IV

Клуб, в котором Шмидт обычно коротал время между приездом в город и обедом, был закрыл вряд ли кто-то из его членов собирался есть традиционную индейку не дома и не в гостях у родных или друзей. Конечно, бывает, что у кого-то нет ни семьи, ни родни, ни приятелей. В таком случае, стал размышлять Шмидт, ты постараешься скрыть это стыдное обстоятельство: будешь избегать общественных мест и появишься на люди, когда обед, который в этот день следует посетить каждому уважающему себя человеку, уже должен окончиться, да не забудешь проследить за тем, чтобы твой костюм отвечал моменту. А если ты живешь в доме, где привратник и лифтер видят всех входящих и уходящих и не преминут с ернической дотошностью отметить про себя, что мистер такой-то находился в городе и в добром здравии, но в праздник не выходил из дому и никого не принимал? Наверное, такие бедняги, чтобы спасти собственное достоинство, отправляются куда-нибудь в китайский ресторан в пригороде, где не вызовут — сколь бы удивительно их присутствие там ни было для них самих — ни удивления, ни жалости среди веселых шумных едоков? Или проще пойти на ранний сеанс в какой-нибудь кинотеатр на Бродвее, где темнота надежнее обеспечит анонимность? Что бы он сам стал делать, если бы по-прежнему жил в старой квартире, если бы не решил переехать в деревню, где, в общем, легче спрятаться, если бы собственная дочь сегодня не зазвала его к родителям мужчины, который решил сделать ее «честной женщиной», и если бы его не приглашал, черт возьми, сам бывший президент его фирмы?

Красота и сложность задачи обеспечили Шмидту несколько секунд радостного волнения и ускорили его прибытие в Гарвардский клуб — храм стадности, расположенный всего в нескольких кварталах от того места, где автобус препоручил Шмидта городу. Вспомнив, как в былые дни он получал рекламки, зазывно описывающие обеденное меню клуба, Шмидт решил, что там должно быть открыто, а особой спеси по отношению к нечленам клуб очевидно не проявлял: Шмидт уже много лет не состоял в нем, но это не помешает ему по старой памяти заскочить в комнату для джентльменов, а может, и подремать полчасика в свое удовольствие в библиотеке. Портье был уже не тот, что во времена Шмидта либо он побывал в руках пластических хирургов. Обменявшись с ним рукопожатием, Шмидт прошел в большой зал. Там, где прежде только постукивали игральные кости в кожаном стаканчике, да раздавался колокольчик, отчаянно призывая официанта с новым мартини для угрюмого игрока в триктрак, что склонился над доской, теперь вовсю гомонили маленькие девочки в светлых лосинах — внучки, дочки и племянницы. Пробираясь, как слепец без палки, сквозь этот детский сад имени Говарда Джонсона,[15] Шмидт наконец вышел на пивной запах писсуаров, мыла и замоченных в дезинфицирующем растворе дешевых черных расчесок, одной из которых, промыв ее и высушив, он прошелся по волосам. Зеркало в рост человека, в котором придирчиво изучали себя десятки тысяч похмельных выпускников Гарварда, никому не льстило: в нем Шмидт выглядел еще хуже, чем тот кислый субъект, который ответил на его взгляд из магазинной витрины на Пятой авеню. В последнее время Шмидт похудел, и особое сожаление вызывали у него ввалившиеся щеки и ничего не обещающая складка губ, которые он, любитель сигар, привычно смыкал, пряча неровные прокуренные зубы. Шмидт попробовал раз-другой растянуть рот в улыбке. Два часа на сиденье автобуса привели в беспорядок и его одежду. Шмидт распустил ремень, расстегнул брюки, встряхнул их за пояс, расправил полы рубашки и аккуратно застегнулся снова. Поправил узел галстука. Твидовый пиджак был отцовский — он никогда нигде не морщил. Ботинки сияют.

На мне надето роскошных вещей на такую сумму, подумал Шмидт, что какой-нибудь бездомной семье можно было бы целый месяц питаться и снимать квартиру. Итак, прочь отсюда, и поскорее доставим все это великолепие к Райкерам!

Шмидт не угадал. Дом на 57-й Восточной улице, где жили Райкеры, не был вычурным безвкусным строением из белого кирпича и не кишел квартиросъемщиками в спортивных костюмах. Старик-ирландец указал в дальний конец полутемного вестибюля, откуда лифтер, близнец швейцара, после нескольких фальстартов поднял Шмидта в лифте на верхний этаж. Проходите прямо туда! — сказал он Шмидту, открывая дверь. Кабина открывалась прямо в переднюю квартиры Райкеров — квадратное помещение с белыми стенами, на которых висели освещенные утопленными в потолке лампочками гравюры, изображающие какие-то грандиозные здания. Будто не решаясь уехать, не убедившись, что привез не маскирующегося под респектабельной внешностью грабителя, а нормального гостя, который высморкается и направится прямиком на звуки веселого праздника, ирландский близнец переминался с ноги на ногу, но Шмидт задержался рассмотреть Райкерову галерею — вот тебе готовый безобидный предмет для разговора. Если бы он успел пропустить стаканчик! И почему в клубе он не заказал себе выпить — назваться можно было любым удобным именем, например, Джек Дефоррест.

Наконец звякнула, закрываясь, решетка лифта, и низкий женский голос отвлек его от раздумий.

Нравится? Это «Тюрьмы» Пиранези.[16] Не все их понимают.

Интересные. Я Альберт Шмидт.

Я так и поняла — все остальные уже здесь. А я Рената, мать Джона.

Заметив, что он попытался взглянуть на свои часы, она поспешила добавить: Вы точно вовремя. Я попросила остальных прийти пораньше, чтобы вы увидели нас всех сразу, как на фотографии.

Крупная и статная женщина. Одета в бордовую юбку и черно-бежевый балахон из грубой ткани поверх белой рубашки с длинными рукавами, в котором Шмидт, ориентируясь на ее серебряные украшения с синими камнями, опознал индейское пончо. Ее седеющие черные волосы были собраны на затылке в узел. Шмидт отметил большие густо-карие глаза.

Мы так рады, что вы пришли, продолжала Рената, входите и познакомьтесь с вашей новой семьей… Это мой муж Майрон… Лиа и Рональд Литтманы, мои родители из Вашингтона. Обычно мы проводим День благодарения у них, но сегодня особый случай… Моя сестренка Сьюзи и ее муж Боб Уоррен, их близняшки Мэрилин и Мег.

А вот об этом Шмидта не предупреждали! Гой, такой же, как он, но толстяк. Не мелькнула ли на его губах, когда они жали друг другу руки, быстрая улыбка сообщника? Девочки были русые, неотличимые друг от друга, близорукие и похожие на отца.

Младший брат Джона Сет… И наконец, счастливая пара!

