Эдвард Фредерик Бенсон

Edward Frederick Benson, 1867–1940

Автор бесчисленных рассказов ужасов, один из самых изощренных, разнообразных и искусных писателей в этом жанре. В его коллекции — и характерная, «вкусная» атмосфера, и превосходные пейзажи, и изобретательные сюжеты, и научные рассуждения о природе сверхъестественного. Сборники рассказов ужасов представляют собой наиболее ценную часть наследия этого писателя — автора романов, эссе, биографий.

Эдвард Ф. Бенсон, средний из трех братьев-писателей, вырос в семье архиепископа Кентерберийского Эдварда Уайта Бенсона. Обучаясь в Кембридже, увлекался классической филологией и археологией, в 1892–1895 гг. учился и работал в Британской школе археологии в Афинах, затем участвовал в раскопках в Египте.

Первое беллетристическое произведение Э. Ф. Бенсона, роман о нравах общества «Додо» (1893), имело шумный успех, в немалой степени благодаря тому, что в персонажах легко обнаруживалось сходство с некоторыми реальными лицами. В 1890-х и начале 1900-х гг. писал прозу развлекательного характера, позднее обратился к жанру биографии. Известно несколько его мистических романов («Судебные отчеты», 1895; «Образ в песке», 1905; «Ангел горести», 1906 и др.), но наибольший интерес представляют рассказы Бенсона, вошедшие в сборники «Комната в башне» (1912), «Видимое и невидимое» (1923), «Рассказы о призраках» (1928) и «Новые рассказы о призраках» (1934).

Рассказ «У могилы Абдула Али» взят из сборника «Комната в башне и другие истории» (The Room in the Tower, and Other Stories, 1912).

У МОГИЛЫ АБДУЛА АЛИ. (Пер. С. Сухарева)

Луксор,[74] как почти единодушно признают там побывавшие, обладает особым очарованием и притягивает к себе путешественников многими соблазнами, главными из которых они сочтут, несомненно, великолепный отель с бильярдной и садом, достойным богов, с неограниченным количеством постояльцев, а кроме того, еженедельные (как минимум) танцы на борту туристического парохода, охоту на перепелок, климат Авалона[75] и — для любителей археологии — невообразимо древние памятники. Однако для лиц другого склада (по правде говоря, немногочисленных, хотя и чуть ли не фанатически убежденных в собственной правоверности) очарование Луксора, словно некая спящая красавица, пробуждается только в ту пору, когда упомянутым выше соблазнам приходит конец: отель пуст, а маркер[76] отправился «на долгий отдых» в Каир; когда прореженные перепелки и редеющие туристы устремились на север, и Долина Царей,[77] жертва тропического солнца, превращается в раскаленную жаровню, через которую ни один смертный не отважится по доброй воле совершить в дневное время вояж, даже если сама царица Хатшепсут[78] оповестит его о своей готовности дать ему аудиенцию на террасах храма в Дейр-эль-Бахри. И однако мысль о том, что названные немногочисленные фанатики, быть может, не совсем заблуждаются, ибо во всем прочем суждений придерживаются взвешенных, побудила меня подвергнуть их взгляды проверке на собственном опыте, вследствие чего года два назад начало июня застало меня, преисполненного похвального рвения неофита, все еще в тех краях.

Обильный запас табака и нескончаемость летних дней располагали нас к детальному обсуждению прелести летнего сезона на юге, и мы с Уэстоном (одним из первой когорты избранных) обсуждали ее вволю. Некую безымянную субстанцию — основной компонент обаяния Луксора, способный поставить в тупик любого лабораторного исследователя, мы, правда, обходили молчанием (уяснить, в чем он заключается, возможно было только через непосредственное восприятие), зато нам без труда удавалось улавливать в окружающей нас действительности прочие пьянящие чувства виды и звуки, которые, несомненно, дополняли общую картину. Приведу кое-что из списка.

Открыть глаза в теплой темноте перед самым рассветом и осознать, что, пока просыпаешься, желание поваляться в постели пропадает начисто.

