XV

Жители Куога, который недвижимость в бухте делала в глазах многих коллег и клиентов Шмидта одним из самых привлекательных мест на побережье, проникновению евреев сопротивлялись героически и вполне победоносно. Тем не менее к этому городку и всем его обитателям, не деля их на местных и приезжающих на лето и по выходным дачников, Шмидт чувствовал затаенную неприязнь.

Во-первых, в Шмидтовой географии городки западной части лонг-айлендского округа Саффолк населяют одни никчемные алчные торгаши, самые ушлые из которых живут перепродажей тех самых домов, что портят Шмидту вид, а кто помельче — продают машины и страховки. Этой части округа, по мнению Шмидта, принадлежал — независимо от его географического положения — и Куог. Жители восточной половины Саффолка стояли в Шмидтовой иерархии живых существ выше, поскольку добывали хлеб более достойным образом: кто не принадлежал грубой, но благородной и опасной профессии рыбака, тот постригал лужайки, обслуживал канализационные коллекторы или выращивал овощи. Но отвращение к Брайану не было связано с тем, что парень родился в Куоге. Брайан — скользкий тип, имел доступ к телу Кэрри и тем был гадок Шмидту. Были ли домогательства Брайана нежеланны для Кэрри и в какой степени, этого Шмидт предпочитал пока не выяснять.

Присутствие тех партнеров и клиентов, что имели здесь дома, ничуть не облагораживало образ Куога. Хотя это были те самые знакомые, которых Джон Райкер вменил Шмидту в вину, открывая Шарлотте глаза на отца-антисемита, Шмидт не чувствовал себя с ними легко. На его вкус, они были слишком общительны и слишком подвержены стадному чувству, увлеченно планировали совместное веселье, зная, что здорово развлекутся в компании друг друга, а потом в мельчайших деталях, демонстрируя абсолютную память, вспоминали, как восхитительно все было, несмотря на то, что Джимбо сломал коленную чашечку, свалившись с лестницы на Площади Испании, а врачи так и не смогли вылечить Мэри Джейн от дизентерии, которую она подхватила в Канкуне. Любовь к людям, как известно, не отличает Альберта Шмидта. Кроме того, и Мэри с трудом терпела этих персонажей, которые раздражали ее полным непониманием ее образа жизни, а жены их, чье существование замыкалось в воспитании детей и благотворительности, наводили на нее тоску и беспокойство.

Словом, когда Шмидт развернул многократно сложенное многословное приглашение на тридцатилетнюю годовщину свадьбы Уокеров, празднование которой состоится в их загородном доме в Куоге во вторую субботу мая, его первым побуждением было отказаться. Приглашение доставили на офисный адрес; письма с соболезнованиями Шмидт, насколько он помнил, от Уокеров не получал: что прошло, то прошло, да и никогда они не были особенно близкими друзьями. А ведь среди гостей будут и другие люди из этой же неудобной категории бывших друзей. Пары, с которыми Шмидт подружился в университете, те, с которыми они с Мэри регулярно обедали в последующие годы, а также обломки распавшихся браков. И трудно было угадать, кого из тех бывших супругов выбросило на берег, а кто под новым парусом уплыл в другие моря, — красота и обаяние нередко определяют характер, и более привлекательный из двоих находит новую судьбу.

Все эти дружбы родились и цвели давным-давно, когда большинство из этих людей жило в верхнем Вест-сайде или между Вашингтон-сквер и Грамерси-парком. В те времена солидные фирмы, в которых все они работали, платили молодым юристам какие-то жалкие крохи, но притом старшие партнеры, предполагая, что у каждого человека есть небольшой доверительный фонд, позволяющий делать необходимые траты, всерьез ждали от своих сотрудников, что они сами и жены их будут, как Папочка и Мамочка, шикарно одеваться и во всем Папочке и Мамочке подражать. И молодые справлялись — это умение было их племенной чертой, такой же, как умение ходить под парусом. Бывало, двое юристов-гарвардцев, однокурсников или с небольшой, в год-другой, разницей в возрасте, сообща арендовали для своих семей — крепких, красивых и благополучных — большой дом на море, где-нибудь в Амагансетте или к северу от шоссе в Уотер-Милл, и приглашали одиночек вроде Шмидта отдохнуть на выходных: выпить джину, погрызть вареной кукурузы, полюбоваться резвящимися в волнах детьми — здоровыми, светлокудрыми, прелестными, как с картинки. Вот в один из таких выходных у Уокеров Шмидт, приглашенный Тедом, и очаровал его жену, филадельфийскую тростиночку Мими, подав ей целого лосося и украсив его аппетитным желтым майонезом, который сам приготовил по вдохновению, взбив в чашке яичные желтки с ореховым маслом, чем вызвал многочисленные комментарии, суть которых сводилась к тому, что любой другой на месте Шмидти взял бы и протянул руку за банкой «Хеллманса».