Ну да. Шмидт пожал протянутую Джоном руку и поцеловал в щеку дочь. Как славно, подумал он, я надел пиджак отца, а она — платье своей матери. Только вот Мэри никогда не пришла бы на такой обед в темно-синем. Что творится в этой аккуратной голове? Почему она не обнимет меня, не возьмет за руку, не встанет рядом?

Выпьете что-нибудь, Альберт?

Второй доктор Райкер, помельче Ренаты и более соответствующий Шмидтовым представлениям о нью-йоркском психоаналитике, выступил из фотографии. Как и Рената, он тронул Шмидта за руку. Шарлотта была увлечена беседой с родителями будущей свекрови. Как она их зовет? Лиа и Рональд? Мистер и миссис? Или какими-нибудь смешными домашними именами?

Пожалуйста, зовите меня Шмидти, отвечал благодарный Шмидт. Это ко всем относится. Только люди, пытающиеся продать мне по телефону муниципальные облигации, говорят мне Альберт или Ал. Если вас не очень затруднит, джин-мартини.

Однако затруднения, конечно, возникли. Две представительные чернокожие леди обходили гостей с подносами: одна разносила вино, красное и белое, другая — что-то вроде маленьких ватрушек. Доктору Майрону Райкеру придется собственноручно приготовить напиток для Шмидта. Но, кажется, момент для такого альтруизма неподходящий. Бог помогает тем, кто сам себе помогает. И почему доктор не попросит принести мартини Сета, Джона или гоя Уоррена, вместо того чтобы смиренно потрусить туда, где хранятся нужные ингредиенты?

Майрон вернулся с маленьким блестящим серебристым подносом в руках. На подносе блестел крошечный шейкер, рядом — бокал для мартини. Майрон наполнил бокал — в жидкости замерцали пластинки льда. На дне бокала покоилась маслина. Приятный сюрприз. Шмидт тут же заметил Майрону, что это самый холодный и вкусный мартини, который ему приходилось пробовать в гостях.

Тогда выпейте еще, что осталось в шейкере. До обеда есть время.

Да, время. Этот обед продлится никак не меньше двух с половиной часов, а то и все три. Если взять такси прямо до автобуса — и, наверное, так и будет, поскольку Шарлотта не проявила никакого желания пообщаться после обеда, — он успеет на семичасовой рейс. И вечером съест гамбургер и выпьет сколько захочет мартини в «О’Генри». Поздно в кровать, поздно вставать. Для старика-пенсионера тут нет ничего дурного. Купол из прозрачного хрусталя — как тонкий винный бокал, который то сожмешь в пальцах, то отпустишь, то сожмешь, то отпустишь, — опустился на Шмидта, отделив его от остальных, установив между ним и остальными достаточную, но не вызывающую дистанцию. Купол не разбился и когда он сел за стол между Ренатой и бабушкой Лией.

Последнюю, к eго радости целиком захватил разговор с внуком Сетом. Шмидт верно угадал — парень тоже из Вашингтона, и, судя по всему, проводит в бабушкином доме немало времени. Может, он остается следить за домом, когда старики уезжают, а может, постоянно живет у них на заднем дворе? В данный момент у Шмидта не было ни времени, ни желания выяснять это. Он почувствовал на себе взгляд Ренаты и улыбнулся ей в ответ через хрустальную стенку.

Похоже, я слегка захмелел, сказал он. У вашего мужа такой крепкий мартини. Я приду в себя, лишь только отведаю вашей индейки.

Она улыбнулась в ответ.

Да, он у него убийственный. Он держит джин в морозилке, а вермут в холодильнике. Лед в таком питье почти не тает. Ну и, кроме того, я думаю, вы волнуетесь.

Теперь уже нет, но волновался. Очень волновался. Даже не могу припомнить, когда меня последний раз приглашали на обед, где я никого не знаю. Может, и никогда.

Тут она рассмеялась.

Ну уж Шарлотту с Джоном вы знаете. Джон проводит у вас столько времени, что в этом доме стал уже чужаком.

Знаю ли? Понимаете, я сомневаюсь, что знаком хоть немножко с этой их ипостасью. Не представляю, как с ними себя вести. Наверное, мне нужно кого-нибудь попросить, чтобы меня им представили. Вы не могли бы?

Так грустно, что мамы Шарлотты с нами нет. Мне кажется, женщины инстинктивно видят правильную линию поведения в таких ситуациях. Она бы во всем разобралась. Ужасно, что вам пришлось одновременно переживать такое огромное горе и эту важную перемену в жизни дочери.

Вы очень добры, что прислали соболезнования. Я помню ваше письмо. Хорошее. Полагаю, в силу вашей профессии вы знаете, как правильно сказать то, о чем большинство людей вообще не может говорить. Кажется, я вам не ответил. Я никому не ответил. И, боюсь, никогда не отвечу.

Это и не нужно. Выпейте еще Майронова вина, пока не подали шампанское. Мне кажется, Майрон собрался сказать немало тостов. И, пожалуйста, останьтесь после обеда — нам надо поговорить. У всех тут свои планы, все куда-то собираются. Мы будем одни.

Индейку разрезали на кухне. Одна из чернокожих леди несла ее вдоль стола, а следом двигалась вторая с блюдом, на котором возвышалась горка картофельного пюре, усеянного какими-то пятнышками, наверное, жареным луком. Счастливый доктор Майрон! Шмидту никогда не нравилось, стоя во главе стола, нащупывать сустав, чтобы отрезать ножку, выполнять заказы вроде: мне только темное мясо, нет, только белое, или: темное и кожу; нашаривать длинной ложкой последние остатки начинки, ждать или подниматься раздавать добавку, не успев покончить с тем, что у него на тарелке. Заговор, имеющий целью ни разу за всю жизнь не дать ему попробовать индейку прежде, чем она превратится в груду холодных объедков — вот как это называется! Шмидт отметил отсутствие ужасающего ямса. Мэри считала его обязательной частью блюда, но сама никогда к нему не притрагивалась. Развлечет ли это Ренату? Шмидт взял и рассказал ей историю про ямс во всех подробностях.

Обед начинал ему нравиться, несмотря на то, что сквозь хрустальный колокол собственный голос казался ему далеким, будто он слышал его откуда-то издалека. Шарлотта положила себе кусок индейки, и Шмидт воскликнул: Гузку, детка, не упусти гузку!

Дома они всегда оставляли ее для Шарлотты. Шмидт осаживал любого, кто смел просить гузку, и усмирял просыпавшегося в нем робина-бобина, который требовал самую вкусную часть индейки себе. Шмидт любил гузку больше всего и научил этому Шарлотту, для которой много лет подряд весь праздничный обед состоял только из гузки и десерта.

Все нормально, пап, бери ее себе. Вкусы меняются. Весь этот жир мне противен.

