у обоих были одинаково бесцветные поросячьи глаза без ресниц, вторая — на то, как внимательно слушал хозяин свою собеседницу.

На улице было еще совсем светло. Шмидт сутулился больше обычного, оттого что Гил обнимал его за плечи — красноречивая вывеска дружеского общения, которому лучше не мешать.

Здравствуйте, мистер Шмидт!

На тротуаре стояла Кэрри — не в обычной униформе, а в красной лыжной куртке и черных шерстяных лосинах. А ноги хороши, подумал Шмидт. Длинная шея и длинные тонкие ноги. Тонкие, но стройные: ровные икры, колени, не привлекающие лишнего внимания, и крепкие мускулистые ляжки, возносящиеся в тайную область, скрытую ее легкомысленным костюмом. Конечно, бедное дитя тоскует по теплому климату, но если так, почему не носить брюки? Ах, Шмидти, дареному коню в зубы не смотрят! Не исполнилось ли только что твое желание? Наконец-то ты видишь ее ноги.

Было видно, что Кэрри не собирается переходить дорогу. Не значит ли это, что она ждет кого-то, кто бы ее подвез?

Я увидела, что вы уже расплачиваетесь, подумала, надо поздороваться.

Это Гил Блэкмен. Гил, это Кэрри. Она иногда задерживается поболтать с этим одиноким стариком, когда он, жуя свой гамбургер, спросит себе еще стаканчик сверх обычного.

Приходите поскорее, ладно?

Ага, оказывается, ее хрипота — не маска для вечера. Шмидту захотелось, чтобы она сказала еще что-нибудь, просто несколько слов, каких угодно. Поздний вечер, застольные гаммы. Поодаль стояла грязная «хонда-сивик» с мятым задним бампером и царапиной на водительской двери. Кэрри распахнула дверцу и, махнув на прощанье, легко, с поистине лебединой грацией скользнула внутрь. Завела мотор, тронулась и, отъезжая, опустила стекло и крикнула: Всего доброго! Второй раз за каких-то пять минут исполнилось его желание.

Что ж, не так уж все плохо.

Милое дитя.

Рука об руку Шмидт с Гилом дошли до стоянки.

Ну вот я и пришел.

Гил остановился возле длинного «ягуара». Со вздохом вскинув брови, он обнял Шмидта. Что это, приступ атавистической сентиментальности? Или следствие скорого приобщения Шмидта через Шарлотту — пусть даже только в качестве члена-корреспондента — к избранному народу? Священника мадиамского[13] Бог одарил семью дочерьми. Что стало с ним, когда он породнился с Моисеем? Умножились ли его стада? Теперь Шмидту предстоит испытать такое на себе.

Не вешай нос, Шмидти. Думай о внуках, представляй, как ты будешь с ними возиться: в бассейне, на берегу океана. Кстати, это не значит, что пора поискать новую Коринн, старый ты сатир!

Шмидт двинулся к своей машине. Лучше бы Гил не говорил этого. Далекое воспоминание по-прежнему волновало — Шмидт берёг его и старался не вызывать слишком часто, как стараются не откупоривать лишний раз бутылку старого коньяка. То лето началось плохо: лили дожди, расплодились комары. Необычайно ранний ураган лишил их лодочной пристани, которую Фостер разрешил им построить в заливе, и парусного ялика, а еще повалил медный бук, который был ровесником дому. Рухнувший бук завалил ворота гаража, и, если бы машина Шмидта не стояла на станции, где он ее держал всю неделю, им пришлось бы, пока работник Фостера не распилил огромное дерево на дрова, которых потом хватило на две зимы или даже больше, арендовать машину или ездить на велосипедах. В том году Мэри впервые разрешили июль и август работать дома, так что они смогли обойтись без дневного лагеря и устроить Шарлотте настоящий морской сезон. Но едва Мэри с Шарлоттой и новой гувернанткой Коринн обосновались в доме (у Шмидта отпуск намечался только в августе), как у Мэри начались жестокие, как никогда, мигрени, после которых наступали слабость и тошнота. Первый приступ заставил ее отказаться от участия в клубном теннисном турнире и от прогулок по пляжу: плеск волн, яркий свет, ветер были ей невыносимы. Западную веранду занавесили, чтобы Мэри могла несколько часов в день читать рукописи. Когда приехал Шмидт, она прямо на станции спросила, не думает ли он, что у нее опухоль. В тот же вечер Шмидту удалось дозвониться в Уэстчестер Дэвиду Кенделлу, а тот позвонил в Нью-Йорк знакомому неврологу. Миссис Дурбан, женщина, которая приходила прибирать дом, согласилась ночевать у них и приглядывать за Шарлоттой и Коринн, и в воскресенье вечером Шмидт увез Мэри в город на обследование. В среду они вместе пришли к неврологу. Анализ, как тот и ожидал, оказался отрицательным. А мигрени, видимо, были следствием легкой депрессии, вызванной напряженной обстановкой в издательстве «Уиггинз». Депрессию, конечно, нужно лечить, но тут придется подождать до осени, пока вернутся из Уэллфлита нью-йоркские психиатры. Ну а пока он выпишет им транквилизаторы — для нормального самочувствия днем — и снотворное, чтобы гарантировать Мэри здоровый ночной сон. Врач советовал ей вообще как можно больше спать. Тоже форма психотерапии, притом не самая худшая.

