VII

Приглашение от Гилберта Блэкмена поступило по телефону через его секретаршу. Секретарша была новая или просто по каким-то причинам незнакомая Шмидту, но, поговорив с ней, Шмидт поклялся бы сержанту Смиту, что может описать ее в деталях: среднего роста, чуть полновата, вероятно, младенческий жирок, пепельные волосы, стрижка под мальчика, серые глаза, светлый пушок на щеках и на верхней губе; черная трикотажная кофточка с коротким рукавом и острым вырезом, юбка наподобие килтов «Черной стражи»,[24] темные чулки с прямым, как полет стрелы, швом, черные полусапожки. Только он ошибся во всем. Та, кого он увидел мысленным взором — юная бостонская выпускница, окончившая последовательно школу мисс Портер, Смит-колледж и чопорное заведение Кэтрин Гиббс и какое-то время работавшая личным секретарем киномагната Блэкмена, — поскольку олух из Гарварда, который все никак не сподобится довести ее до оргазма, решил, что со свадьбой нужно подождать, пока он не станет дипломированным юристом, — вполне могла бы приходиться нынешней секретарше Гила мамой. Впрочем, не приходится и мамой. По нашим сведениям, дочь столь хорошо памятной Шмидту бостонской выпускницы ведет класс аэробических танцев в Верхнем Вест-сайде и живет с фотографом-афроамериканцем. Нынешняя же секретарша Гила — брюнетка греческого происхождения, сумевшая единственной в семье, где все дети получили высшее образование, приобрести благородный голос и безупречную дикцию. В момент разговора со Шмидтом на ней красная кожаная мини-юбка, такая короткая, что в ней и сесть-то уже неудобно. Брюнетка предпочитает крученый шелк кашемиру и не планирует в ближайшее время выходить замуж кроме всего прочего потому, что мистер Блэкмен — Шмидт об этом не знает, ведь последний раз они с Гилом заговаривали о подобных вещах много месяцев назад — регулярно раскладывает ее на диванчике в святая святых своего офиса, куда из кабинета, где мистер Блэкмен обычно работает, сидя под картиной кисти Миро,[25] можно попасть только через особую дверь. Но это неважно: ностальгическое видение вызвало в Шмидте необычайную податливость. Без вздоха он простил Гилу его неуважение — мог бы позвонить и сам, ведь прекрасно знает, что у Шмидта больше нет секретаря, — и принял приглашение на обед в ближайшую субботу, в восемь вечера, в загородном доме Гила. Как мило! обрадовался волшебный голос в трубке. Гил и Элейн будут рады! По-моему, кроме вас, никого не приглашают.

И вот за пять минут до назначенного часа, чтобы не появиться слишком рано, но и не опаздывать больше допустимого, Шмидт в своем лучшем синем блейзере, слишком шикарном для «О’Генри», но как нельзя лучше подходящем для визита к Блэкменам, нагрузившись подарками (компакт-диски для взрослых и старших дочерей, которых, разумеется, на обеде не будет, и духи для чувственно одаренной малышки Лилли, которую Гил, как казалось Шмидту, незаслуженно оговорил), влез в промерзшую машину. Луна светила такая великолепная и яркая, как над дворцом Османа-паши. Шмидт доехал до Джорджики, где стоял загородный дом Гила. У дома ни одной машины: ни на дорожке, ни под гигантскими азалиями, где иной раз парковался какой-нибудь гость, опасающийся загородить кому-нибудь выезд, но абсолютно безразличный к состоянию Гиловой лужайки. Значит, они и вправду будут одни. Шмидт понюхал зеленые ветки, привязанные к дверному молотку, и позвонил. Под роскошной рождественской елкой в холле сложены подарки — Шмидт добавил к ним свой мешок. Что это, новая причуда Вечного Жида — наряжать елку и вывешивать гирлянду всякий раз, когда он в предрождественские дни разбивает здесь на ночь свой шатер, или Блэкмены и впрямь собираются встречать Рождество в Уэйнскотте? Шмидт направил свои стопы в библиотеку. Хо-хо-хо! возгласил он. А вот и Шмидти, красноносый лапландский олень!