Она обернулась, ожидая одобрения от Джона. Шмидт вообразил, что в ответ тот под столом сжимает ее ляжку. Ну и ладно. Он возьмет себе презренную гузку — если она еще останется, когда блюдо до него донесут, — и положит двойную порцию картошки. В ожидании Шмидт снова приложился к бокалу и допил его — вино было лучше, чем то, к какому он привык.

После обеда, ожидая в библиотеке Ренату, Шмидт гадал, не здесь ли она принимает своих пациентов: письменный стол с единственной фотографией на нем (мальчики Райкеров в белых шортах — очевидно, на отдыхе в летнем лагере — несут красное каноэ) был аккуратно прибран и выглядел слишком официально. Они с Мэри никогда не посылали Шарлотту в лагерь: боялись испортить собственный отпуск. Да и зачем, когда прямо дома самые лучшие купанье, теннис и верховая езда. Мэри хотела, чтобы Шарлотта еще ходила под парусом, и несколько сезонов подряд Шмидт честно вызывался купить маленькую парусную шлюпку, которую они могли бы поставить в Сэг-Харборе, но из этих планов так ничего и не вышло, может быть, потому, что Мэри чувствовала прохладное отношение Шмидта к ее намерению добавить Шарлотте, которая и без того всю неделю проводила на природе и у воды, лишнюю нагрузку. Всякий раз, когда они обсуждали летнюю программу для Шарлотты, Шмидт не упускал случая спросить, а будет ли у ребенка время на собственный внутренний мир? Успеет ли их девочка читать книжки? В итоге он добился своего: девочка много читала и на каникулах, и в школе, и в колледже.

Ну а теперь Шарлотта наверстывает упущенное: не дожидаясь кофе, они с Джоном первыми поднялись из-за стола, чтобы отправиться на пробежку. И ведь это, должно быть, правда — кто бы стал выдумывать такой нелепый предлог? Наевшись индейки — О нет, пожалуйста, без подливки! — и пюре из цветной капусты, скачи галопом вокруг пруда, а то и по какому-нибудь более сложному маршруту. Интересно, а доктора Райкеры тоже восприняли это как невероятное и, по сути, недопустимое нарушение правил поведения, или в их глазах это проявление свободы, умения жить своей жизнью, которого другие молодые люди достигают лишь после нескольких лет на кушетке психоаналитика? Шмидт оглядел комнату в поисках кушетки и, разумеется, обнаружил ее слева от стола, замаскированную под диванчик со спинкой и подлокотниками, но вполне позволяющую, если убрать подушки, удобно улечься.

По-моему, обед вполне удался, но я рада, что он закончился!

Шмидт не слышал, как она вошла. Направившись прямиком к дивану, Рената переложила подушки, точно как он это себе представил, сбросила туфли и прилегла, указав Шмидту на кресло.

Что это, смена ролей?

Усталые ноги и больные сосуды. Вы-то их не видите сквозь шерстяные колготки. Не могу больше на ногах.

Я тоже, но у меня не ноги, а спина.

Спина и у меня не ахти. Как вы смотрите на то, чтобы пройти в столовую и налить мне виски и себе, что захотите? Виски с содовой и побольше льда.

А вы не думаете, что я уже достаточно выпил?

Ну на мой взгляд, вы совсем трезвый, но это уж как хотите. А мне надо.

В буфете Шмидт нашел только скотч, но ему все равно ничего особенного не хотелось, уж точно не шампанского, которое доктор Майрон так ловко подал, когда настала пора для тостов. Если поразмыслить, так почему бы не выпить с этой дамой после праздничного обеда на День благодарения? Он отнес Ренате стакан и опустился в кресло, наблюдая, как она массирует себе ступню.

Вы не думаете, что я специально всех услала?

Почему я должен так думать? И в любом случае, не могу представить, чтобы вы организовали это бегство Шарлотты и Джона. Думаю, вас оно изумило так же, как и меня.

Нет, это была не моя идея, но я знала, куда они собираются. Если бы Шарлотта не сказала мне об этом, тогда я попросила бы их найти какой-нибудь предлог и оставить меня с вами наедине.

А как же Майрон и остальные?

Я ничего не устраивала специально, а воспользовалась сложившейся ситуацией. Смотрите. Вот Майрон, например, счел должным навестить свою мать. Впрочем, я несправедлива, он сам действительно хотел поехать к ней. Она живет в доме престарелых в Ривердэйле. В другой день и я бы поехала с ним. Ну а моих родителей Сет повел развлекаться — представляете, они пошли на «Терминатора-2».

Правда?

Именно так. И если бы я не захотела пообщаться с вами, я тоже пошла бы, и Майрону все равно пришлось бы ехать к маме одному… Уоррены? Они только и мечтают, как бы поскорее удрать обратно в Филадельфию. Да, если бы я попросила, они могли бы задержаться и побыть со мной — ну, часик.

Закончив разминать ступни, Рената еще раз переложила подушки, уселась, сплетя вытянутые ноги, и уставилась на Шмидта.

Ну-у, я очень польщен.

Происходит кое-что важное, и что из этого выйдет, что ждет Шарлотту и Джона, зависит в какой-то степени и от нас.

От меня и вас? А как же Майрон? А почему не от Джона с Шарлоттой?

Сейчас с вами разговаривает не Майрон, правда? Майрон умыл руки. Так что я подумала, что лучше это буду я. Ну а дети — конечно, в конце концов, им придется устраиваться самим. Я говорю только про определенный момент, который мы переживаем сейчас, и про совершенно конкретную вещь — она целиком принадлежит их отношениям, но находится в вашей ответственности. Понимаете, мне очень нравится Шарлотта. Джон часто приводит ее к нам. У нас нет своих дочерей. По четвергам мы с ней иногда обедаем вдвоем: у меня в четверг нет приема.

Приятно слышать все это. Шарлотта — мой единственный ребенок. Я тоже пытался пообедать с ней — две недели назад, — но она была слишком занята.

Она много работает. Но, знаете, мне кажется, что разговор с вами ее нервирует. Не знаю, понимаете ли вы, насколько велика ваша власть?

Ну уж!

Шмидт не курил с той самой минуты, как переступил порог Райкеров. Он потянулся за своей коробочкой с сигарильями: Не возражаете, Рената? Она не возражала. Поднялась, принесла пепельницу и, не слушая Шмидтовых протестов, вышла за новым виски.

Мои ноги уже получше, — сказала она.

Я беспокоюсь не столько о ваших ногах, ответил Шмидт, сколько о ясности нашего рассудка. Что вы собирались мне сказать?

То, что вы и так знаете, но не хотите признать. Что Шарлотта и Джон очень боятся вас и вашего осуждения.

Да уж, такому старому грибу, как я, будет за радость перепугать двух взрослых молодых людей!