Хотя договор ипотеки на судно, который в те дни готовил Шмидт, имея под рукой только одного молодого, первый год работающего сотрудника — фирма, как всегда, завалена заказами, а половина штата в отпусках и работать некому, — нужно было закончить к концу месяца, Шмидт в тот же день повез Мэри обратно в Бриджхэмптон. Предлагать ей подождать до пятницы было бесполезно: она уже рассказала ему, каким встревоженным голоском говорила с ней по телефону маленькая Шарлотта, сообщила, что забыла захватить с собой рукопись, а миссис Дурбан, по ее подозрениям, пасется в шкафчике с напитками. Отправить Мэри одну тоже было нельзя — заметив, каким страданием исказилось ее лицо, когда он спросил, поедет ли она со станции на его машине или лучше заказать такси, Шмидт тут же осекся. Конечно, он тоже сядет с ней в поезд и проведет ночь в Бриджхэмптоне. Конечно, ему хочется повидать Шарлотту. Глупо, что он сразу не подумал про утренний поезд — если сесть на утренний, он как раз успеет на встречу в банке.

Мэри поблагодарила его и добавила: Удобно, правда? Теперь ты можешь оправдываться перед партнерами и друзьями не только переутомлением. Теперь у тебя еще и жена, больная на голову. Все тебе будут сочувствовать.

Этот выпад удивил Шмидта — прежде в их разговорах не было ничего подобного, — и он не мог понять, чем вызвал такую злобу. Может, Мэри двинулась серьезнее, чем показалось доктору? Шмидт решил, что это был один из тех моментов, когда обжигающе горькая желчь внезапно поднимается из желудка и выплескивается в рот. При депрессии случается потеря самоконтроля. Интересно, какие еще тайные мысли вынашивает его жена?

После того, как Шарлотта пожелала родителям доброй ночи, Мэри тоже отправилась наверх, и пока она готовилась ко сну, Шмидт сделал ей бутерброд с сыром и налил тарелку томатного супу. Когда она поела, он подал ей выписанное врачом снотворное. Оно подействовало почти сразу. На спине, с открытым ртом, Мэри спала и храпела. Так храпел отец Шмидта: всегда, где бы и в какой бы позе ни уснул, и каждую ночь, сколько помнил Шмидт. В их доме на Гроув-стрит был слышен каждый скрип половицы, каждый кашель. В своей комнате, отделенной узким коридором с красной ковровой дорожкой от родительской спальни, Шмидт, представляя, как покорная и всем недовольная мать ежится на краешке черной кровати, слушал этот звук, он изучил его. Звук начинался как едва слышное, почти приятное жужжание, вроде моторчика авиамоделиста или очумелой мухи, такой шум никому не досаждает, ведь он прекратится, как только у моторчика кончится завод. Но нет, звук набирал силу, становился угрожающе резким и настойчивым, он был гораздо больше умиротворенного и расслабленного тела, которое его издавало. И только осиновый кол, вбитый в сердце спящего, мог бы остановить этот рев.