Гил поднялся из своего высокого кресла и широко распахнул объятия. Обнялись без слов — Шмидт почувствовал, как в груди у него что-то сжалось, будто и самое сердце ему стиснули. Все-таки они, что бы там ни было, остались друзьями. Когда он отступил, выпустив Гила, в груди снова шевельнулось. Гил был одет в мягкий толстый джемпер, прекрасный, как разноцветная одежда Иосифа.[26] Такую вещь Гил, Шмидт точно знал, не купил бы сам — это Элейн подарила ему. Значит, она еще любит мужа — физически. Она хочет, чтобы муж был ярким. Шмидт представил себе свитер, который Мэри могла бы подарить ему. Бордовый или темно-зеленый из лучшей овечьей шерсти, подходящий к его твидовому пиджаку. И, пожалуй, с круглым вырезом, чтобы можно было носить без галстука. Крестьянский подход в заботах о муже — не самый плохой, подумал Шмидт, и уж в его-то случае уместен вполне. Он мог бы добавить еще, что никогда не думал о себе как о блестящем самце. Тем не менее, целуя щеку Элейн, он подумал, что со стороны все видится иначе: а каково быть женатым на еврейке? Нужно спросить Гила: он-то пил из обоих колодцев.

Обняв Шмидта в ответ, экзотическая леди, вызвавшая его любопытство, шепнула: Такое счастье, что Шарлотта… А мальчика ведь я не знаю, да? У них все будет здорово. Если бы Мэри видела!

Блэкмены пили шампанское: серебряное ведерко, большой серебряный поднос, бокалы-тюльпаны. На хрустальном блюде — гора черной икры со следами свежей эрозии. Шмидт спросил себе мартини, встал спиной к огню и принялся наблюдать, как Элейн раскладывает икру на ломти грубого черного хлеба.

А малютка Лилли здесь?

Она сегодня ночует у отца, ответила Элейн. Подходящий момент. Малолетняя преступница, которую он трахает, поехала к родителям в Скрэнтон, так что у него появилось время для дочери, и я не беспокоюсь, что Лилли смутится, увидев, как они обходятся друг с другом.

Видишь, как симметрично, сказал Гил, входя с серебряным кубком мартини. Он вручил Шмидту коктейль вместе с льняной салфеткой и куском хлеба, заваленным икрой. Наша малолетняя преступница уезжает из дому, где ее мать живет с мужиком, который настолько сходит по ней с ума, что бросил жену и двух дочерей и едет навестить родного папашу, пока чужая малолетняя преступница, которую этот папаша трахает и которая вполне годится ему в дочки, отправилась в гости к своим папе с мамой. Жаль, что мы не знаем про папу из Скрэнтона — родной ли он ей вообще? — а то бы продолжили ряд.

Ты отвратителен. Лилли не малолетняя преступница!

И Джуди не малолетняя преступница! Она начинающая рок-звезда и очень много работает. Жаль, что про малютку Лилли мы не можем сказать даже этого!

Тише, тише, вмешался Шмидт. Тайм-аут! Есть еще что-нибудь в этом серебряном шейкере? А вы это из-за меня, что ли, вынули фамильное серебро? Или все это убранство означает, что вы собрались провести Рождество здесь?

Элейн засопела, как показалось Шмидту, не напоказ.

Скажи Гилу, что он скотина. Он раньше к тебе прислушивался. Может, и сейчас послушает. Елка — для Лилли. Завтра вечером она устраивает праздник для ребятишек из конюшни.

А, «Хэлсиз»! Мэри с Шарлоттой тоже устраивали такие вечера, пока у Шарлотты хватало времени на верховую езду.

Досадная неожиданность — у Шмидта навернулись слезы. Он тщательно высморкался, отпил половину своего второго мартини и прожевал немалую толику икры. Негодуя на дрожь в своем голосе, пояснил: Рождество для меня теперь проблема.

Конечно, сказал Гил, это, должно быть, очень тяжело. А почему бы тебе не провести его с нами? Мы собираемся в Венецию небольшой компанией. Поселимся в «Монако». Если ты быстро решишь, я наверняка еще успею забронировать комнату и для тебя. Или можешь разместиться с Лилли.

О, если только так, тогда я еду! Здорово будет стать вам с Элейн зятем. Но тут все сложнее. Не думаю, что Венеция — подходящий вариант. Хотя, конечно, я очень вам благодарен.

Ну расскажешь за столом. Я пошел подавать ужин.