Вы пытаетесь насмешничать, но это правда. Как вы думаете, зачем существуют еврейские мамаши и злые феи? Чтобы пугать и наказывать! Они говорят — или молча думают — так: Вы ни во что меня не ставили, смотрели как на предмет обстановки, вы пригласили на ваш праздник всех этих людей, а про меня забыли или вспомнили в последнюю минуту. Но подождите! У меня есть колдовство как раз на такой случай! Ведь тут не может обойтись без колдовства. Укол веретеном повергает принцессу и все королевство в беспробудный сон. Но можно и просто изобразить такое лицо, будто ты Иисус на кресте и скорбящая Богоматерь в одном флаконе, загнать их в угол своим зловещим взглядом и сказать: Видите, что вы натворили! И сразу меркнет солнце, и пропадает всякая радость. Шмидти, вы тешитесь своей способностью напустить злые чары.

Она по-новому сплела ноги. Красивые, какие бы дефекты ни скрывались там под колготками. Шмидт докурил. Может, пора отставить свой запотевший стакан, поклониться и поблагодарить за обед и беседу? Не рискует ли он, если останется, потерять лицо, а если рискует, стоит ли его спасать? А что она скажет о нем, если он сейчас уйдет? Что скажет, если он останется? Шмидт зажег новую сигарилью и, затянувшись, решил, что пора применить терапию доктора Ренаты к самой Ренате.

Еще не так давно, начал он, я был практикующим юристом. Но когда я отправлялся куда-нибудь на обед или ужин или оказывался в компании, я считал себя обязанным оставить свои небольшие правовые познания, адвокатские повадки, и манеру выражаться за порогом. Ну скажем, у стойки для зонтов или в шкафу для верхней одежды. Не все юристы дают себе труд так делать, и я не уверен, что у меня всегда это получалось, но я старался. Я слабо представляю, как общаются психиатры, но, насколько я понимаю, сейчас вы говорили со мной, точно как говорите с пациентами, и не так, как говорят с гостем. Может, мне и нужно лечиться, но у вас я не лечусь. И сюда я пришел не на прием.

Она улыбнулась во весь рот — и довольно весело — и для разнообразия поджала ноги. Шмидт подумал, могут ли в ее возрасте быть такие белые зубы? Может быть, изобрели новую технологию, и, если она безболезненна, ему стоит попробовать?

Наверное, самое длинное неюридическое заявление за всю вашу карьеру? спросила Рената. Смотрю, я вас серьезно разозлила.

На самом деле я еще не закончил. Вы меня перебили, и мне это не нравится. Если вы собираетесь применить ко мне свою терапию, как бы вы это ни мыслили, я позволю себе слегка применить право. Мы разобьем проблему на отдельные составляющие. Первый пункт — Шарлотта. Давайте предположим — в рамках нашего разговора, — что я тоже немного с ней знаком, возможно, не меньше, чем вы. В конце концов, это мы с ее матерью растили ее. Так что оставим Шарлотту — или перейдем к ней в самом конце — и обратимся к пункту под названием «Джон Райкер». Вы только что заявили, что я его запугал. Хочу указать вам на полную безосновательность вашего заявления. Джон всегда был одним из моих любимчиков. Не вижу причины не сообщить вам в стенах этой комнаты некоторые факты, прекрасно известные Джону, но, возможно, не вам. Джон помогал мне так много, что, наверное, не стал бы партнером в компании, если бы я его не продвинул. Я его полностью поддержал. Из глубокого уважения к его замечательным качествам и без всякой личной корысти. Что Джон переключится на тяжбы, было решено уже тогда, и никто не мог бы обвинить меня в том, что я продвигаю его в партнеры для того, чтобы он остался в фирме и продолжал делать мою работу. Если вам так уж по нраву эти сравнения, то я для Джона скорее добрая фея-крестная: я дал вашему сыну то, чего он больше всего хотел.

Теперь вы закончили?

Нет, но я говорил достаточно долго, так что не возражаю, чтобы вы вставили слово.

Именно так Джон и сказал нам с Майроном: без вас он не стал бы партнером. Он был вам очень благодарен, и мы тоже, вся его семья. Мы знаем, что Джон умен и много работает, но знаем также — ведь он все время это повторял, — что в «Вуде и Кинге» заработать статус партнера — только начало. И он особенно благодарен вам за то, что вы не изменили своего отношения к нему когда он стал встречаться с Шарлоттой.

Знаете, я сам их познакомил.

Но это же было ненамеренно. То есть, Джон не думает, что вы хотели, чтобы из их знакомства вышло то, что вышло: чтобы Шарлотта стала его подругой. Понимаете, все эти годы, работая на вас, он чувствовал, что вы доверяете ему и цените его, но не особенно любите. Как человека, я имею в виду. Когда они с Шарлоттой стали проводить вместе много времени, Джон боялся, что ваша неприязнь, которой вы до тех пор не давали воли, встанет у него на дороге.

Понимаю, сказал Шмидт. Вы имеете в виду, что встречаясь с Шарлоттой — если мне позволено использовать их эвфемизм, — Джон удвоил ставки. Он рисковал и сердечными делами, и партнерством в фирме. Но к чему эти страхи теперь? Он получил и девушку, и работу. Разве этого недостаточно? Чего еще он может требовать?

Он хочет видеть, что вы его приняли, что он вам нравится. Вы промолчали, когда я сказала, что он чувствует, что не нравится вам.

Он достаточно нравится мне, чтобы я захотел сделать его партнером в фирме, и я не отказываю ему в руке своей дочери, хотя, должен добавить entre nous,[17] что Джон счел излишней формальностью просить ее у меня. Разве, повторяю, этого мало? Что он так ненасытен? В конце концов, он не на мне хочет жениться!

Было ли нечто низкое в этих словах? Шмидт почувствовал неловкость и досаду.

У вас странная любовь к правде. Вы знаете, что недолюбливаете Джона, и не хотите и самую капельку притвориться, намекнуть, что в глубине души он вам нравится, хотя сидите и разговариваете с его матерью, которой, очевидно, именно это хочется услышать. Но при этом вам надо, чтобы Шарлотта изображала добрую любящую дочь! Ладно, какой второй пункт проблемы?