А теперь это была Мэри — та, которая никогда не позволяла себе уснуть в автобусе или в поезде, считая, что спать на людях неприлично. Шмидт присел на кровать. Зная, как она смутится, узнав, что храпела, он потряс Мэри за руку, потом попытался перевернуть на бок. Бесполезно. В ней будто спрятался буйный пьяный сатир, выводящий без устали одну и ту же трель на визгливой дудке.

Шмидт забрался рукой под легкое одеяло, отыскал край ее ночной рубашки, поднял его и стал гладить ее бедра. Нажав посильнее и потянув к себе, он слегка раздвинул ее ноги. Мэри начала брить ноги еще девчонкой, но в последнее время перешла на воск. Наверное, из-за своих головных болей она забыла об этой процедуре — жесткая щетина напомнила Шмидту то время, когда Мэри впервые позволила ему забраться к ней под юбку. Не сводя глаз с ее лица, следя за сменой эмоций, Шмидт отбросил одеяло с ног Мэри. Бедра, как и ягодицы, были у нее массивными — хоть под седло. Мэри стыдилась их, но Шмидту зад и ляжки жены доставляли много радости. Все еще опасаясь разбудить, Шмидт согнул ее ноги в коленях — чтобы можно было лечь на Мэри сверху — и продолжил ласкать ее бедра с внутренней стороны. Поднимаясь все выше, он, наконец, коснулся губ и раздвинул их. Сухо. Шмидт омочил палец слюной и начал водить по кругу. Храп не учащался, да и вообще не менял ритма, но Мэри вдруг начала обильно мокнуть, и пальцы Шмидта, один, потом два вместе, легко скользили вверх и вниз между ее губ, а потом в ней, глубже и глубже. Внезапно его охватило наслаждение такой силы, что он даже не успел сунуть свободную руку в брюки. Когда содрогания отпустили, Шмидт взял руку жены, которая все это время покоилась на ее животе, и положил туда, где только что была его рука, укрыл Мэри простыней и выключил настольную лампу. Дни стояли еще долгие, и даже при задернутых шторах в комнате было светло, лицо Мэри сохраняло полную невозмутимость. Шмидт испугался, не может ли такой громкий и продолжительный храп — ведь он думал, что, как его старик, Мэри будет храпеть до самого утра, — навредить голосовым связкам, но потом решил, что, видимо, связки в этом деле не участвуют, а все эти жернова и пилы визжат и скрежещут где-то в носоглотке. Шмидт еще раз проверил ее руку: она осталась на прежнем месте, но пальцы, казалось, расположились свободнее и удобнее. Мэри утверждала, что никогда не забавляется сама с собой. Шмидт же хотел, чтобы она научилась мастурбировать — в надежде, что это поможет стронуть лед, и ей легче будет кончать и не придется великодушно просить его не беспокоиться, потому что ей, будто, и без того хорошо.

Шмидт немного поплавал в бассейне, переоделся и отправился на кухню: на него напал зверский аппетит. На кухне никого не было — наверное, Коринн все еще укладывает Шарлотту или уже ушла к себе; она занимала комнату по другую сторону буфетной. От выпивки — Шмидт налил себе бурбона — ему стало тепло. Стоя у плиты, он доел за Мэри томатный суп и остаток сыра и уже собирался сложить тарелки и кастрюлю в машину, как вдруг услышал: Мсье не должен мыть тарелки. Это моя работа.

Заинтересовавшись, он посмотрел на нее. Девочка была босиком, видно, потому он и не услышал, как она вошла. Эти слова стали, наверное, первой фразой, с которой Коринн обратилась к нему лично. С самого начала июня, когда она у них появилась, Шмидт приходил домой поздно, а на даче девочка держалась застенчивее всех своих предшественниц. Хотя по-английски она говорила практически без акцента, и французский у нее, если верить Мэри, был чистым. Возможно, стеснялась своего азиатского происхождения. Мэри что-то говорила об отце Коринн, который работал во французской администрации в какой-то из тех стран, от которых так устал Шмидт: в Камбодже, Вьетнаме или, вероятнее всего, в Лаосе. Как бы там ни было, этот француз взял в жены местную даму из знатной семьи, а спустя много лет, через несколько лет после Дьен-Бьен-Фу,[14] привез ее и дочку во Францию, где вскоре умер.

Мне совсем не трудно убрать за собой, ответил Шмидт. Я думаю, каждый должен это делать.