Подавала, на самом деле, маленькая и кругленькая пожилая азиатка, скользившая вокруг стола в сизых фетровых шлепанцах. Обращаясь к ней, Элейн говорила с нажимом, видно, та была глуховата или не вполне хорошо понимала по-английски. Ели китайскую еду, такую, какой она была до того, как рестораны с хунаньской и сычуаньской кухней наводнили Нью-Йорк и проникли в каждый торговый пассаж. Горох, стручки и водяные каштаны, тонущие в белых соусах среди грибов, кусочков курицы и креветок. Умиротворяющий вкус. Шмидт ел с наслаждением, жадно, и, орудуя ножом и вилкой, наблюдал, как Блэкмены щелкают своими палочками из слоновой кости, соединенными серебряными цепочками, — новшество, насколько мог судить Шмидт. Вино было крепкое, с фруктовым букетом. Шмидт пил слишком быстро, а Элейн все подливала.

Немного мерло подойдет ко всему, сообщил Гил. Я закупаю его прямо у винодела из Сономы; не заказать ли в следующий раз для тебя пару коробок? И тут же снова взялся донимать Элейн воспитанием девочек-подростков. Если у них нет особых талантов — тут он предложил назвать хоть один случай, когда талант выявлялся не сразу, и его нужно было специально открывать, — то нельзя давать им обманывать себя и считать, что они особенные. В таком случае вопрос надо ставить так: что им делать, чтобы стать полезными и добиться финансовой независимости?

Шмидт подумал, что к собственным дочерям Гил не применил свою теорию со всей суровостью. Но не его дело на это указывать. Ему придется поработать буфером. Именно для этого он и нужен им за столом. Отхлебнув изрядный глоток вина, Шмидт спросил: А кто еще будет в «Монако»?

Так ты едешь с нами! воскликнула Элейн. У нас там даже есть еще один юрист!

И она назвала имя одного из партнеров самой прибыльной юридической фирмы Нью-Йорка — он был мужем ее двоюродной сестры, — которого Шмидт не любил, хотя не был с ним лично знаком, несмотря на то, что они вместе учились в Гарварде; а также писательскую чету — они оба публиковались у Мэри — и кинопродюсера, о котором Шмидту приходилось слышать. Не знаю, с кем будет Фред, добавила Элейн, но надеюсь, что с Элис. Она такая славная!

Я, наверное, не смогу поехать. Понимаешь, я тут по-всякому заигрывал с родителями Шарлоттиного жениха, и они пригласили меня к себе на Рождество — и не куда-нибудь, а в Вашингтон. Я сказал, что в этом году я еще не готов — и это правда, — и они все: и Шарлотта, и Джон, и родители — плохо воспримут, если я поеду развлекаться в Венецию. Кроме того, не уверен, что мне хочется в Венецию.

Теперь настала очередь Гила быть практичным.

Тогда что ты будешь делать, дружище? спросил он.

Не знаю. Им я сказал, чтобы не вступать в обсуждения, что уеду куда-нибудь, где нет и помина о Рождестве. Беда в том, что я не знаю, где найти такое место. Рождество на носу. Видимо, я просто останусь здесь, а всем скажу, что уехал — ну например, в Киото.

Ничего не выйдет. Они будут ждать, что ты позвонишь, спросят твой номер, а как ты вернешься без киотосских сувениров?

Это уже Элейн выказала свою практичность.

Наверное, ты права.

Киото — не так уж плохо, сказал Гил. Конечно, сейчас там холодно и сыро, и сады не впечатляют. Кроме Сада мхов — тот лучше всего выглядит зимой. Я там снимал несколько сцен в январе. А почему тебе не поехать куда-нибудь на Бали? Будешь жить в роскошном отеле, ходить на пляж — там замечательный отдых.

И все эти пары, наслаждающиеся лучшими годами совместной жизни?

Он прав! сказала Элейн. Это как поехать одному в круиз по Карибскому морю.

Откуда ты знаешь? Ты же никогда не ездила. Как раз в такие круизы люди едут, чтобы найти себе кого-нибудь. И с Бали так же. Туда едет масса одиноких мужиков посмотреть на гологрудых балинезиек. Да и женщины едут. Не только лесбиянки, я имею в виду, а женщины, которым интересно побыть в обществе мужчин, пришедших в нужное настроение.

Нет, ты положительно гадок! Я знаю, что нужно Шмидти. Давай отправим его на наш амазонский остров.

Это что?

Гил, расскажи ты.