Давление. Шмидти как идол, вселяющий ужас. Эта посылка равно безосновательна. Может быть, мы с моими однокашниками, когда были в возрасте Джона, боялись Декстера Кинга. Во всяком случае, у меня не хватало духу звать его по имени, пока не миновал год или больше с того дня, как я стал партнером, хотя он бог знает сколько раз заявлял, что это нормально. И до самой его смерти я не мог сесть в его кабинете без приглашения. Ну а сегодня! Даже ребятишки, которые разбирают почту — и те, бывает, в глаза зовут меня Шмидти. И слышали бы вы, как они это произносят! А я, кстати, никогда не притворялся, будто это мне нравится! А как Джон и другие молодые партнеры спорят с Джеком Дефоррестом и теми стариками-долгожителями, что еще остались в фирме! Я не хочу сказать, что спорить со старшими партнерами по правовым вопросам или о том, как вести себя с клиентом, нельзя, напротив, именно этого от тебя и ждут с первого дня. Но эти оспаривают мнения старших о том, как правильно и справедливо должны быть устроены отношения внутри фирмы, и хотят задавать тон, не имея на то никаких оснований, кроме того, что молоды и все скоро достанется им! Ну с этим-то у меня не было трудностей. Если люди соблюдают обычные правила вежливости, оно полезнее, чтобы молодые спорили со старшими, а не поголовно подчинялись, как в приготовительной школе.

Думаю, вы немного не о том. Джон и другие молодые юристы, которые работали с вами, побаивались вас не оттого, что вы такой заслуженный, а оттого, что они думали, будто не могут быть настолько же правы, как вы, а вы давали им понять, что тоже так считаете. Образ отца, который всегда прав и за которым всегда последнее слово, — ведь это страшно. К тому же большинство из них, включая Джона, чувствовали, что не оправдывают ваших ожиданий. Как будто вы сначала видели в них своих преемников, но слишком скоро разочаровывались.

Что ж, я ушел, и теперь у них одной заботой меньше. Но знаете, раз уж вы обсуждали все эти вещи с Джоном — кстати, вам не кажется странным, что Шарлотта никогда не заговаривала о них со мной? — то вы должны знать, что моя собственная практика перестала расти, и я уже утратил былую ценность для фирмы. Еще один довод против теории давления.

Джон никогда так не считал.

Давно не слыхал таких хороших новостей. Если бы еще это было правдой. Но правда или нет, вы подняли мне настроение, так что я, пожалуй, лучше пойду, пока вы не сказали еще что-нибудь и не испортили мне его.

Наоборот, вы должны остаться. Мы обязательно должны идти друг другу навстречу.

«Идти навстречу» не входило у Шмидта в число приятных занятий или любимых выражений. Эти слова ассоциировались у него с аффирмативными действиями,[18] которых Шмидт не одобрял, и с оправданиями, которые предлагались, когда нанимали юристов, не отвечавших уровню «Вуда и Кинга». Поднявшись, он начал прощальную, как он думал, фразу.

Рената, сказал он, вы хотите достичь слишком многого за один раз. Конечно, я не собираюсь быть злой феей или еще каким-то вредителем на свадьбе своей единственной дочери или на любом семейном торжестве, да и вообще никогда не собираюсь! Неужели мое сегодняшнее поведение дает вам малейший повод думать иначе? Считаю, не дает. С другой стороны, Шарлотта и Джон тоже не должны вести себя со мной как парочка избалованных детишек. Я одинокий человек, и недавно я пережил ужасную потерю — вы не можете оценить ее глубину, потому что не знали Мэри, — и эти двое должны относиться ко мне деликатно, ничего большего мне не нужно. Но они не хотят. Я не буду приводить вам примеры, это ни к чему. Они должны лишь чуть-чуть, по минимуму, приспосабливаться ко мне. Я знаю, что я тоже не подарок, хоть и стараюсь вести себя прилично. То, что я иногда бываю желчным, ни для кого из них не новость, так же как и то, что я лаю, да не кусаюсь.

Ну же, Шмидти, сядьте рядом со мной на кушетку. Тут хватит места.

Как он мог не послушаться? Новая перегруппировка ног Ренаты, подавшейся к тому месту, где ему надлежало сесть, и ухмылка от уха до уха удержали Шмидта. Едва он сел, она взяла его за руку — не для того, чтобы пожать, но, очевидно, потому что ей хотелось подержаться с ним за руки. Помолчав секунду, она спросила: А какой на самом деле была ваша жизнь с Мэри?

Шмидт отнял руку, чувствуя, что краснеет.

Что за странный вопрос? И почему вы считаете себя вправе задавать его? Шарлотта жаловалась, что родители плохо ладили?

О нет. Она всегда рисовала идиллические картины, как в изысканной пьесе. Два мягких тонких человека ответственно относятся к жизни и работе, не отказывают дочери ни в чем, что «познавательно», трепетно ее любят, доброжелательны, но сдержанны в общении с другими людьми, предпочитают общество друг друга и дочери.

Тогда я совсем не понимаю вашего вопроса. Шарлотта дала вам вполне точный, хотя, возможно, слегка идеализированный образ. Мы были респектабельной нью-йоркской парой, людьми своего времени.

Но, похоже, вы были довольно строгими, возможно, даже скованными людьми, нет?

Не думаю! Занятыми, как вы намекали, это да, и увлеченными собственной семейной жизнью. Мы не находили в своем образе жизни ничего дурного, я и сейчас не нахожу. А теперь я, пожалуй, все же пойду. Еще раз спасибо за такой удивительный День благодарения.

Не успел он встать, Рената схватила его руку. Не сердитесь, пожалуйста. Мне нужно узнать вас лучше. Для этого я должна понять, какой вы видите свою жизнь. Это потому, что я хочу помочь вам легче пережить эту ситуацию. Вы не представляете, насколько вы этим облегчите жизнь детям! Вот и все.

Мне придется стать вашим пациентом? Мне еще не приходилось.

Она рассмеялась.

Вы не можете быть моим пациентом. Психотерапевты не работают с членами собственной семьи. Да я и не стала бы советовать вам терапию: не тот возраст. К тому же вы кажетесь вполне довольным собственной жизнью, если не считать горечи вашей утраты, но она с годами ослабнет. Чтобы пойти к психоаналитику, человек должен хотеть что-то в себе изменить. А вы не хотите, да и к чему вам, если вы сами отлично преодолеете эту черную полосу?

Во рту у Шмидта стало совершенно сухо, как бывало, когда его разозлят настолько, что он не в силах сдерживать эмоции. В стакане оставался полурастаявший кубик льда. Шмидт вытряхнул его в рот и разжевал.

Тогда в чем, сказал он, может заключаться ваша помощь?

В общении. Я помогу вам увидеть какие-то вещи, которые затрудняют вам жизнь, и вы сможете их обойти. Когда я узнаю вас лучше, я буду время от времени встряхивать вас и указывать лучшее направление.

Тут Рената отпустила руку Шмидта и легонько ткнула его в бок.

Вот так. Ничего страшного.

Ее рука вернулась, и прикосновение было теплым и нежным.

У нас с Мэри все было здорово, сказал Шмидт. Я хотел, чтобы она меня пережила. Не знаю, как вам еще — это сказать. Да, Шарлотта вполне верно описала нашу жизнь. Мы были очень близки. Достаточно сказать, что к моменту нашего знакомства мы оба остались сиротами, оба умны, честны и крепко привязаны друг за друга.