О нет, пожалуйста! Мсье следует быть в гостиной.

Шмидт налил себе еще бурбона, подумав захватил бутылку и ведерко со льдом и, не заходя в гостиную, отправился в библиотеку. У них с Мэри это была любимая комната, а летом, если распахнуть все окна, там особенно хорошо. Увидев, что она зажгла свет, Шмидт решил, что Коринн просто находка: насколько можно судить, она умеет обращаться с Шарлоттой, прекрасна, молчалива и хорошо заботится о доме. Откинувшись на диване, Шмидт закрыл глаза. Не заснуть ли здесь? Или расположиться в большой гостевой комнате и сказать Мэри, что он ушел, чтобы не тревожить ее? Заснуть под ее храп было бы немыслимо и равно немыслимо — если он хотел, чтобы Мэри продолжала следовать предписаниям врача, — было бы сказать ей, что она храпела.

Извините, мсье.

Коринн вошла с маленьким стеклянным подносом яичных канапе. Шмидт заметил, что она успела обуться в сандалии и переодеться: вместо джинсов на ней было белое хлопчатобумажное платье.

Я подумала, что, может быть, мсье захочется. Ведь мсье не обедал.

Спасибо. Мне хочется.

Она поставила поднос перед ним и заговорила снова. Позволит ли мсье немного побыть с ним?

Разумеется.

Не возражаете, если я включу музыку? Я очень люблю Моцарта.

Она произнесла это имя на французский манер..

Пожалуйста, включайте, что вам нравится.

Очевидно, она не раз слушала здесь пластинки, потому что сразу вынула нужную. Концерт для валторны. Шмидт сказал ей, что и сам любит эту музыку.

Спасибо.

Она села на диван рядом с ним. Шмидт, почувствовал стойкий запах миндаля. Увидев, как он потянул носом воздух, она объяснила, что это ее крем для рук. Некоторые люди думают, что азиатская кожа неприятно пахнет.

Ужасно такое слышать. Но какой же вздор!

Я вас рассердила. Но приходится беспокоиться и об этом.

Я ничуть не рассердился. И ваш крем очень приятно пахнет.

Улыбнувшись Шмидту, она понюхала свое предплечье.

Заигрывает? Если так, то у него не будет лучшей возможности. Этот случай нельзя упустить. Еще не вполне уверенный, он предложил ей выпить — бурбона или вина. Можешь попробовать из моего стакана, сказал он ей. Если понравится, я налью тебе.

Она отхлебнула, сказала, что это очень крепко, но ей нравится сладкий вкус, сходила на кухню за стаканом и протянула его Шмидту, чтобы наполнил.

Теперь давай послушаем музыку, сказал Шмидт.

Она кивнула, как-то вдруг насторожившись. Все в порядке. Ты не помешаешь. Мы можем слушать и разговаривать понемногу.

Она улыбнулась Шмидту с благодарностью. Он угадал: девчонка флиртовала с ним. Потянувшись к подносу с канапе, он придвинулся к девушке поближе.

Отлично! Лучшая закуска к виски.

Он опустил руку ладонью вниз на диван между ними. На подносе оставалось два канапе.

Почему бы нам их не прикончить? спросил Шмидт. Голос его неестественно зазвенел. Но, может, Коринн, не заметила этого.

Она снова кивнула.

Шмидт опустил руку на прежнее место. Через секунду, взглянув туда, он увидел, что между его рукой и рукой Коринн почти не осталось расстояния. Что дальше?

Не хочешь посмотреть какой-нибудь альбом, пока мы слушаем?

О да. Какой?

Выбери ты.

Здесь у нее тоже уже были свои предпочтения. Без колебаний она сняла с полки альбом с фотографиями Большого Каньона.

Шмидт рассмеялся. Эту книгу хорошо рассматривать вместе. Мне стыдно, что я там не был. Наверное, стоит свозить Шарлотту.

Альбом был большого формата. Коринн открыла его так, что он лег на колени им обоим, и начала переворачивать страницы. Ее платье было без рукавов. Шмидт сделал большой глоток бурбона: он не мог думать ни о чем, кроме этого теплого и пахнущего миндалем плеча. Она рассматривала снимок, изображавший обрыв в пропасть. Показав пальцами на крохотные фигурки туристов верхом на мулах, Коринн спросила:

А мне мсье разрешит поехать?