Это как раз то место, которое ты ищешь, и я, кажется, могу тебе его устроить. Мы побывали там три или четыре года назад, летом — а это там не лучшее время, — когда была премьера моего фильма в Рио. Помнишь Маришу, это бразильская актриса, которая играла немую, на которой Джексон в конце женится?

Конечно.

Ее семья устроила нам поездку на остров, когда мы пожаловались, что устали и хотим побыть в одиночестве. Это было у нас лучшее путешествие! Из Рио мы долетели до Манауса, зафрахтовали маленький самолетик, который может садиться на крохотные площадки, расчищенные в джунглях острова, торчащего в самой середине Амазонки, где-то в часе лету на запад от Манауса. Сам остров не больше ладони, а река очень широкая. Мне кажется, до берега было мили две — что с той, что с другой стороны. На одном конце острова, рядом с посадочной полосой, стоит деревня кабокло, так зовутся там индейцы смешанных кровей, которые живут более или менее в двадцатом веке. Кабокло промышляют рыболовством и пребывают в очевидной нищете, но в деревне есть пара телевизоров, ну и еще кое-что. На другом конце острова со всех сторон окруженный густыми джунглями стоит гостевой домик. Он принадлежит какой-то бразильской компании, которая размещает здесь визитеров — обычно не больше двух пар. Но если сейчас никто не бронировал, я думаю, ты будешь там один, как были мы. Забавный дом: представь себе восьмиугольное строение, целиком из местного амазонского дерева, такое просторное, стены не доходят ни до крыши, ни до земли; ни одного гвоздя, вообще никаких металлических деталей, кроме сантехники в ванной и на кухне. Слуги-индейцы — безмолвные и двигаются, как учтивые тени. Появляются на глаза, лишь когда тебе что-то нужно, и, кажется, сами знают, когда это — без зова. А какая замечательная еда! Странные плоды, соки, желе, которые, считается, продляют жизнь и делают еще кое-что получше, плоский хлеб, речная рыба. Пару дней мы ели отбивные — да, настоящие рыбные отбивные, из какого-то огромного речного монстра. Просто объедение! Из выпивки там есть пиво и пинья — бразильский ром, убойный, как удар бизоньего копыта. Если надо что-то другое, привози с собой.

Они что, говорят по-английски? Или ты успел добавить к своим достоинствам знание португальского?

А там не надо говорить. Ты ведь не будешь сидеть в доме дни и вечера напролет, читая книжку и слушая голоса обезьян и попугаев. На острове нас встретил гид, который там еще и за дворецкого. Он и говорит кабокло, что надо. Он немец, знаешь, его звали чуть ли не герр Шмидт!

Мой двойник.

Гил, его фамилия была Ланг, и ты никогда не говорил ему «герр»!

А было бы славно, я подумал. Да, его зовут как-то иначе — вроде Оскар Ланг. Биолог из Гамбурга. Он приехал в Манаус сразу после войны — еще студентом. Собирался изучать рыб в Амазонке — он говорил не «изучать», а штудиен. Но пока штудиен, он сам попался на крючок местной красавице, да так и не смог с него слезть. Он с тех пор живет там, выезжал только два раза: на похороны матери, потом отца. На своей индианке он женился. Она стала медсестрой в Манаусе, а он — речным гидом, проводником научных экспедиций и кинодокументалистов. По рыбе он большой специалист.

А груди! Он все время напоминал Гилу, что грудь белых женщин с возрастом опадает — и обязательно смотрел на меня, — а вот у его индианки они до сих пор остались маленькими и крепкими. «Как майн кулак, только красивые, такие красивые и маленькие», — так он говорил.