В тишине, при полном безветрии, перебраться через Нил верхом: лошади наши, как и мы сами, вбирают ноздрями ласковую свежесть утра, не уставая вновь и вновь ею наслаждаться.

Пережить мгновение бесконечно короткое, но бесконечно насыщенное, когда солнце только-только должно появиться над горизонтом, а из темноты вдруг предстает глазам скрытая пеленой серая река, которая превращается в полосу зеленоватой бронзы.

Видеть, как розовый румянец, словно цветной реактив при химическом опыте, разливается по небу с востока на запад, а сразу же вслед за ним вспыхивает солнечный свет, озаряет вершины западных холмов и ослепительным потоком стекает по склонам вниз.

По всей окрестности — шорохи и шепоты: налетел легкий ветерок, взмыл жаворонок, завел свою песню, лодочник выкрикивает: «Ялла, ялла», встряхивают гривами лошади.

Потом — верховая поездка.

Потом, по возвращении, — завтрак.

Потом — полнейшее безделье.

На закате — вылазка верхом в пустыню, напоенную запахом нагретого бесплодного песка: этот запах не сравним ни с каким другим в мире, поскольку песок ничем не пахнет.

Блистание тропической ночи.

Верблюжье молоко.

Разговор с феллахами:[79] это самый что ни на есть симпатичный и непонятный народ (если поблизости нет туристов — иначе все их помыслы заняты только бакшишем[80]).

И наконец (а это мы испытали на себе) — осязаемая вероятность необыкновенных происшествий.

События, изложенные в этом рассказе, начались четыре дня назад, когда, прожив долгие годы и скопив богатства, скоропостижно скончался Абдул Али, старейший житель деревни. По мнению иных, и число прожитых им лет, и обилие накопленных им сокровищ были отчасти преувеличены, однако его родственники в один голос твердили, что прожил он столько же лет, сколько накопил английских фунтов стерлингов, а именно — ровно сотню. Удобная округленность этих цифр представлялась неоспоримой, ясная их определенность кривотолкам не подлежала, и не прошло и суток с момента кончины старца, как подведенный жизненный итог всеми был принят за некий догмат. Но что до родичей почившего, то понесенная ими утрата вместо благочестивого смирения перед волей небес вызвала среди них отчаянную суматоху, поскольку ни единого английского фунта стерлингов нигде не обнаружилось, пускай даже в таком менее желательном виде, как банковые билеты, которые вне туристического сезона считаются в Луксоре не слишком надежным заменителем философского камня,[81] хотя при благоприятном стечении обстоятельств и способным производить золото. Словом, Абдул Али покинул мир, где провел сотню лет, а вместе с ним покинули мир и сотня соверенов (можно сказать, его ежегодная пожизненная рента), а потому его сын Мохаммед, до прискорбного события предвкушавший возведение в новый чин, посыпал голову пеплом, как не преминули заметить, гораздо более ревностно, нежели это приличествовало на похоронах даже ближайшему родственнику усопшего.

Абдул, согласно опасениям далеко не беспочвенным, отнюдь не являлся образцом добродетели: ни прожитые им долгие годы, ни скопленные богатства доброй репутации ему не снискали. Он попивал вино всякий раз, когда оно у него под рукой оказывалось; пренебрегая предписанием строгого поста, вкушал пищу днем во время Рамадана,[82] коль скоро у него разыгрывался аппетит; кроме того, подозревали, что у него дурной глаз, а на смертном одре его опекал пресловутый Ахмет, который, как всем местным жителям было хорошо известно, не только практиковал черную магию, но и навлек на себя подозрения в куда более гнусном злодеянии: он обирал трупы, еще не успевшие остыть. Заметим, что в Египте, где ограбление мумий древних правителей и жрецов составляет привилегию развитых и образованных научных обществ, которую они друг у друга оспаривают, обворовывание мертвецов-аборигенов их соотечественниками причисляется к самым позорным проступкам. Мохаммед, который вскоре сменил посыпание головы пеплом на более обычный способ демонстрации душевной муки — то есть принялся грызть ногти, — доверительно сообщил нам, что подозревает Ахмета в том, что тот сумел выведать, где спрятаны деньги отца, хотя когда престарелого Абдула, пытавшегося пробормотать ему какие-то последние слова, постигла вечная немота, на лице врачевателя изобразилась, как и на прочих лицах, точно такая же растерянность, вследствие чего все догадки, будто ему ведома тайна сокровищ, отпали, уступив место в головах тех, кто был достаточно осведомлен о свойствах Ахметовой натуры, смутной досаде, оттого что даже ему не удалось-таки выпытать столь важные сведения.