Чего ради он поедет к ним на вечер? Разве они ему теперь интересны? А он им? Не возьмешься же в самом деле за стаканом вина или за тарелкой холодной телятины объяснять, в какие игры жизнь играла с Уокерами и со Шмидтом с тех пор, как развела их — вскоре после того, как Шмидт женился на Мэри. А прочие из тех! Половину непросто будет даже узнать: потребуется моментально восстановить в воображении былой цвет волос, если не сами волосы, замазать ямы, оставленные на коже удалением мелких опухолей, отсечь животы и зады. Тем не менее, погрузившись после завтрака в чтение приглашения, настоящей истории рода, размеченной на всех этапах восклицательными знаками и проиллюстрированной фотографиями Уокеров и их детей в разном возрасте, Шмидт ощутил острое любопытство. Жизнь Теда и Мими казалась такой безоблачной и очаровательно простой историей. Какой она была? И как им это удалось? Он должен это выяснить. Итак, он отправляется в социологическую экспедицию, которую ему было бы не так-то просто предпринять, если бы Кэрри уступила неблагоразумным просьбам бросить работу и поселиться у него. Там будет фуршет, так что уехать он сможет в любой момент, никто по нему не заскучает.

Проехав тридцать с чем-то миль и оказавшись в доме Теда и Мими, Шмидт едва не расхохотался над своими недавними сомнениями и над своим любопытством — так просто все оказалось, — да помешала нахлынувшая зависть. Дом у Теда Уокера был почти такой же, как у Шмидта. Та же облицовка темной рейкой, остекленный портик у входа, небесно-голубые ставни на окнах, старые деревья вокруг. За домом на аккуратной лужайке оркестр играл орлеанский джаз. Милые ребята из местных раздавали гостям напитки, канапе и другие стильные закуски пожилым гостям, большинство из которых Шмидт все же узнал и без подписей, и молодым, выкроенным из тех же материй, что и самые представительные сотрудники сегодняшнего «Вуда и Кинга» и, конечно, столь же благополучным. Наверное, друзья младших Уокеров, банкира и юриста. Шатра не было. В доме, наверное, хватит места, чтобы разместить всю эту кучу народу, да и все равно вечером уже слишком свежо — если, конечно, не поставить под шатром обогреватели. На свадьбу Шарлотты Шмидт хотел установить большой шатер рядом с задним крыльцом, чтобы люди свободно текли через него. Это первое отличие. А второе — Шмидту не повезло. Простое невезение: сначала Мэри, а потом вся эта кошмарная история с Шарлоттой. Если бы не досадная полоса неудач, у него все было бы не хуже. Денег у него ничуть не меньше, чем у Теда. Шмидт закатил бы роскошный праздник, а уж с Мэри они устроили бы такое даже со связанными за спиной руками. Нужно только придумать, что праздновать. Хотя подожди-ка, ведь можно задать пир для Кэрри, представить ее обществу! Брайан будет парковать машины приезжающих гостей, а в баре, раскрашенный под негра, — псих, если, конечно, удастся его найти и отмыть. В том, что он видит здесь, нет решительно никакой загадки. Обычная вечеринка с фуршетом в доме немолодых супругов, чьи жизни еще не полетели под откос. Их время еще придет.