Я буду на этом настаивать, Коринн. И перестань звать меня мсье. Не хочет ли мсье, не будет ли мсье… Пожалуйста, зови меня Шмидти, как все.

Я не смею.

Да все нормально. Мы в Америке.

Он придвинулся так, что их плечи соприкоснулись, плоть к плоти. Коринн посмотрела на него, и Шмидту показалось, что она краснеет, но как тут скажешь точно?

Что он делает? Неужели клеится к гувернантке? Мыслимо ли, чтобы она это приняла? Катастрофа неизбежна. Ведь это как спать с секретаршей: сначала берешь ее по-скотски на полу, если в офисе нет дивана, а потом уж везде, где придется. В ее однокомнатной квартире в Джексон-Хайтс. Вечером уходишь из конторы за две минуты до нее, в двух кварталах дальше по улице ловишь такси, чтобы коллеги, которые тоже задержались на работе и ждут такси у подъезда, не заметили вас. Шмидт вспомнил дикую историю Калтера, у которого в кармане брюк жена, отдавая в чистку его костюм, нашла использованный презерватив. Вот теперь и он опустился до уровня Калтера.

Можно я буду иногда разговаривать с вами? спросила Коринн. Я такая нерешительная…

Ага, так она просто дразнит его. Шмидт отодвинул свою руку. Разумеется, ответил он, когда захочешь. Шарлотта без ума от тебя, и мы с Мэри тоже очень рады, что нашли тебя. Или это ты нас нашла.

Голос у него вновь пришел в норму. Через секунду он сможет закрыть альбом и подняться с дивана и отправится спать в гостевую комнату. Может быть, прихватит с собой наверх еще один стаканчик бурбона.

Сегодня вы были так добры к мадам. Я наблюдала за вами. Вы ко всем добры. Но, кажется, на меня вы сейчас злитесь.

Вовсе нет. Как я могу? Да и за что на тебя злиться?

Вы злитесь, потому что я вас люблю, а вы боитесь, что об этом узнает мадам. Но она не узнает. Пожалуйста, не волнуйтесь. Вам не о чем волноваться.

Он хотел было рассмеяться ей в лицо, но она потянулась к нему, и ее намерение было так искренне, что Шмидт не рассмеялся, а взял и поцеловал ее. И в тот же момент миндальные руки сплелись у него на шее, и неведомо как она очутилась у него на коленях и всем телом прилипла к нему. Шмидт почувствовал, как она ответила на поцелуй, крепко прижалась губами к его губам, и тут же как будто весь ее язык оказался у него во рту. Прошло несколько секунд, и, ни слова не говоря, чтобы не прерывать поцелуя, она потянула Шмидта за руку и увлекла в свою комнату.

Я падший человек, прошептал он ей.

Через пару недель Мэри решила сопровождать одного из своих авторов в рекламной поездке на Западное побережье: его книга неожиданно стала продвигаться в верхнюю часть списка бестселлеров. Мигрени прекратились: помогло ли волнение, вызванное большим коммерческим успехом, таблетки или отдых, а может, сказались все три фактора сразу, неизвестно, они не особенно задумывались над этим. Было начало августа. Мэри сказала ему, чтобы он брал отпуск, как и собирался, и не менял из-за нее своих планов. Так ей не пришлось беспокоиться, справятся ли Коринн с Шарлоттой одни в Бриджхэмптоне.

Пока Мэри не уехала на Запад, Шмидт каждый вечер ложился с ней в постель. Они отправлялись в спальню сразу после раннего ужина. Таблетки по-прежнему действовали моментально, но Мэри не хотела откладывать прием снотворного и оставлять время на секс: она боялась лежать в постели без сна.

Давай делать это, пока я засыпаю, говорила она ему. Мне нравится так, это уютно. Кажется, я и сплю от этого лучше. А после ты можешь почитать. Хочешь — зажигай лампу, хочешь — спускайся вниз.

Шмидту нравилось и это. Он поворачивал Мэри на бок, прижимался к ее холодным ягодицам, входил в нее и забывался в наслаждении. Вот где поистине волшебная флейта! Воодушевление, граничащее с болью, нарастающее и спадающее по его воле, не нарушаемое ничем до самого апогея. К счастью, храпеть Мэри почти перестала. Шмидт вытирался о простыню, чтобы оставить отметку для Мэри, и, не моясь, на цыпочках спускался вниз.