Итак, Абдул скончался, и его похоронили, а мы с Уэстоном отправились на поминальное пиршество, на котором угостились жареным мясом сверх порции, обычной для пяти часов июньского дня, вследствие чего отказались от обеда, и после возвращения с верховой прогулки по пустыне, решив посидеть дома, разговорились с сыном Абдула Мохаммедом, а также с Хусейном — младшим внуком Абдула, юношей лет двадцати, исполнявшим у нас обязанности камердинера, повара и горничной; оба они за чашкой кофе и кальяном горестно оплакивали деньги, которые были, да сплыли, и пересказывали нам скандальные истории, связанные с пристрастием Ахмета к кладбищам. Хотя Хусейн и был у нас в услужении, но он вместе с Мохаммедом пил у нас кофе и курил, поскольку в тот день мы считались гостями отца, и вскоре после их ухода появился Махмут.

Махмут (ему, как он предполагал, минуло двенадцать лет) был одновременно судомойкой, грумом и садовником и обладал необычайно развитыми оккультными способностями, близкими к ясновидению. Уэстон (который, будучи членом Общества психических исследований,[83] испытал подлинную жизненную трагедию, когда разоблачил жульничество миссис Блант, объявившей себя медиумом) приписывает способности Махмута умению читать мысли; о многих его сеансах он дал подробные отчеты, которые могут представить в дальнейшем определенный интерес. Впрочем, умением читать мысли нельзя, на мой взгляд, полностью объяснить то, с чем мы столкнулись после похорон Абдула, и в случае с Махмутом я должен отнести это на счет белой магии (термин достаточно расплывчатый) или же на счет простого совпадения (понятие еще более растяжимое), которое можно распространить на любой недоступный нашему пониманию феномен действительности, взятый по отдельности. Метод Махмута, применяемый им для высвобождения сил белой магии, весьма прост: он известен многим под названием чернильного зеркала и сводится к следующему.

На ладонь Махмута капают немного черных чернил — но чернила нам приходилось экономить из-за того, что почтовое судно из Каира, которое должно было доставить и нам канцелярские принадлежности, застряло у берега на мели, а потому равноценным заменителем мы сочли клочок черного брезента. В этот клочок Махмут впивается взглядом. Минут через пять или десять пройдошливо-обезьянье выражение сползает с его лица, широко раскрытые глаза не отрываются от ткани, все его тело застывает в оцепенении, и он начинает рассказывать нам обо всем том чудном, что он там видит. И в какой бы позе Махмут ни находился, он ее сохраняет в точности до тех пор, пока с его ладони не смоют чернила или не уберут клочок ткани. Тогда он поднимает глаза и произносит: «Халас», что означает: «Кончено».