А потом? У вас не случилось кризиса отношений после рождения Шарлотты?

Серьезных кризисов не было. Ну разве однажды — после моей глупой интрижки, о которой Мэри нечаянно узнала. Но она не стала из-за этого рушить наши отношения. Обида оставалась, но мы никогда не вспоминали о том случае и не обсуждали его, хотя ее боль, может, до конца так и не прошла. А больше ничего такого.

Ага, значит, женщина. Только одна? Других не было?

Нет.

Ложь. Он позволил Ренате играть его рукой. В его другую жизнь, что проходила, главным образом, в деловых поездках, Мэри не заглядывала. Вечером в отеле, уклонившись от ужина с клиентом или напарником или поскорее закончив такой ужин, Шмидт проскальзывал в бар и, удостоверившись, что все чисто, и коллега не сидит здесь же в укромном углу или прямо у стойки, скрытый фигурой тучного соседа, начинал охоту. Бывали вечера, когда ничего не происходило. Но чаще ему удавалось засечь выпивающую в одиночестве даму. Женщины всех типов: проститутки высокого класса, блядовитые телефонистки, скрытые алкоголички запанибрата с барменом; среди них мог попасться кто угодно: и незамужняя парикмахерша, и библиотекарша, и жена какого-нибудь врача. Сначала пустой разговор, а потом секс в гостиничном номере, о котором он мечтал несколько месяцев, лежа в постели с Мэри. У этих женщин Шмидт получал то, чего до и после Коринн был лишен — радость от секса. Почему? Он никогда не просил Мэри о тех вещах, которых сразу просил у случайных женщин. Но почему же она сама никогда не предлагала их ему?

Нет, повторил он, из-за денег, из-за ребенка и работы мы тоже никогда не ссорились. Никаких кризисов среднего возраста. Мы любили свои профессии и знали, что хорошо ими владеем. У Мэри, конечно, была не такая спокойная работа. Борьба за власть в издательствах бывает свирепая, редактор должен чувствовать в себе силу, иначе он не сможет должным образом публиковать своих авторов.

А Мэри?

Что вы имеете в виду?

Вы ее ревновали? У нее были другие мужчины? Наверное, были — после той вашей измены?

Я не уверен, что она меня ревновала. Наверное, думала, что преподала мне урок, которого я не забуду до конца своих дней — и в некотором смысле, это так. Я больше не дал ей ни одного повода для ревности.

Вполне соответствует истине. Те случайные встречи в отелях никогда не имели последствий: ни подарков, ни писем, ни телефонных звонков. И никакого ослабления супружеского пыла. Абсолютно никаких оснований для ревности.

Ну а Мэри? Были у нее приключения?

Шмидт рассмеялся. Она ослабила хватку, и, воспользовавшись этим, Шмидт провел ладонью вверх по ее руке. Он подумал, не позволить ли себе еще немного подняться вверх — глядишь, наткнешься на грудь.

Приключения на стороне? Я всегда думал, что подобные вещи происходят на Франкфуртской книжной ярмарке и на всех этих издательских конференциях, куда ездят редакторы, или когда прекрасная редакторша едет в двухнедельный промо-тур с писателем. Но Мэри? Она была слишком разборчива и слишком серьезна. Я и представить не мог, чтобы она участвовала в таких сатурналиях. Она не могла бы так быстро решиться. Я всегда был уверен, что после банкета она честно читает рукопись в своем номере, или отсыпается, или пишет Шарлотте очередное чудное письмо.

Еще одна ложь, впрочем, неизбежная для джентльмена. На самом деле Шмидт надеялся, что во Франкфурте, Лос-Анджелесе, Детройте и где бы еще ни делал свои дела и ни искал удовольствий американский книжный бизнес, Мэри предается осторожному промискуитету — вдруг это чудесным образом сделает ее смелее в постели? Как его попытки приучить ее трогать саму себя. Да только она была более чем разборчива — привередлива. Трудно представить, что Мэри не побрезговала бы отдаться кому попало, даже получив верный сексуальный сигнал. А для церемоний ей не хватало времени. Но, может быть, он ошибался. Может, лишь с ним она была такой, а другие мужчины укладывали ее в два счета.

Рената ободряюще похлопала руку Шмидта, гладящую ее локоть, и снова заулыбалась.

Здесь все так непросто, сказала она. Не надо забывать, например, что многих волнует возможность оказаться в постели с незнакомцем. А еще есть, например, садистские фантазии, которые люди, состоящие в браке, не хотят осуществлять со своими супругами. Что вы об этом думаете?

Я уверен, что вы правы. Вы ведь догадываетесь, что обычно я ни с кем не обсуждаю такие вещи, кроме, разве что, одного друга, которого я знаю едва ли не всю жизнь? Зачем мы сейчас говорим об этом?

Думаю, потому, что я вас завела, и вы поняли, что разговор с психоаналитиком о сокровенном может доставлять удовольствие. Сомневаюсь, что у вас много возможностей свободно говорить об этом — только с тем другом, и все. Мы пока особенно не продвинулись, потому что вы не были честны, но, должна сказать, вы меня страшно заинтересовали.

Да что вы? Я думал, я самый заурядный человек.

Это также может быть интересно само по себе. А Джон верно говорит, что у вас с Шарлоттой больше нет родных?

Именно так. Мэри с детства сирота. Тети, которая ее вырастила, уже нет. Мой отец умер, когда мне было сорок с небольшим, мать — и того раньше. У каждого из них есть двоюродные братья и сестры и, пожалуй, какие-то дядья, но мои с ними не дружили. И не поддерживали связь. Не припомню, чтобы на похороны отца приезжал кто-то из родни. С другой стороны, в большой розовой вилле в Уэст-Палм-Бич живет моя мачеха, которая вполне здорова и благополучна и, по ее собственным словам, едва ли не моложе меня!

Джон никогда о ней не говорил, и Шарлотта тоже.

Ну а чего ради им это делать? Шарлотта своего деда не помнит, а с Бонни — так зовут мачеху — я общаюсь от случая к случаю. Вот когда умер отец, я приезжал забрать одежду, которую он мне оставил, да еще она мне вручила набор каких-то его вещей, видимо, тех, что ей не нравились, нашла способ отделаться; я не стал об этом задумываться. Мы одно время переписывались — по письму раз в год, под Рождество.

Шмидт замолчал и отнял руку. Дорогая Рената, предложите мне еще капельку виски. Я не против рассказать вам эту историю: это все было уже так давно.

Налейте сами. Я так расслабилась.

Ага. Ну так вот. Отец, понимаете, лишил меня наследства — он все оставил Бонни, включая мебель, которая принадлежала нашей семье много лет. Бонни не та тема, которую я стал бы обсуждать с Джоном. Да и с Шарлоттой-то, наверное, никогда не обсуждал. Бонни принадлежит прошлой жизни, тому времени, когда я учился в университете, начинал практиковать. Все это осталось позади, когда я встретил Мэри.