При его полном равнодушии к делам Уокеров и бывших приятелей из «Вуда и Кинга», мелькавших среди гостей, Шмидта почему-то угнетало, что люди, с которыми он некогда был близко знаком и не виделся целую вечность, не проявляют к нему никакого интереса. Тот же Тед — безукоризненно вежливый и доброжелательный, он сбежал от Шмидта, озвучив дежурный текст хлопотливого хозяина: Никуда не уходи, я сейчас вернусь! — но не позаботившись представить его кому-нибудь, с кем можно поговорить. Всеми покинутый Шмидт бродил туда-сюда по лужайке, подходил то к одним, то к другим, влезал в разговоры, задавал вопросы, прекрасно понимая, насколько неинтересны они ему самому и тому, к кому он цепляется. Досадуя оттого, что другие встревают в разговор, который он начал лишь затем, чтобы почувствовать себя лишним, Шмидт пил больше обычного, быстрее опустошал стакан и надеялся, что его частые появления у бара сделают его фланирование по лужайке не таким демонстративным. Его окликнул хорошо знакомый голос. Голос из «Вуда и Кинга». Партнер Лью Бреннер. Вот те раз, не обрушились ли стены Иерихона?

Рад тебя видеть, Лью, сказал Шмидт. Что ты тут делаешь?

То же, что и ты, полагаю. Веселюсь. По-моему, прекрасный повод!

Я к тому, что не думал, будто ты знаком с Уокерами.

Мы уже много лет дружим. Вообще-то мы с Тиной каждую неделю играем с ними в теннис пара на пару, если все в городе. А то кто-нибудь, знаешь же, обязательно в разъездах.

За спиной Шмидта! Уж это слишком!

Это мило, Лью! Ну а что там, в конторе?

Нормально, выбираемся из ямы. Доходы по девяносто второму году должны быть на уровне прошлого. Не бог весть что, но это лучше, чем в девяносто первом! Партнеры ходят кругами и говорят, что готовы убить, только бы заполучить какую-нибудь сделку. Я-то, конечно, и тогда не жаловался, и сейчас пожаловаться не могу: по международным сделкам не бывает спадов. И этот твой Джон Райкер, и остальная банкротская шайка проворачивают большие дела.

Вот и славно, Лью. И Джон молодец. Я ведь теперь не знаю, как дела в «Вуде и Кинге».

Сам виноват. Надо заходить, бывать на корпоративных обедах. Люди по тебе скучают.

Невероятно! Скажи, Лью, тебе здесь весело? Тебе хорошо на таких сборищах?

О чем ты? Конечно, мне здесь нравится.

Да это я вижу. Я спрашиваю о том, как тебе это удается? Что ты делаешь, чтобы получать от этого удовольствие?

Сегодня случай особый. Мы любим Теда и Мими, и детей. Но если в общем… Не знаю. На таких вечерах обычно немного выпиваешь, болтаешь с кем-нибудь да подыскиваешь клиентов. Так? Я не отношусь к этому серьезно.

Пожалуй, ты прав, Лью. Но меня это все почему-то всегда оглоушивает.

Не хочешь пойти поздороваться с Тиной?

Через минуту. Я сначала поздороваюсь с Мими. Ты хороший человек, Лью. Жаль, что за все эти годы мы с тобой не сошлись поближе.

Никогда не поздно!

Хотя был уже двенадцатый час, Шмидт уходил одним из первых. Оркестр перебрался в дом, откуда доносились звуки «Женщины из Сент-Луиса». В высоких окнах пожилые затанцевали в стиле пятидесятых: дамы прилипли к кавалерам. Ну что же, он будет дома раньше Кэрри.

Выехав на автостраду, Шмидт увидел, что туман сгустился. Но это его не беспокоило. Мой «сааб» — моя крепость. Шмидт включил противотуманные огни, поймал глазами свеженарисованную осевую линию и вдавил педаль газа. По радио шла дискуссия о расовой ненависти и насилии: лос-анджелесские полицейские избили Родни Кинга, в ответ черные избили Реджинальда Денни.[58] Шмидт видел обоих по телевизору. Никто не задал главного вопроса: как может статься, что человека не мутит, когда он слышит, как его дубина лупит по голове, плечам и спине другого человека? Почему он не чувствует этих ударов на собственном корчащемся теле, почему не остановится? Может быть, это прилив адреналина? Шмидту было ясно, что сам он страдает от недостатка адреналина. Иначе почему он до сих пор не напустил на психа сержанта Смита с доброй дубинкой? Именно потому, что сам он не сержант Шмидт. Как смешно! А между тем тот человек кружит где-то рядом. Чокнутый тут, чокнутый там. Вполне возможно, что он ночует в домике для гостей. А что, может, и так. А Кэрри его украдкой подкармливает.