Мы наняли Махмута в качестве второго слуги по дому две недели назад, однако в первый же вечер, покончив с делами, он поднялся к нам наверх и предложил с помощью чернил показать нам действие белой магии; затем он принялся описывать парадный зал нашего дома в Лондоне: уточнил, что у ворот стоит пара лошадей, и добавил, что вот сейчас из дома вышли мужчина и женщина, подали каждой лошади по ломтю хлеба и взобрались в седла. Описанная Махмутом картина была настолько достоверной, что с ближайшей почтой я обратился в письме к матери с просьбой изложить подробно, где и что она делала в половине шестого (по лондонскому времени) вечером двенадцатого июня. В указанный час в Египте Махмут сообщил нам о «ситт» (леди), занятой чаепитием в комнате, которую он детально описал, и потому я с нетерпением дожидался ответа на письмо. Объяснение Уэстоном всех подобных явлений сводится к тому, что у меня в голове, хотя сам я и не отдаю себе в этом отчета, возникает образ знакомых мне людей (возникает якобы в подсознании), и я тем самым подаю загипнотизированному Махмуту бессловесный сигнал. Что до меня, то я решительно никаких объяснений не нахожу, поскольку никакой сигнал с моей стороны не заставил бы моего брата покинуть дом и сесть в седло именно в тот момент, когда Махмут ему это действие приписывает (если только мы удостоверимся в хронологической точности прозрения Махмута). Из чего следует, что я чураюсь предвзятости и готов принять любую версию. Уэстон, однако, не в состоянии спокойно рассуждать о последнем сеансе Махмута с позиций сухой научности и почти прекратил попытки навязать мне членство в Обществе психических исследований, с тем чтобы я окончательно освободился от пут бессмысленных предрассудков.

Махмут не демонстрирует свои способности в присутствии сородичей: по его словам, если при этом в комнате окажется человек, владеющий черной магией, и распознает, что он обратился к белой магии, то вызовет духа, представляющего черную магию, который одержит верх над духом белой магии: оба эти духа — непримиримые враги, но черный могущественнее. А поскольку дух белой магии выступает при случае сильным помощником (подружился он с Махмутом способом, который представляется мне маловероятным), то Махмут очень желал бы оставаться с ним в добрых отношениях возможно дольше. Англичане, как видно, о черной магии понятия не имеют, и потому в нашем обществе Махмут чувствует себя в безопасности. Дух черной магии, заговорить с которым означает обречь себя на верную смерть, явился однажды Махмуту на Карнакской дороге[84] — «меж небом и землей, меж ночью и днем» (так он выразился). Духа этого, по словам Махмута, можно распознать по цвету кожи, которая у него бледнее обычной; у него два длинных клыка в углах рта, а глаза — сплошь белые и величиной с лошадиные.

Махмут устроился в углу на корточках поудобнее, а я выдал ему клочок черного брезента. Для того чтобы впасть в сомнамбулическое состояние, при котором становится доступным ясновидение, требуется несколько минут, и потому я вышел прохладиться на балкон. Столь жаркой ночи еще не выдавалось: солнце уже три часа как закатилось, однако ртуть термометра все еще держалась около ста градусов по Фаренгейту.[85]

Небосвод был подернут серой дымкой, хотя обычно он казался затканным темно-синим бархатом, а свистящие порывы ветра с юга предвещали трехдневные песчаные налеты непереносимого хамсина.[86] Невдалеке на улице слева находилось небольшое кафе, у дверей которого вспыхивали и потухали крохотные светлячки кальянов, которые в темноте курили сидевшие там арабы. Изнутри доносилось позвякивание медных кастаньет в руках танцовщиц — сухое и отрывистое на фоне гнусавого завывания дудок, сопровождающего плясовые движения, столь любимые арабами, а европейцам несимпатичные. На востоке небо было светлее: всходила луна, на моих глазах красный обод огромного диска показался над горизонтом в пустыне, и как раз в этот момент, по забавному совпадению, один из арабов, расположившихся возле кафе, затянул дивную песню:

Не спится мне из-за тоски по тебе, о Луна;

Далеко твой над Меккой престол — сойди же ко мне,

                                                                       о любимая.



Тут послышалось монотонное бормотание Махмута, и я поспешил обратно в комнату.

Мы установили, что опыты давали скорейший результат при непосредственном контакте: это служило для Уэстона подтверждением того, что мысль способна каким-то причудливым образом передаваться, но каким именно — мне, признаться, никак в толк было не взять. Когда я вошел, Уэстон что-то писал за столом у окна, но сразу же поднял голову.

— Возьми Махмута за руку, — велел он, — а то речь его пока что бессвязна.

— Как ты это объясняешь?