И это правда. Он нам показывал ее фотографию с голыми сиськами — снимал во дворе их дома в Манаусе — в таком круглом бассейне из голубой пластмассы. Как бы там ни было, у этого Шмидта, то есть Ланга, есть большая удобная лодка с подвесным мотором. А еще у него есть помощник, самый красивый индейский мальчик на свете, он сидит на веслах, когда Ланг едет не в той шлюпке, а в каноэ. А какой у мальчишки острый глаз! Скажет что-то вполголоса и показывает куда-то в непроницаемую листву или в заросли прибрежного тростника, и точно: там та самая птица, на которую мы особенно хотели посмотреть, это про нее мы накануне говорили Лангу. Каждое утро Ланг с мальчишкой возили нас в такие Маленькие экспедиции или на экскурсию в другие, совсем примитивные деревни кабокло на соседнем острове. А однажды — в селение настоящих индейцев, как у Леви-Стросса![27] Пожалуй, это было самое интересное приключение за все время, что мы там были. В деревне царит полное умиротворение: хижины на сваях, женщины что-то трут в деревянных ступах, голые детишки дремлют в пыли под домами, потом приехали мужчины с полными, до краев, лодками рыбы. Женщины встретили лодки на берегу, и рыбаки кидали им рыбу, еще трепыхающуюся. Никто не просил, и мы вообще не поняли, были ли как-то связаны те, кто бросал, с теми, кому бросали. Рыбу просто раздавали как манну небесную. А вечером Ланг повел нас смотреть аллигаторов. Мы плыли у самого берега. Вдруг он зажег фонарик — а там эти горящие красные глазки! Казалось, весь берег закопошился.

А помнишь, как мальчишка поймал одного?

О да, это был номер! Ланг высадил мальчишку на берег, мы оттолкнулись и немного отплыли по течению. Тут мальчишка вроде как свистнул, Ланг включил фонарь, и видим — парень держит аллигатора за морду. Он подобрался к нему сзади. Почему остальные аллигаторы его не сожрали — это выше моего понимания. Осталось для нас загадкой. Ланг показывал нам, как быстро они бегают по суше. Так непостижимо быстро, что жуть берет.

Это все замечательно звучит, но для меня ли это? Ехать одному? Я никогда так пристально не интересовался природой, чтобы выслеживать птиц и все такое.

Там другое! Не то, что сидеть в колючем кусте среди увешанных биноклями натуралистов с раком кожи на носу. С природой там просто: она вокруг, и она всепобеждающе прекрасна. А ты лишь ее часть. Это еще при том, что мы были не в сезон — уже все отцвело, — а ты увидишь удивительные лесные орхидеи, цветы, покрывающие реку, насколько хватает глаз. Но если тебе нужно общество, поехали с нами в Венецию. Мы правда будем рады.

Венеция — никак. А об острове я подумаю.

Только думай быстрее. Ужасно будет, если тебя кто-нибудь опередит.

Фетровые шлепанцы подавали кофе в библиотеке — для одного Шмидта. Блэкмены пили ромашковый чай, усевшись на диване и глядя в камин, такой большой, что в нем целого быка можно жарить. Фетровые шлепанцы, не иначе, подбрасывали дров, пока все обедали: в комнате было так натоплено, что Шмидт, не опасаясь загородить тепло, сова придвинулся спиной к огню.

С кофеином? спросил он.

Да, иначе мы бы тебя предупредили.

Тогда я выпью еще.

Если не сможет заснуть, он просто примет снотворное. Как хорошо, что Гил помнит о его пристрастии к кофе — нужно отплатить ему любезностью и выпить сколько сможешь. Оглядывая полки с аккуратно расставленными книгами, акварель Фэйрфилда Портера[28] — он изобразил Гила в саду возле дома, где тот жил с прежней женой Энн, — предсказуемое, но разумное устройство комнаты и самих Блэкменов, Шмидт пережил приступ умиления. Как бы чужд он ни был этой сцене, не утешительна ли она? Только нельзя давать волю зависти. Привычные боли в плечах и шее и в лодыжке, которую он так часто сворачивал, что теперь в холодную погоду она ныла, не переставая, понемногу затихали. Шмидт посмотрел на серебряный поднос с бутылками на кофейном столике и на коньячные рюмки и уже был готов попросить бренди, как вдруг понял, что хозяева уже несколько минут хранят молчание. Это должно означать, что они считают вечер оконченным.

Чудесная Элейн! сказал Шмидт. Спасибо тебе! Теперь мне, пожалуй, пора в майн шлосс.[29]

Прости меня, Шмидти. Я знаю, что у меня глаза уже закрываются. Это все Гил с его хваленым мерло.

Да ерунда! Блажен, кто накормит старого друга домашней едой, первым за неделю домашним обедом, который не готовил он сам.

Он наклонился, чтобы дать рукам в черной ангоре обнять его, и поцеловал Элейн в щеку. Глядя на нее через стол, и не подумаешь, что у нее шершавая кожа. Строгая диета, слишком много солнца круглый год, недостаточно крема под пудрой и румянами или обычное массовое отмирание клеток? В третий раз за вечер невидимая рука сжала его сердце. Мягкость кожи Мэри восхищала его до самого конца, даже когда жена похудела настолько, что кожа на шее и вокруг рта собралась у нее в складки, как у ребенка, корчащего рожи.