Едва представилась возможность, Шмидт свернул на 27-е шоссе и, не проехав и полумили, понял, что сделал ошибку. Ладно бы туман, но теперь ему приходится ехать словно бы сквозь облако. Как быть? Вернуться на трассу — не так просто, да и в конце концов все равно придется выезжать к берегу. К черту! Он наизусть помнит каждый поворот этой дороги. Других машин он не встретит, можно быть спокойным. Прения знатоков человеческой природы стали действовать Шмидту на нервы. Он покрутил колесико настройки, пытаясь поймать джаз. Никакого джаза — только разговоры или кантри. К черту радио! Он и сам себе споет. На всех парах вперед под L’amour est enfant de Boheme.[59]Нет-нет, не мычать! Слова, пожалуйста! Toreador, toreador, l’amour, l’amour t’attend.[60]Подходящая песня! Он даже не в облаке — его черный кабриолет попал в громадную, бесконечную бутылку молока. Возбуждение нарастало. Не то Шмидт, как конь, почуял родное стойло, не то адреналин в кои-то веки закипел в крови. Он был почти в конце первого прямого участка трассы и кожей чувствовал приближение поворота, за которым будет новая прямая, а там уже Оушен-авеню. Плевое дело. Вот сейчас уже показался бы поворот к дому — если бы хоть что-то было видно. Оперный репертуар у Шмидта был небогатый. Он запел из Моцарта, арию Дон-Жуана: Vivan lefemine! Viva il buon vino! Sostegno e gloria d’umanita![61]Да, вино у Уокеров неплохое. А что до Кэрри — brava![62] И он пел бы так до самого дома, но вдруг грохот взрывает машину — будто все ударные в оркестре разом впали в буйство, — и неодолимая сила бросает Шмидта вперед на ремень безопасности так, что боль обжигает плечо, и Шмидт, выворачивая шею, пытался увидеть, чего хочет эта огромная белая рыба, что плавно проплывает над капотом «сааба» и вплотную приближает свое лицо к лицу Шмидта с той стороны ветрового стекла. Ну конечно — псих! И хотя Шмидт уже не поет, музыка не остановилась. Два устрашающе медленных такта и еще более пугающая пауза, и тут же во всю мощь все струнные ударили в унисон, а с ними — медь. «Тема Судьбы»!

Все шторы в спальне раздвинуты, и в открытые окна течет послеполуденный свет и воздух, пропитанный запахом сирени. Сирень всюду — белая и бархатно-фиолетовая — в разнокалиберных вазах, расставленных на двойном комоде, некогда уставленном фотографиями Мэри и Шарлотты, на длинном чиппендейловском столе в простенке между окон, на складном столике в дальнем углу комнаты. Поскольку прогуляться по саду, пока сирень цветет, Шмидту не удастся, он велел Брайану срезать ветки и приносить в комнату, чтобы можно было любоваться ими и вдыхать их запах. Брайан принес обед, потом унес посуду, оставив Шмидту недопитую за едой бутылку «Гевюрцтраминера» и стакан. Шмидт попивал вино маленькими глотками, и оно постепенно туманило голову. Его состояние — вполне подходящее извинение дневному пьянству. Как говорит Брайан, «раз вы никуда не собираетесь, можете доставить себе удовольствие».

Едва Шмидт вспомнил эти слова, Брайан спросил: Альберт, не хотите посмотреть фильм? Я привез то, что вы хотели. «Леди исчезает» и «Как выйти замуж за миллионера».[63]

Шмидт не хотел. Как не хотел ни читать, ни чтобы кто-нибудь почитал ему. Он хотел думать свои думы и пить вино, покуда не соскользнет в дрему, а там придет с работы Кэрри, примет душ; он услышит, как она плещется и напевает, потому что она специально оставит дверь открытой, и придет к нему в постель, свежая и слегка влажная, как африканская Венера, только что родившаяся из морской пены. Сломанные ребра и плечо нисколько не мешают их удовольствиям. Пока он дожидается Кэрри, выписанное хирургом болеутоляющее — приходится в оба смотреть за Брайаном, чтобы не запускал туда руку, — навевает Шмидту удивительные сны. Если раздавать такие таблетки за деньги, в два счета озолотишься.