— По мнению Майерса, подобный феномен — близкий аналог разговору во сне. Махмут толкует что-то насчет гробницы. Подай ему намек: посмотрим, правильно ли он его уловит. Махмут на редкость восприимчив — и на твой голос отзывается быстрее, чем на мой. Возможно, на гробницу его навели похороны Абдула!

Меня осенила неожиданная мысль.

— Тише-тише, я вслушаюсь.

Голова у Махмута была слегка запрокинута, и клочок брезента он держал перед собой довольно высоко. Как всегда, говорил он очень медленно — коротко и отрывисто, что обычно было ему совсем несвойственно.

— По одну сторону могилы, — вещал он, — стоит тамариск, и возле него фантазируют зеленые жуки. По другую сторону — глинобитная стена. Вокруг много других могил, но все они спят. А эта могила — та самая, она не спит, и она сырая, не песчаная.

— Я так и думал, — произнес Уэстон. — Он говорит о могиле Абдула.

— Над пустыней красная луна, — продолжал Махмут, — прямо сейчас. Задувает хамсин, он принесет много песка. Луна красная от песка, потому что висит она низко.

— Он все еще отзывается на внешние воздействия, — заметил Уэстон. — Ущипни его, прошу тебя.

Я ущипнул Махмута, но тот и ухом не повел.

— В конце улицы есть дом, в дверях стоит человек. Ай-ай! — вдруг вскрикнул Махмут. — Он дружит с черной магией. Не впускайте его сюда. Он выходит из дома, — взвизгнул Махмут, — идет сюда, нет, повернулся и пошел к луне и к могиле. Он дружит с черной магией, он умеет поднимать мертвецов, у него при себе нож для убийства и лопата. Лица его я не вижу, черная магия мешает мне видеть.

Уэстон вскочил со стула и, как и я, жадно ловил слова Махмута.

— Надо идти, — воскликнул он. — Это шанс для проверки. Послушаем еще немного.

— Он идет, идет, идет, — монотонно бубнил Махмут, — идет к луне и к могиле. Луна уже не висит прямо над пустыней, она поднялась выше.

Я показал за окно:

— Это, во всяком случае, верно.

Уэстон забрал брезент из руки Махмута, и бубнеж прекратился. Махмут тотчас распрямился и протер глаза:

— Халас!

— Точно, халас.

— Я рассказывал вам о той леди, что в Англии? — спросил Махмут.

— Да-да, — подтвердил я, — спасибо, юноша. Белая магия сработала сегодня на отлично. Отправляйся-ка спать.

Махмут послушно заторопился уйти, и Уэстон притворил за ним дверь.

— Нам надо спешить, — заявил он. — Стоит пойти и устроить проверку, хотя зрелища хотелось бы повеселее. Занятно, что Махмут на похоронах не был, а между тем описал могилу в точности. Что вы об этом думаете?

— Думаю, что белая магия показала Махмуту человека, который, вооружившись черной магией, направляется к могиле Абдула — возможно, с целью ее ограбить, — уверенно ответил я.

— И что нам делать, когда мы туда доберемся?

— Понаблюдать черную магию в действии. У меня лично душа в пятках. У вас тоже.

— Никакой черной магии в природе не существует, — отрезал Уэстон. — Ага, понял. Дайте-ка мне вон тот апельсин.

Уэстон проворно очистил апельсин и вырезал из кожуры два кружка размером с пятишиллинговую монету, а также два продолговатых клыка белого цвета. Кружки он вставил в глаза, а клыки — в углы рта.

— Дух черной магии? — осведомился я.

— Он самый.

Уэстон достал длинный черный бурнус[87] и завернулся в него. Даже при свете яркой лампы дух черной магии выглядел весьма устрашающе.

— Я не верю в черную магию, — подытожил Уэстон, — но другие верят. Если необходимо положить конец всему, что тут творится, в том и забава, чтобы землекопа взорвать его же миной.[88] Вперед! А кого вы заподозрили — то есть о ком думали, когда передавали свои мысли Махмуту?

— Слова Махмута, — сказал я, — побудили меня вспомнить Ахмета.