Постой, сказал Гил. Я провожу. Я спать не хочу и вижу, ты не прочь еще выпить. Пропустим по стаканчику у тебя.

Османская луна скрылась. Шмидт ехал быстрее, чем обычно позволял себе на местных дорогах, не выпуская «ягуар» Гила из зеркала заднего вида. Становилось все холоднее. Лужи, которых он не замечал по дороге к Блэкменам, превратились в мерцающие серебром озерца льда. Проезжая перекрестки, Шмидт видел мелькание фар на шоссе 27 — одинокие машины скользили туда-сюда. И больше ничего: к югу от трассы вдоль чистых опрятных дорог стоят пустые дома с выключенными термостатами и включенными сигнализациями. Что мешает ему потратить десять тысяч или чуть больше на Амазонку? Он будет один, но в тепле — и, возможно, не настолько одинок. Приятное времяпрепровождение — дремать над стаканом в спальне или гостиной, если она там есть, зная, что всего в нескольких шагах честные и добрые бронзовокожие люди с глазами, полными космической скорби, уже готовят обед для тебя. Там будут свечи или какая-нибудь лампа на столе. За едой можно будет читать «Каприз Олмейера»[30] или что-нибудь еще из Конрада в бумажном переплете: от сырости там страницы книг, наверное, коробятся, так что ни к чему тащить дорогие издания, им и лонг-айлендской сырости хватает.

Шмидт притормозил перед крутым поворотом и свернул влево, тихонько покатив по гравийной дорожке к своему дому. Показался фасад, и тут Шмидт затормозил так резко, что «ягуар» ткнулся бампером в его «сааб». Как всегда, уходя вечером из дому, Шмидт оставил включенными лампы по бокам от входной двери и прожекторы на крыльце. В их ярком свете Шмидт увидел, что на крыльце сидит на корточках человек, фигура, похожая на подтаявшего снеговика. Голая задница была жирной и необычайно белой. Одна рука у лица — наверное, чтобы заслониться от яркого света. Медленно, цепляясь за одежду, человек выпрямился и, как будто выказывая довольство тем, что сделал, слегка поклонился Шмидтовой машине и тут же испуганной свиньей прыгнул через перила, тенью мелькнул к задней лужайки и пропал за кустами жимолости. Обознаться тут было нельзя — тот самый.

Дать газу, вывернуть руль в объезд Гилова «ягуара» — черт с ней, с травой на лужайке! — и переночевать у Блэкменов или в мотеле?

Но Гил уже шагал к дому, вооружившись фонариком и какой-то палкой. Ну и ладно, раз так. Шмидт заглушил мотор, выбрался из машины, придержавшись за дверцу, и нагнал Гила.

Гил, это ненормальный. Он мне уже попадался. Я с ним не хочу связываться. Давай уедем. Вызовем полицию из твоей машины или из вашего дома.

Мы не можем бросить дом, увидев мародера! Откуда ты знаешь, что он не проник внутрь?

Говорю тебе: он придурок, а не грабитель. Здоровенный противный придурок.

Нормально. Я с ним разберусь.

Гил поднял то, что казалось Шмидту палкой.

Монтировка! Ты тоже рехнулся?

Я всегда вожу ее под сиденьем на всякий случай. Нервы успокаивает. Пошли, Шмидти, проверим двери и окна и, если все в порядке, выпьем, как и собирались. Я тоже не намерен гоняться за этим мужиком вокруг бассейна.

Показалась луна, такая яркая, что в ее свете можно было читать газету. Дом уже прибран к зиме: ни одного сухого листка или сука под ногами, шланги и тачки убраны, зимние рамы на своих местах. Шмидт поглядел на дом чужими глазами и захотел поздравить хозяина и спросить, кто у него в садовниках. Обойдя дом, вернулись к парадному крыльцу. Так и есть — на коврике лежал еще курящийся плод белой задницы.

Убить мало подонка, прошептал Гил.

Меня устроит, если его просто вернут в дурдом. Знаешь, мне стыдно, но я рад, что ты оказался рядом. Проходи в дом и разожги огонь. Бутылка на буфете. А я пока уберу это.