Брайан принес трубочку с прозрачным шаром на конце, в котором, если подуть, танцуют маленькие голубые мячики. Дважды в час по пять минут Шмидт должен как следует дуть в эту трубку: ярмарочное развлечение должно предохранить левое легкое от нового коллапса. Легкое спадалось уже дважды: первый раз в Саутхэмптонской больнице, второй — уже дома, на попечении Брайана и к его к ужасу. Просто поразительно, насколько серьезно этот парень все воспринимает. Кажется, никогда Шмидт не был таким чистым, как теперь, когда его моет Брайан. Его жуткие пальцы умеют прикасаться деликатно. Может, он представляет себе Шмидта поломанной мебелью? Например, викторианским креслом-качалкой, которое купила на домашней распродаже и попросила починить хозяйка одной из доверенных присмотру Брайана дач. А может, Брайан «вылизывает» его, как машину? Шмидт решил, что, пожалуй, слишком плохо думал об этом парне, подозревая, что он может позариться на «перкодан». В других обстоятельствах — да, но грабить своего пациента он не станет. Это уже совсем другое дело. Когда в больнице Кэрри заверяла его, что Брайан будет полезнее любой сиделки и прекрасно позаботится о Шмидте, когда тот вернется домой, Шмидт первым делом подумал, что, пожалуй, сам того не желая, развил в ней способность к черному юмору. Брайан? ответил он. А почему тогда не бродяга? Ради тебя он восстанет из мертвых! От такой шутки она расплакалась, и Шмидт поспешил взять ее за руку и пообещал, что он возьмет, возьмет Брайана. Но Кэрри оказалась совершенно права. Парень может сделать великолепную карьеру в каком-нибудь гериатрическом центре — по данным «Нью-Йорк Тайме», у этого бизнеса практически неограниченные перспективы развития. Он пришел поговорить об условиях, пока Кэрри была на работе. Шмидт лежал один.

Альберт, сказал Брайан, я вам очень признателен. Я знаю, что не очень-то вам по нраву. Обещаю, что буду делать все как следует. Вот увидите.

Да, конечно.

Мне кажется, я многому могу у вас научиться, Альберт. Это как будто я снова вернулся в школу!

Да ну!

Я не шучу. Если вы позволите мне остаться в доме и после того, как поправитесь, я буду заниматься домом только за комнату. Я буду чинить все, что сломается, и делать, что захотите, в саду, на что не хватит времени у Джима Богарта. Если хотите, я останусь в комнате при кухне.

Ага! Шмидту и невдомек было, что он нанимает себе домашнего санитара. Довольно неожиданная замена Коринн в той комнате. С другой стороны, что Брайан ни собирался бы делать с Кэрри, он спокойно может делать это не только ночью, но и днем — пожалуй, днем это будет даже проще, поскольку ночью, как надеялся Шмидт, Кэрри будет занята другим в постели Шмидта.

Оставайся в комнате при кухне, пока я не поправлюсь, если я вообще поправлюсь! А там посмотрим. Я не могу заглядывать так далеко в будущее.

Шмидт уже начал уставать и подумывал, не позвонить ли дежурной сестре.

Знаете, Альберт, у нас с Кэрри больше ничего нет. Вы победили.

Шмидт несмело улыбнулся. Какая-то ловушка?

Я ведь сразу все понял, еще до того, как она переехала к вам. И это правильно. Мы-то с ней были просто ради секса. Я для нее ничего не значу. А на вас она крепко запала!

Может, так оно и было, может, так и будет, ответил Шмидт. Посмотрим. Поговорим об этом, когда Кэрри будет здесь.

Днем раньше этого разговора, перед тем как легкое Шмидта спалось, панически перепугав милую практикантку, которой никак не удавалось — был воскресный вечер — разыскать хирурга, Шмидта навестили Шарлотта с Джоном. Когда Шмидт спросил, из Нью-Йорка ли они приехали к нему, те ответили, что ночевали в доме. Пересчитывали серебряные ложки, подумал Шмидт. Как только он вышел из реанимации, они звонили, сначала говорила Шарлотта, потом Джон. Джон немедленно продемонстрировал, что работа в первоклассной нью-йоркской правовой фирме сделала его человеком, полезным в любых обстоятельствах.