Какой есть, я иду к моей чародейке-искусительнице, говорил он про себя. Время остановилось.

Можно было не тревожиться, что дочь услышит, как он ходит по дому: на лестнице лежал толстый ковер, и сам он двигался осторожно; Шмидт боялся, что Шарлотта увидит страшный сон и прибежит прямо к Коринн.

А та успокаивала его: Шарлотта всегда стучит. Я выйду и отведу ее наверх. А ты просто лежи тихонько, будто я тебя заколдовала.

Еще Шмидт боялся, что Коринн забеременеет: она никак не предохранялась и однажды расплакалась из-за того, что Шмидт раньше времени вынул, чтобы не кончать в нее. Шмидт считал, что если сначала он эякулирует в Мэри, с Коринн у него меньше риска, но это не могло бы спасать их весь год, что Коринн собиралась у них пробыть.

Если это случится, сказала она, я уеду, и ты никогда больше обо мне не услышишь.

Перед возвращением Мэри они повезли Шарлотту в Монток есть лангустов в ресторане на пирсе. На обратном пути девочка заснула в машине и оттого дома, оживившись, долго не хотела укладываться. Было новолуние, и Шарлотта попросилась у него немного посмотреть на падучие звезды, которые то и дело в разных направлениях перечеркивали небо. Шмидт устал с дороги а в ресторане выпил больше полбутылки немецкого белого вина. Он пожал плечами и сказал что они с Коринн могут делать, что хотят, а он отправляется к себе. Еще одна радость для Шарлотты. Ветер утих. Девочки хихикали под открытым окном Шмидта. Он лежал и слушал их шушуканье и голос прибоя вдалеке. Потом стукнула дверь-сетка, должно быть, Коринн повела малышку спать. Теперь она еще почитает ей. Чтение затянулось надолго, но вот, наконец, дверь его спальни отворилась. Он протянул руки и обнаружил, что Коринн уже голая.

Подожди, прошептала она, нужно подстелить полотенце. И потом: Иди сюда. Скорей же!

Не надо, зашептал он в ответ. Мы испачкаем постель. Но Коринн положила на него руку и Шмидт понял, что не в силах сопротивляться.

Коринн думала, что ей удалось оттереть пятна крови на матрасе, но утром в день приезда Мэри, пока Шмидт играл в клубе в теннис с хирургом-чемпионом прошлогоднего турнира, миссис Дурбан предъявила их хозяйке.

Шарлотта в своей комнате бесится оттого, что я только что погрузила Коринн и ее чемодан в нью-йоркский поезд, сказала Мэри, когда Шмидт вернулся домой. Если тебе так уж нужно трахнуть какую-нибудь сучку в моем доме, по крайней мере, не оставляй следов на моей постели.

Все правильно, ответил Шмидт и пошел плавать в бассейн.

В тот же день Мэри рассчитала миссис Дурбан.

Эта женщина — пьянчужка, объяснила Мэри Шмидту. День труда на носу. Я договорюсь с польками, пока мы не найдем кого-нибудь с надлежащей квалификацией.

В тот же вечер, накормив Шарлотту ужином и отправив спать — Мэри не выходила, запершись в спальне, — Шмидт вышел покурить на заднее крыльцо. Он думал, что придется лечь в комнате для гостей, думал, что сказать Мэри, и гадал, оставит ли Коринн какую-нибудь весточку в конторе. Лучше бы не оставляла, думал он, тогда он уж точно не сможет найти ее никогда.

Услышав шаги, он обернулся. Мэри.

Прохладно стало, сказала Мэри. Тебе не кажется, что пора в кровать?

 

[10]Ради общего блага (лат.

[11]Зд.: иди с миром (лат.).

[12]Музей современного искусства в Нью-Йорке, осн. в 1930 г.

[13]Имеется в виду тесть пророка Моисея Иофор, о котором говорится в книге Исхода.

[14]В долине Дьен-Бьен-Фу 7 мая 1954 г. произошло решающе сражение между вьетнамской народной армией и французскими войсками, в котором французы были разбиты

Оглавление