Спустив воду в туалете за кухней, Шмидт вернул снежный скребок в гараж и вымыл руки. Лицо его было зеленоватым, будто его только что рвало. А может, свет в ванной слишком резкий. Надо ввернуть матовую розовую лампочку. Другой вариант — не вворачивать. Пусть уже Джон Райкер позаботится об этом.

Управился, сказал он Гилу. Знаешь, не страшнее собачьего дерьма. Даже можно подумать, что такая работа будит нежные воспоминания: как собирал собачьи какашки с лужайки, пока все завтракали на крыльце. Но на меня отчего-то подействовало иначе.

Это потому, что злоба присуща только людям.

И деградация тоже.

Ты должен мне рассказать, что знаешь про этого мужика. Ведь то, что он вытворяет, не смешно. Но, знаешь, чуть позже. Я поехал с тобой, чтобы поговорить о себе.

Ну это было ясно.

Со мной странная история. Я встречаюсь с девушкой — ей всего двадцать четыре, исполнилось только на прошлой неделе — и не знаю, как мне быть. Это все не просто так. Во-первых, не я это начал. Это ее затея — от неожиданных заигрываний до ежедневного, когда я в Нью-Йорке — секса. Во-вторых, она настоящая красавица. В-третьих, ей ничего от меня не нужно, понимаешь, она делает это не ради роли в телешоу, не ради подарков — бескорыстно. Я даже не могу сводить ее на ужин или на обед! Куда мы можем пойти, нас ведь заметят? В-четвертых, она, возможно, даже умна, во всяком случае, мне с ней не скучно. И в-пятых, сексу невозможно противиться. Дело даже не в том, что она делает, хотя она делает все, а в ее невероятной увлеченности. Когда с ней, сам себе кажусь этаким богом любви, способным на волшебные подвиги. Это все было бы здорово, если б не Элейн. Ты видел, как я ее третировал за обедом. Но это напускное. Я ее люблю. И она меня. Мы хорошо живем.

Знаю.

Брак с хорошей половой жизнью. Мы не перестали. И не раз в месяц по обещанию, как пишут в женских журналах — бывает ли такое вообще, всегда удивлялся, — а каждый день: если мы не слишком утомились и я не пьян, мы кувыркаемся. Кстати, забавно, что моя связь с той девочкой никак не ослабляет мою страсть к Элейн.

Просто, когда вы кувыркаетесь, ты, наверное, о девочке и думаешь.

Ты не прав. Это отвлекает и сбивает с ритма! Думаю, причина куда более здоровая: девочка стимулирует у меня интерес к этому делу. Мои старые мощи чувствуют себя лучше, должно быть, дело именно в этом.

Тогда что не так? Это же просто идиллия. Или она хочет, чтобы ты развелся?

Она говорит — знает, что слишком молодая для меня. Конечно, я сказал ей, что никогда не уйду от Элейн. Я не просто люблю Элейн — мне нравится наша совместная жизнь. Девочка, несомненно, достаточно умна, чтобы это понять.

Может, она тебе не верит. В любом случае, есть, по-моему, такая категория женщин, которых ничего не смущает в том, чтобы жить с мужчиной, который годится в отцы. Особенно если он богатый и знаменитый, как ты. Тому куча примеров.

Ясно. Но обычно они все же постарше моих дочерей и немного чокнутые.

А твоя?

Моя не чокнутая. Я бы сказал, она просто милое сладострастное дитя.

Тогда я снова спрошу, что здесь не так?

Двуличие. В смысле супружеской верности репутация у меня неоднозначная, но я ее не заслуживал. Можно сказать, что я изменял Элейн, лишь когда забывался. Она всегда в моих мыслях, что бы я ни думал и что бы ни делал. Если бы я только мог привести мою девочку в дом второй женой!

Элейн это могло бы понравиться.

Да она бы взбесилась. А Лилли? А Нина с Лайзой? Знаешь, эти две без ума от Элейн. Против меня сразу выстроится мощный фронт.

Ну да, линия Мажино.[31] Тогда, может быть, единственный выход — это прекратить? Если она у тебя такая умница, то все поймет — объяснись с ней. Можешь даже познакомить ее с кем-нибудь более подходящим. Вроде меня, только помоложе!