Бродяга, которого ты сшиб, к приезду полиции и «скорой» уже умер. К счастью, вскрытие показало, что он здорово накачался. К тому же след протектора показывает, что ты ехал по своей полосе и с нормальной скоростью. Я поговорил с Винсом (один из старших партнеров «Вуда и Кинга», работавших по судам, в прошлом был прокурором), он не думает, что тебя в чем-нибудь могут обвинить. Но чтобы подстраховаться, мы наняли парня по имени Шонесси из Риверхеда. У него есть свои рычаги в суде.

Интересно, что же было в моей крови, думал в эту минуту Шмидт, могло ли так случиться, что мне не сделали анализ?

Рената звонила врачу, он сказал, что все будет отлично. Ушибов и разрывов нет. Мы приедем навестить тебя в воскресенье.

И приехали, точно вовремя. Ни цветов, ни чего другого, отметил Шмидт, чего баловать-то? А может, в своей семье такие сентиментальные жесты и не положены. С удовольствием он отметил, что кожа Шарлотты так и светится. Как же она хороша! Шмидт тут же сказал ей это и добавил, что с годами она все больше походит на свою двоюродную бабку, англо-ирландскую красавицу Марту. Не иначе, слово «англо-ирландский»[64] с его религиозным значением (если Шарлотта знала его!) оказалось некстати. Дочь сразу перешла к делу.

Пап, «сааб» убит полностью. Если у тебя не заберут права, придется тебе, наверное, ездить на маминой машине. А вот «фольксваген», он еще мой? Если так, то мы оставим машину из «Эйвиса»[65] здесь и вернемся в Нью-Йорк на «фольке».

Я его тебе подарил. На мое имя он записан только из-за страховки. Ты же знаешь.

Отлично, значит, договорились. Папа, а что в нашем доме делает эта мексиканская девчонка? И что она делает в вашей с мамой спальне?

Твою мать! Как же он забыл? Но рано или поздно это должно было открыться.

Ты имеешь в виду Кэрри? Она там спит.

С тобой!

Да. Когда я там.

Пап, и долго это у вас? Она ведь, наверное, младше меня.

Она младше. Забыл, как тут говорится? Роман зимы и весны, кажется. Или весны с зимой?

Знаешь, мы не думаем, что это смешно. Эта девушка будто из гангстерского фильма.

Возможно. Я думаю, на такие роли отыскивают самых красивых девочек.

Тут в разговор вступил зять-адвокат.

Она обдерет тебя как липку, Шмидти. Ты имеешь полное право жить, как хочешь, и поступать по своему усмотрению, но ты должен быть защищен. Я поговорю с Диком Мёрфи. Пусть предложит какой-нибудь способ не дать ей завладеть твоими деньгами.

Думаю, я и сам способен поговорить с Диком, если возникнет необходимость. Кстати, Кэрри много работает — она официантка — и откладывает деньги. И не проявляет никакого интереса к моим.

Кто-нибудь поможет ей ими заинтересоваться, дай только срок! внесла свою лепту и Шарлотта. Как бы там ни было, я не хочу ее видеть на своей свадьбе. Надеюсь, ты не собирался ее привести?

Боже правый, Шарлотта! А ты, оказывается, старомодна. Значит, ты планируешь половинную дискриминацию: иудеи приветствуются, а цветным хода нет? Очень мило! Джон, ты проверял, как это соотносится с принятой в нашей фирме политикой равных возможностей?

В таком случае ты вычеркнут из списков! Не смей так говорить!

Не повышай голоса, Джон. Я тебе еще тогда объяснил, когда ты только начинал работать, что это дурной тон и проявление неуверенности в себе.

Вскоре после этого Шарлотта с Джоном ушли, а Шмидт почувствовал, что не может как следует вздохнуть.