Наверное, очень обидно, когда тебя лишают наследства!

И да, и нет. Кстати, подходящий предмет для нашего разговора — история семьи, наследство, скелеты в шкафу. Мы ведь должны обсуждать особенности моего детства. Мать у меня была ипохондрик, которому и в самом деле не повезло со здоровьем: время, свободное от приступов мигрени и радикулита, она проводила в больницах, где от нее отрезали один орган за другим: желчный пузырь, часть почки, щитовидную железу — все, что можно, — и наконец все женские принадлежности. Сильнее ипохондрии была в ней скупость. Мы жили в Гринич-Виллидж, всю работу по дому делали у нас ирландские служанки. И, поверите ли, мать, даже когда приходила в себя после операции, которая оказалась для нее последней, не разрешала отправлять служанок за покупками: боялась, как бы они не переплатили за яйца или за картошку, или за масло — такого она бы не пережила. Яйца она считала каждый день, чтобы убедиться, что девушки съедают не больше двух штук. Для такой скупости не было абсолютно никаких причин. Отец был главой небольшой и преуспевающей конторы, практиковал морское право. Фактически единственным ее собственником: партнеры там только звались партнерами, а на деле были просто наемными сотрудниками. Еще не ушли те дни, когда заниматься морским правом в Нью-Йорке было выгодно, так что мы жили в красивом доме на хорошей улице, но притом будто бы в диккенсовской нищете. Я ходил в иезуитскую школу на Парк-авеню, учеба там не стоила почти ничего, но образование давали основательное. Отец обедал в Городской ассоциации,[19] а ужинал с клиентами-судовладельцами там, где захочется клиенту. На дворе стояла эпоха шикарных судовладельцев: греки, почти все — родственники друг другу, норвежцы и даже одна чешская леди, которая сколотила состояние, покупая старые негодные корабли и отдавая их во фрахт под грузы для Корейской войны. Разумеется, мать не контролировала отцовские деньги, так что он хорошо одевался — в традициях уолл-стритовских юристов — и за столом с этими магнатами выглядел вполне достойно. В отпуск родители никогда не ездили. Отец полагал, что это уронит его авторитет в фирме. Когда мать умерла, я только поступил в колледж. Отец совсем расклеился, хотя они всю жизнь ругались — из-за денег. Например, он коллекционировал голландскую оловянную посуду, и каждая купленная им кружка была матери как нож в сердце. Так или иначе, отец, думаю, продолжал бы свою привычную жизнь, разве что больше покупал бы оловянной посуды, но тут на сцене появилась Блестящая Бонни. Вдова одного мелкого греческого судовладельца, который породнился с какой-то ветвью клана Кулукундисов, но сама — стопроцентная американка из Нэшвилла с незабвенным и невыносимым акцентом; отец исполнял завещание ее мужа и, возможно, управлял его имуществом. Всегда хорошо в дополнение к обычной работе по сделкам взять в свои руки исполнение завещания. Мало что может привязать к тебе клиента лучше, чем та мысль, что после его смерти ты будешь распоряжаться всем, что он имел. Муж Бонни скончался скоропостижно, и мой отец стал его душеприказчиком, ну а дальше — простое и логичное развитие событий. Ах, что за жизнь началась у них с Бонни! Я думал, что мать ворочается в гробу, как цыпленок на вертеле, всякий раз, когда отворялась сокровищница Шмидта: распотрошить дом, оформить и переоформить интерьер, выписать дворецкого прямиком из Гонконга, оплатить ложу в опере, ну и так далее без конца. Вдобавок отец перестал одеваться у «Братьев Брукс» и стал шить у самого дорогого нью-йоркского портного. Все его вещи, которые я теперь ношу, оттуда. К счастью, у нас был один размер, и только в последние пару лет он набрал немного лишнего веса. Ну а потом он умер, отписав, как я вам уже сказал, все, что у него оставалось, своей Бонни. А это были немалые деньги, потому что он до конца жизни продолжал хорошо зарабатывать, а до Бонни никогда ничего не тратил. В тот момент мне показалось, что я получил незаслуженный пинок под задницу, но я это пережил и признаю, что отец обязан Бонни счастливейшими годами своей жизни. Кроме того, он, наверное, думал, что я его предал.

Как это?

Его контора была из тех, что переходят по наследству от отца к сыну. Никогда не говоря этого вслух, отец предполагал, что я возьму дело в свои руки. Я был хорошим студентом, после выпуска работал сначала в Апелляционном суде, потом в Верховном, и вот меня начали звать к себе солидные фирмы, вроде «Вуда и Кинга». Конечно, отец не мог сказать мне: Не ходи к ним, работай у меня. Он понимал, что это смешно. Но, знаете, я думаю, он верил, что, понабравшись опыта в большой фирме, я в конце концов попрошусь к нему. Но время шло, и я не выказывал намерения сделать это, а он был гордый и не стал бы просить. Ну и ничего не произошло — и только став партнером у «Вуда и Кинга», я услышал от Декстера Кинга, что за несколько лет до того в Городской ассоциации он столкнулся с моим отцом и тот спросил, доволен ли он мной. Декстер отвечал, что я на верном пути, и он не видит причин, чтобы мне с него сбиться. На жаргоне адвокатских контор это означает: Ваш малыш станет партнером, как только придет его очередь, и обычно, услышав такое, отец малыша угощает собеседника «виски-сауэр», но мой отец вместо этого, к вящему удивлению Декстера Кинга, развернулся и зашагал прочь.

О, какая история! Мой дорогой Шмидти, я хочу продолжения. Может, останетесь у нас и пораньше пойдем доедать холодную индейку?

Индейку? Я хочу вас поцеловать.

Я знаю, но это неудачная мысль. Не надо отвлекаться. А потом, скоро все вернутся.

Вы правы. Это просто внезапное желание. Как в песне «Новые фантазии — странные фантазии…» Спасибо за холодную индейку. Наверное, я лучше попробую успеть на автобус. А что мы будем делать дальше, доктор?

Мы станем лучшими друзьями. А когда я вас увижу? Вы приедете в город пообедать со мной?

В один из ваших четвергов? Не знаю. Я предложу Шарлотте, чтобы они с Джоном пригласили вас к нам в деревню. Вам надо увидеть дом, в котором я пока еще живу. Я сейчас скажу вам кое-что, и пусть это будет нашей с вами тайной, поскольку я еще не говорил этого Шарлотте. Я собираюсь отказаться от своего пожизненного права и подарить дом ей на свадьбу. И они с Джоном станут в нем хозяевами.

Шмидти, давайте поговорим прежде, чем вы ей это сообщите.