Уэстон издал смешок, выражавший научный скепсис, и мы отправились в дорогу.

Луна, как нам описал ее Махмут, только что взошла над горизонтом, и по мере того как она поднималась выше, цвет ее менялся — от темно-красного, напоминавшего отблеск дальнего пожара, до бледновато-желтого. Горячий ветер с юга дул теперь не порывами, но с неуклонно нараставшей яростью и вместе с тучами песка нес с собой непереносимый, испепеляющий жар, так что верхушки пальм в саду опустевшего отеля справа от нас хлестали друг друга, громко шурша высохшими листьями. Кладбище находилось на окраине деревни, и так как наш путь пролегал между глинобитных стен тесно застроенной улицы, сам ветер не чувствовался, а разогретый до невозможности воздух казался дыханием раскаленного горнила. То и дело с шепотом и свистом, сменявшимся сильным хлопком, впереди нас на дороге, ярдах в двадцати, взвивался пыльный вихрь и разбивался, будто волна о берег, о какую-нибудь степу или обрушивался на дом, осыпая его песчаным дождем. Но едва мы выбрались из тесной улочки на простор, как тут же оказались во власти нестерпимой жары и напора ветра, забивавшего нам рты песком. Это был первый летний хамсин в нынешнем сезоне, и на мгновение я пожалел, что не отбыл на север вместе с туристами, маркером из бильярдной и перепелками: хамсин, выдувая костный мозг, превращает тело в лист промокательной бумаги.

На улице нам никто не повстречался, и, кроме ветра, мы слышали только собак, завывавших на луну.

Кладбище окружено высокой глинобитной стеной: укрывшись ненадолго под ней, мы обсудили, как действовать дальше. К центру кладбища вел ряд тамарисков, один из которых осенял нужную могилу: следовало прокрасться вдоль стены и в нужном месте осторожно через нее перелезть; буйство ветра помогло бы нам приблизиться к могиле незамеченными — в том случае, если бы там кто-то оказался. Едва мы приступили к осуществлению нашего плана, ветер вдруг ненадолго прекратился, и в наставшей тишине мы явственно услышали, как в землю вонзается острие лопаты, а с темного небосвода донесся вдруг крик ястреба — охотника за падалью, — крик, который заставил меня похолодеть.

Выждав минуту-другую, мы в тени тамарисков стали прокрадываться к месту погребения Абдула. Вокруг нас, жужжа жесткими крыльями, беспорядочно метались в воздухе крупные зеленые жуки, обитающие на деревьях, и раза два они с силой стукались мне прямо в лицо. Приблизительно в двадцати ярдах от могилы мы остановились и, осторожно выглянув из нашего укрытия, увидели фигуру человека — по пояс в совсем недавно зарытой могиле. Уэстон у меня за спиной приладил куда полагалось аксессуары духа черной магии, и когда я, обернувшись, внезапно столкнулся лицом к лицу с более чем убедительным его воплощением, то, несмотря на крепкие нервы, чуть не вскрикнул. Однако мой бездушный напарник только затрясся от беззвучного хохота и, придерживая поддельные глаза руками, мотнул головой в том направлении, где деревья росли гуще. Теперь от могилы нас отделяло менее дюжины ярдов.

Мы выждали, думаю, минут десять, пока человек (а это был Ахмет) продолжал свои нечестивые труды. Он был совершенно обнажен, и от усердия на его смуглой коже проступили капельки пота, блестевшие в лунном свете. Временами он с жутковатой бесстрастностью бормотал что-то себе под нос и порой прекращал работу, чтобы отдышаться. Далее Ахмет принялся скрести землю руками, потом извлек из лежавшей рядом груды одежды кусок веревки, с которой снова спустился в могилу, откуда вылез, держа веревку за оба конца. Широко расставив ноги над ямой, он что было силы потянул веревку, и из могилы показался один конец гроба. Он отколол часть крышки с целью убедиться, что это именно тот, нужный ему конец, установил гроб вертикально, взломал крышку с помощью ножа, и нашим взорам предстало ссохшееся тело покойного Абдула, закутанного в белый саван, словно младенец в пеленки.