Не надо строить планов. Глубокая мудрость, но — и сам Шмидт признавал это первым — не в любой ситуации она годится. До того, как решилась проблема с психом, Шмидт собирался позвонить своему бывшему партнеру Мёрфи (которого в мыслях неизменно именовал «этот клоун Мёрфи») и спросить, сможет ли он уклониться от налога на дарение, если вместо того, чтобы дать Кэрри денег, он сам заплатит за ее обучение в саутхэмптонском колледже и сделает за нее другие необходимые траты. Зачем отдавать правительству, которое пустит твои деньги на ветер: на космическую программу и превращение Афганистана в страну западных ценностей больше того, что ты безусловно должен. И как бы между прочим он собирался спросить, какие законы применяются при рассмотрении дел о назначении алиментов гражданским женам. Но после того, как этот клоун Райкер — еще один клоун! — открыл рот, Шмидт понял, что не унизится до такого — обстоятельства изменились.

Он потянулся к тумбочке за почтой, но боль удержала его.

Альберт, вам что-то нужно? Вам нельзя так двигаться.

Да, подай, пожалуйста, тот толстый конверт и мои очки.

Шмидт перечитывал бумаги в третий раз. Адвокаты мачехи извещают его, что Бонни скоропостижно скончалась, умерла во сне, предположительно от сердечного приступа. Все свое имущество она завещала Шмидту, в том числе и то, что передал ей при посредничестве Шмидтова отца ее первый муж. Вот и приложенное завещание, сформулировано предельно ясно. И письмо от Бонни.

Дорогой Шмидти, — читал он строки, написанные всегда умилявшим его старательным почерком, — когда твой отец завещал мне все свое имущество, мне было неловко: ведь и бедняга Созон оставил мне более чем достаточно. Я сказала твоему отцу свое мнение, но он захотел поступить так. Он сказал, что ему было со мной хорошо — бог свидетель, я старалась, и он был такой милый человек, такой мягкий! Он сказал, что я могу оставить это все тебе в завещании — если не передумаю и ты будешь хорошо себя вести. Ты был добр ко мне в тот тяжелый момент и ничем не показал, что разочарован. Так что теперь я делаю, что должна. Я оставляю тебе также и то, что лежит в фонде Созона. Твой отец так все устроил, что я могу передать фонд, кому захочу, он сказал, что так будет проще с налогами. Сыновья Созона и так получили сполна и даже больше, и они всегда плохо ко мне относились.

Возможно, при моем образе жизни я проживу еще лет пятьдесят, но если я умру, трать эти деньги в свое удовольствие и закажи себе побольше костюмов у того портного, что шил твоему бедному отцу. Они тебе так нравились! Эти замечательные люди из Бостона, которых твой отец нанял распоряжаться его деньгами, замечательно поработали! Поверь мне!

Письмо было датировано Рождеством 1990 года. На то Рождество Шмидт, как обычно, послал ей открытку с добрыми пожеланиями, и она, как обычно, ответила. Очевидно, она не поставила Шмидту в вину, что на следующее Рождество он не прислал открытки: он писал ей про Мэри, и Бонни знала, что у него неблагополучно.

Брайан, сказал Шмидт, у меня такое чувство, что, когда я поправлюсь, мне понадобится кто-нибудь, кто сможет присматривать за большим домом во Флориде, в Уэст-Палм-Бич. Там много работы. Почти все нужно будет чинить или менять. Трудная задача и займет много времени. Как ты думаешь, ты бы справился?

 

[58]Заснятое на видео избиение чернокожего водителя Родни Кинга белыми полицейскими в марте 1991 г. послужило причиной крупнейших в истории США расовых волнений в Лос-Анджелесе. Реджинальд Денни — белый водитель грузовика, избитый и изувеченный во время лос-анджелесских волнений чернокожими хулиганами.

[59]«Любовь — дитя богемы» (um.) — строка из арии Кармен в одноименной опере Жоржа Визе (1838–1875).

[60]«Тореадор, любовь ждет тебя» (um.) — куплеты Эскамильо из оперы «Кармен».

[61]«Да здравствуют женщины, да здравствует доброе вино — они опора и слава человечества» (um.) — строка из арии Дон Жуана в опере Моцарта «Дон Жуан».

[62]Зд.: молодец (um.).

[63]«Леди исчезает» (1938) — фильм Альфреда Хичкока. «Как выйти замуж за миллионера» (1953) — романтическая комедия Жана Негулеску с участием Мэрилин Монро и Лорен Баколл.

[64]Англо-ирландская (иначе Высокая) — протестантская церковь Северной Ирландии.

[65]Фирма по прокату автомобилей.

Оглавление