Может, и поговорим, но я уже все решил. Никогда не был так решительно настроен.

Вдоль 57-й Улицы дул сильный западный ветер. Шмидт шел, наваливаясь на ветер всем корпусом, сжав руки в карманах брюк в кулаки. Третья авеню как вымерла. Такси, что с зажженными табличками «В парк» проносились одно за другим в сторону моста, удалось поймать только на Лексингтон-авеню, чтобы доехать до 41-й Улицы, где уже поджидал чумазый автобус. Шмидт сел у окна, вынул из кармана «Попечителя»,[20] нашел место, где остановился, и стал читать. Да, господин Хардинг определенно знал, как понравиться людям, и умел уживаться со своей семьей в одном доме. Отчего одни получают этот дар при рождении, а другие — нет? Надо спросить доктора Ренату, когда они встретятся. А это невозмутимое целомудрие! Автобус тронулся, и водитель выключил свет в салоне. Лампочка над креслом светила слишком тускло. Шмидт выключил ее, положил книгу на колени, подозвал кондуктора, чтобы его не беспокоили, расплатился и заснул.

Он проснулся нехорошо, с дурным вкусом во рту. Откуда-то воняло, и Шмидт проснулся именно от зловония. Открыв глаза, он увидел, что рядом сидит какой-то человек. Мужчина его роста, только куда более крупный. Одет в поношенный и грязный, слишком тесный для его габаритов твидовый пиджак той же расцветки, что и у Шмидта. Под пиджаком толстый свитер, как с армейского склада, грязная фланелевая рубашка и дочерна засаленный оранжево-розовый галстук. Человек спал, из его приоткрытого рта сбегала на подбородок струйка слюны. Шмидт сразу подумал, что слюна течет оттого, что во рту у человека почти не осталось зубов, как у стариков-курдов, фотографии которых печатают в газетах. Хотя человек совсем не казался старым, может, чуть постарше Шмидта. Если отвлечься от жуткого рта, у него было хорошее английское или немецкое лицо: глубокие глазницы под крепкими надбровьями, выдающийся нос, небольшие, аккуратной формы уши, прочный череп — пассажиры авиалайнера, попавшего в переделку над Тихим океаном, разом успокаиваются, увидев такое лицо у проходящего по салону капитана. Между ног соседа стояла трость. Человек поерзал на сиденье и выпустил газы. Заряд извергся серией продолжительных взрывов, сопровождавшихся громким урчанием и журчанием в животе. Слабая улыбка облегчения — как у младенца, который только что отрыгнул — на миг осветила лицо пассажира. Запах клоаки был невыносим, но не он, а другая тошнотворная вонь разбудила Шмидта и продолжала мучить его. Может, человек прячет в кармане кусок гнилого мяса или у него гноящаяся рана на ноге или еще где-нибудь под одеждой? Простое скопление старой грязи и пота, думал Шмидт, просто не может так смердеть. И почему в. практически пустом автобусе этот человек сел рядом с ним, вместо того чтобы с комфортом развалиться на двух сиденьях?

Шмидт понял, что нужно удирать. Непонятно только, как. Жирные ляжки соседа занимали все пространство перед ним, а перешагнуть через них Шмидт не отваживался. Видимо, мужика придется потрясти и попросить подвинуться. Так Шмидт и поступил. Человек еще раз выпустил газы и спросил: Кишечник понуждает или мочевой пузырь?

Шмидту показалось, что, говоря это, человек подмигнул.

Ни то, ни другое. Пожалуйста, поднимитесь на секунду. Я хочу пройти.

Фу-ты, ну-ты! Полюбуйтесь-ка, пройти он хочет! А в чем дело-то? Не нравится сидеть рядом?

Он затрясся в смехе и поудобнее устроился на сиденье, положив руки в трикотажных перчатках, каких Шмидт не видел уже много лет, с тех пор как Шарлотта надевала похожие на уроки верховой езды, на рукоять трости. И снова — в этот раз уже не было никаких сомнений — подмигнул Шмидту.

Сэр, я с вами незнаком и не хочу с вами разговаривать. Я хочу только выйти отсюда. Будьте добры, уберите ноги с прохода!

Тот поджал губы: Хю-хю!

Его смех, а может, его рот по странной ассоциации напомнили Шмидту первого судью, перед которым пришлось выступать: тот отклонил — хю-хю — рутинное, не предполагавшее прений предложение исправить возражения против иска. А потом сказал: Вы что, молодой человек, не слышите меня? Сядьте-ка на место! Судья вел себя абсолютно нелогично, и Шмидту стоило тогда большого труда добиться своего, но что делать теперь? Еще час терпеть зловоние и глумление этого бродяги? Вызвать кондуктора, девочку-подростка, что сидит рядом с шофером, и привлечь к делу самого водителя?

Выпустите меня! сказал Шмидт бродяге. Я не могу терпеть. Мне нужно сию же минуту в туалет!

Так-то лучше. А теперь — волшебное слово!

Пожалуйста.

Человек поднялся и вылез в проход. Шмидт стал протискиваться мимо него, и в этот момент бродяга обхватил его руками и, не пуская, поцеловал где-то возле уха. Когда ты вежливый, ты мне нравишься, прошептал он. Я тебя люблю как брата!

В биотуалете Шмидт вымыл руки и лицо. Пробираясь по проходу в начало салона, он глянул на того — как будто дремлет. Водитель, здоровенный негр, слушал карибское ток-шоу из транзистора в кармане рубашки. Места позади шофера были свободны, туда Шмидт и сел. «Попечитель» валялся на полу где-то у покинутого кресла. Шмидт не собирался возвращаться туда, чтобы разыскать грошовую книжку. Едва автобус затормозил в Саутхэмптоне, он выскочил и бросился к парковке у автостанции — и только запершись в своей машине, решился обернуться. Того пассажира нигде не было видно, должно быть, поехал дальше. Шмидт выждал, пока пройдет сердцебиение, завел мотор и выкатился с автостанции на шоссе. И тут в лучах фар увидел — тот, из автобуса, энергично шагал по обочине дороги на восток, помахивая тростью и довольно кивая себе головой.

 

[15]«Говард Джонсонз» — сеть недорогих семейных мотелей и придорожных ресторанов, основана бизнесменом и ресторатором Говардом Дирингом Джонсоном (ок. 1896–1972) в 1929 г.

[16]Джованни Баттиста Пиранези (1720–1778) — итальянский архитектор и график

[17]Между нами (фр.).

[18]Аффирмативные действия — благоприятствование социальным категориям, ранее ущемленным в правах, оказание им приоритета.

[19]В крупных городах США — общественная организация, объединяющая представителей компаний и фирм, располагающихся в городском центре.

[20]Роман (1855) классика английской литературы Энтони Троллопа (1815–1882).

Оглавление