Я уже собирался подтолкнуть дух черной магии к выходу на сцену, как вдруг мне вспомнились слова Махмута: «Он дружит с черной магией, он умеет поднимать мертвецов», и меня охватило неудержимое любопытство, которое разом отмело в сторону все страхи и взяло верх над чувством отвращения.

— Погодите, — шепнул я Уэстону, — он сейчас прибегнет к черной магии.

Ветер опять ненадолго затих, и опять в наступившей тишине послышался пронзительный крик ястреба — на сей раз ближе, причем мне показалось, что птиц несколько.

Ахмет тем временем снял с лица покойника покрывало и размотал бинт, которым после кончины стягивают нижнюю челюсть (при погребении арабы всегда оставляют его на месте): с нашей точки обзора было видно, что челюсть при этом отвалилась; хотя ветер и наносил на нас отвратительный запах тления, лицевые мышцы даже и теперь не окоченели — несмотря на то, что Абдул был мертв уже третьи сутки. Однако недостойное любопытство по-прежнему подзуживало меня проследить за дальнейшими манипуляциями кладбищенского вора,[89] начисто подавляя все прочие соображения. Ахмет как будто бы не замечал того, что рот мертвеца косо разинут, и продолжал под луной свои хлопоты.

Он вытащил из кармана лежавшей на земле одежды два небольших черных кубика, которые ныне благополучно покоятся на илистом дне Нила, и энергично потер их друг о друга.

Постепенно они засветились бледно-желтым сиянием, и из его рук взметнулось неровное фосфоресцирующее пламя. Один из кубиков Ахмет всунул в разинутый рот трупа, другой — в свой собственный, и, стиснув мертвеца в объятиях, точно собирался пуститься в танец с самой смертью, начал делать партнеру искусственное дыхание. Потом вдруг, втянув в себя воздух, отпрянул назад не то в изумлении, не то в ужасе и замер на месте как бы в нерешительности, поскольку кубик, свободно болтавшийся во рту мертвеца, оказался крепко закушенным. Немного поколебавшись, он проворно нагнулся к брошенной одежде, схватил валявшийся возле нее нож, которым вскрыл крышку гроба, и, зажав его в одной руке за спиной, другой рукой вытащил, явно не без усилия, кубик изо рта трупа.

— Абдул! — обратился он к нему. — Я твой друг — и клянусь отдать твои деньги Мохаммеду, если ты скажешь мне, где они лежат.

Я совершенно уверен в том, что губы мертвеца шевельнулись, а веки слегка затрепетали, как крылья подстреленной птицы, но при этом зрелище меня пронизал такой ужас, что я физически не смог удержаться от возгласа. Услышав его, Ахмет тотчас обернулся, и тут дух черной магии при всех своих регалиях выступил из тени деревьев и двинулся ему навстречу. Несчастный застыл на месте как пригвожденный, потом на трясущихся ногах шагнул назад, намереваясь обратиться в бегство, оступился и рухнул в только что разрытую им могилу.

Уэстон повернулся ко мне с рассерженным видом и швырнул глаза и зубы африта в сторону.

— Вы все испортили, — попрекнул он меня. — Нам, быть может, предстояло стать свидетелями интереснейшего… — Тут он запнулся и бросил взгляд на бездыханного Абдула, который, взирая на нас из гроба широко открытыми глазами, пошатнулся, закачался и повалился ничком, уткнувшись носом в землю. Полежав так с минуту, труп безо всякой видимой причины неспешно перекатился на спину и устремил недвижный взор в небо. Лицо трупа было запачкано землей, однако земля смешалась со свежей кровью. Тело поранил гвоздь, зацепившийся за саван, а под ним виднелась одежда, в которой он скончался (согласно обычаю, арабы мертвецов не омывают), и гвоздь эту одежду довольно сильно разодрал, обнажив правое плечо.

Уэстон попытался что-то сказать, но удалось ему это не сразу:

— Пойду сообщу в полицию, если ты останешься здесь и проследишь, чтобы Ахмет не удрал.