Но я не хочу прекращать! Это все равно что растоптать клумбу! Если бы не замечать этой двойственности, но я не могу! А в остальном со мной случилось настоящее чудо. Я будто заново родился: за какие-то качества, которых и не знал, мною восхищается, меня хочет женщина, которая просто ангельски прекрасна, но притом реальна! Ты ведь знаешь, как у меня обычно. Я важный человек и много о себе понимаю, все дни разрезаны на кусочки по тридцать минут для встреч с другими важным персонами, уик-энды — все здесь или на Побережье, отпуска Элейн планирует за много месяцев — как этот рождественский вояж с нашими обычными идиотами; в промежутках — покупательские оргии, оплата счетов, а каждые полтора года или около того — обязательная истерия в связи с новым фильмом, который, и так понятно, будет вполне себе ничего. Думаешь, легко взять и выбросить эту новую радость из моей жизни? Может ли такой опыт, совершенно не отравленный моим вечным «я», когда-нибудь повториться?

Ага, видения ушедшей юности?

А это особая статья. Долго ли я смогу поддерживать такой ритм, то есть физически? И что будет, когда я устану?

Ну сколько-то ты протянешь, особенно, если не всегда будешь в Нью-Йорке. А кстати, ты ревнуешь ее? То есть тебе не все равно, один ли ты у нее?

Не смею на это претендовать. Она задала мне однажды почти тот же вопрос, хочу ли я, чтобы она была мне верна. Я сказал, что это было бы несправедливо, поскольку я ей не верен. Это ее так потрясло — пришлось объяснить, что я имел в виду только Элейн.

Шмидт не нашелся, как реагировать на такое признание, и задумался. Через миг молчание нарушил Гил.

Ну так а что с тем мужиком? Ты собираешься звонить в полицию?

Может, завтра. Слишком устал. Куда спешить? Он сейчас может быть где угодно, включая, например, мой задний двор. Рассказать мне про него особо нечего. Я встретил его — если это можно так назвать — в автобусе. Он сел рядом со мной и вонял. Дотронуться до него я бы, наверное, не смог. Думаю, он заметил мое отвращение и взялся меня терроризировать. Не вхожу в подробности, но и так понятно. Я видел его еще раз, через окно из «О’Генри», и пережил такой же ужас. И как понимать сегодняшнее? Совпадение? Он искал дом с незапертой дверью, его привлек мой, и на крыльцо мне он нагадил от досады? А может, он преследует меня, потому что знает, что я его боюсь? В любом случае, не нравится мне все это.

И мне не нравится. Дай мне знать, что решишь предпринять.

После ухода Гила Шмидт налил себе большой стакан бренди. Уже не в первый раз, выслушивая горести своих друзей, он думал, как было бы хорошо, если бы его жизнь омрачали только подобные беды. С другой стороны, появление того человека — это уже не чья-нибудь, а его, Шмидта, головная боль. Стыд и бессилие! Надо ли позвонить в полицию и призвать сержанта Смита избавить его от бродяги, испражняющегося под дверью? Или более достойно взять монтировку, как Гил, или топорище, которое есть в доме, и, когда тот псих начнет снова откалывать свои штуки, вышибить ему мозги? Нет, не хватит духу: загадочный бродяга деморализовал его; тот же эффект, который Шмидту никогда не приходилось наблюдать, производит на кролика взгляд удава. Убить двух зайцев — было в этом выражении что-то порочное, но бренди уже не позволяло понять что. И ладно: на острове посреди Амазонки он спокойно скроется и от бродяги, и от натужного рождественского веселья.

 

[24]«Черная стража» — название 42-го Королевского пехотного шотландского полка, сформированного в 1739 г.

[25]Хуан Mиро (1893–1983) — испанский художник-абстракционист и сюрреалист.

[26]Быт. 37:3.

[27]Клод Леви-Стросс (р. 1908) — французский ученый, этнограф, социолог и культуролог.

[28]Фэйрфилд Портер (1907–1975) — американский художник и художественный критик.

[29]Schloss (нем.) — дворец.

[30]Роман (1895) английского писателя Джозефа Конрада (Юзефа Коженёвского, 1857–1924).

[31]Система укреплений, возведенных французами на границе с Германией протяженностью около 400 км. Строительство началось в 1925 г. и продолжалось более 10 лет. Названа в честь французского военного министра Андре Мажино (1877–1932). Считавшаяся неприступной линия укреплений была прорвана немцами в 1940 г.

Оглавление