От этого предложения я наотрез отказался; мы накрыли труп гробом, дабы уберечь его от ястребов; связали Ахмету руки веревкой, уже пускавшейся им тем вечером в ход, и препроводили его в Луксор.

Наутро к нам явился Мохаммед и радостно сообщил:

— Я так и знал, что Ахмету известно, где деньги.

— И где же они?

— В кошельке, привязанном к плечу. Негодяй начал было его срывать. Взгляните! — Мохаммед вытащил кошелек из кармана. — Вот они, все тут — английские банкноты по пять фунтов, а всего их двадцать.

Мы смотрели на происшедшее несколько иначе, ибо даже Уэстон признавал, что Ахмет только надеялся выпытать у трупа тайну сокровища, а затем заново прикончить мертвеца и похоронить. Впрочем, это всего лишь наше предположение.

Неменьший интерес представляли подобранные нами два черных кубика, на которых были выгравированы причудливые значки. Один из этих кубиков я как-то раз вложил в руку Махмута, когда он проводил для нас очередной вечерний сеанс «передачи мыслей». Действие он произвел немедленное: Махмут громко возопил и начал кричать о вторжении черной магии, и хотя я питаю на этот счет некоторые сомнения, все же я заключил, что самое надежное для кубиков место — нильское глубоководье. Уэстон слегка поворчал и заявил, что лучше было бы передать кубики в Британский музей, но эта мысль, я уверен, пришла ему в голову много позже.

 

[74]Луксор — город в Египте, богатый археологическим памятниками; на его месте прежде были Фивы — одна из древнеегипетских столиц.

[75]Авалон — остров из легенд о короле Артуре; английский поэт Альфред Теннисон (1809–1892) описывал его как плодородную землю, где погода неизменно хороша.

[76]Маркер — при игре в бильярд тот, кто прислуживает и ведет счет.

[77]Долина Царей — местность, в которой долгое время хоронили египетских фараонов. В числе прочих там находится знаменитая гробница Тутанхамона.

[78]Хатшепсут (XV в. до н. э.) — женщина-фараон, одна из известнейших правителей Древнего Египта. При ней активно велось строительство; до наших дней дошел заупокойный храм царицы в Дейр-эль-Бахри (западная окраина древних Фив), признанный шедевр зодчества.

[79]Феллахи — крестьяне и фермеры в ряде стран, в том числе и в Египте. Этнографические исследования показали, что они унаследовали некоторые особенности древнеегипетской культуры в области религии и обычаев.

[80]Бакшиш — подарок, подаяние, взятка в странах Востока. В Египте так обычно называют чаевые, которые иногда принимают форму взятки.

[81]Философский камень — так алхимики именовали некое волшебное вещество, способное обращать различные металлы в золото.

[82]Рамадан — месяц поста у мусульман.

[83]Общество психических исследований… — См. примеч. 17.

[84]Карнакская дорога. — Карнак — деревня в 2,5 км к северу от Луксора на месте древних Фив, здесь расположен самый обширный храм Древнего мира (другой знаменитый египетский храм — непосредственно в Луксоре).

[85]…около ста градусов по Фаренгейту. — По шкале Цельсия это около 37 градусов.

[86]Хамсин — сухой и горячий южный ветер с песком на северо-востоке Африки и на Ближнем Востоке. Хамсин дует весной и достигает штормовой силы, при этом температура воздуха иногда превышает 40 градусов.

[87]Бурнус — арабская национальная одежда, плотный шерстяной плащ с капюшоном, обычно белого цвета.

[88]…в том и забава, чтобы землекопа взорвать его же миной. — См.: Шекспир У. Гамлет, III, 4; пер. М. Лозинского.

[89]Кладбищенский вор. — В оригинале ghoul, т. е. «гуль», в арабском фольклоре — демон, обитающий на кладбищах и в других пустынных местах, может принимать облик животных (обычно гиены), заманивает и пожирает путников, разоряет могилы, пожирает трупы и пьет кровь.

Оглавление

Обращение к пользователям