ГЛАВА ВТОРАЯ. КРОВЬ ЛЮДСКАЯ НЕ ВОДИЦА…

февраль 1917 года

В свитском вагоне литерного поезда, стоявшего на псковском вокзале, царила мёртвая тишина – такая же, которая наступает при известии о скоропостижной кончине, даже если покойный был тяжело болен. В ушах генералов свиты Е.И.В. грохотом канонады всё ещё звучали слова, негромко произнесённые по-французски министром императорского двора графом Фредериксом: «Все кончено, государь отказался от престола за себя и за наследника Алексея Николаевича в пользу брата своего Михаила Александровича». И генералы молчали – что они могли сказать? Случилось неизбежное…

Рушилась великая империя. Фронты расползались, как гнилое сукно: «Роттердамское перемирие» породило волну дезертирства, солдаты покидали окопы тысячами, прихватив с собой оружие. Крестьянин крепок хозяйским умом, и крестьяне, одетые в серые шинели, смекнули, что при разделе помещичьих угодий (а в том, что такой раздел неизбежен, мало кто сомневался – за что кровь проливали?) винтовка станет самым надёжным землемерным инструментом. Рабочие забастовки в Петрограде, сопровождаемые «голодными бунтами» и грабежом булочных, переросли в вооружённый мятеж частей Петроградского гарнизона. На улицах столицы шла стрельба, из тюрем выпускали всех – и политических, и уголовников; по городу начались убийства полицейских и городовых, грабежи и мародёрство. Железную дорогу лихорадило: литерный поезд, покинувший Могилёв, за трое суток добрался только до Пскова и встал – по сообщениям (то ли достоверным, то ли нет) рельсы были разобраны, а на промежуточных станциях появились взбунтовавшиеся воинские части с артиллерией. Надо было что-то делать, вот только делать это «что-то» было некому.

Генерал Иванов сообщил Николаю II, как он в своё время подавил бунт в Харбине силами двух полков, и получил ответ: «Я вас назначаю главнокомандующим Петроградским округом, там в запасных батальонах беспорядки и заводы бастуют, отправляйтесь». Генерал Эверт, командующий Западным фронтом, выделил Иванову верные части, дополнительные полки по приказу генерала Алексеева, начальника штаба Верховного Главнокомандующего, были выделены Северным фронтом. Однако движение «верных частей» на Петроград сильно задерживалось (подразделения Северного фронта находились в ещё только Луге, а Западного – в Полоцке). Сам генерал Иванов добрался до Царского Села, где его настигла телеграмма царя «Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать». И генерал отбыл в Вырицу, получив сведения, что к Царскому Селу выдвигаются революционные тяжёлый дивизион и батальон Первого гвардейского запасного стрелкового полка, а в самом Петрограде «в распоряжении законных военных властей не осталось ни одного солдата, и борьба с восставшей частью населения прекратилась». А через пятнадцать минут после его отъезда на царскосельском вокзале появляются революционные войска с пулемётами.

…Николай Романов сидел в салон-вагоне литерного поезда. Один – он попросил выйти всех. На плечи этого человека свалилась огромная тяжесть, смяла его и раздавила. Он, примерный семьянин, мог бы быть добропорядочным буржуа в любом из городов Европы, но роль самодержца великой державы ему была явно не по плечу, и в этом была и трагедия России, и его личная трагедия. Николай сидел в одиночестве за письменным столом, и в его воспалённом мозгу рождались смутные видения: какой-то мрачный подвал, треск выстрелов, жалобные женские крики и хруст костей, ломаемых штыками. «Господи, – прошептал царь, – спаси и сохрани…».

Потолок вагона лопнул, и внутрь протиснулось чёрное каплевидное тело бомбы. Оно на миг зависло в воздухе и обернулось огнём, дымом и вихрем острых стальных осколков, рубивших стены, зеркала, мебель, оконные стёкла и тело человека, сидевшего за столом.

Из распахнувшихся дверей вагона вывалился, цепляясь за поручни, гвардейский офицер с окровавленным лицом; с его разорванного мундира плетью свисал рассечённый аксельбант.

– Государь-император… – выдохнул он, падая на руки подбегавших к нему людей. – Убит…

В этой короткой фразе содержалась неточность: убит был не государь, а полковник Романов – отречение уже было подписано.

…Высоко в небе развернулся на обратный курс германский цеппелин. Несмотря на «Роттердамское перемирие», боевые действия ещё продолжались, и цеппелины изредка и бессистемно атаковали узловые железнодорожные станции в глубоком тылу противника и на западе, и на востоке, оказывая психологическое давление. Дирижабль сбросил на Псков несколько пятидесятикилограммовых бомб, не причинивших городу никакого ущерба, но одна из этих бомб по чистой случайности (из числе тех случайностей, которых не бывает) угодила в литерный поезд Николая II, уже переставшего быть Е.И.В.

* * *

март 1917 года

– Господа, – тонкие губы мичмана Бобринского искривила язвительная усмешка, – а вы знаете, что такое Интернационал? Интернационал – это когда на русских кораблях под занзибарским флагом в финских водах на немецкие деньги играют французский гимн.

– Прекратите пошлить, штурманец, – устало произнёс артиллерийский офицер, лейтенант Ливитин. – Не найдёте вы здесь благодарных слушателей. Но если вас одолевает словесный зуд, рекомендую вам пройти в матросскую курилку – вот там вас оценят, причём настолько, что полёт за борт вам будет обеспечен. Не верите? Могу держать пари, что так оно и будет.

– Господа, – негромко уронил старший офицер, – не время и не место. Все мы в одной лодке, которая чёртовски сильно течёт: не стоит её ещё и раскачивать. То, что случилось, – это только первый порыв ветра, а шторм ещё впереди.

Маленькая, но уютная кают-компания эскадренного миноносца «Орфей» внешне не изменилась – тот же стол, те же кресла, тот же выжженный на деревянной доске парусник в штормовом море (творение механика, большого любителя подобной живописи), и тот же фривольный абажур на подволочной лампе, сооружённый из дамских панталон (трофей, добытый минным офицером на поле любовной битвы в те времена, которые ныне казались безмерно далёкими), – но запах встревоженности сочился из переборок и втекал даже через задраенные иллюминаторы. Слишком памятны были всем недавние дни, когда избитых до полусмерти офицеров топили прямо в бухте, когда вице-адмирал Вирен был превращён в кровавый кусок мяса матросскими штыками на Якорной площади Кронштадта, а лейтенант Ливитин спас жизнь минному офицеру «Орфея», вознамерившемуся развернуть торпедный аппарат и всадить три торпеды в линкор «Гангут», первым поднявший красный флаг. Минный офицер исчез неизвестно куда – о нём напоминал лишь экзотический абажур, – а «Гангут», осиное гнездо мятежа, вместе с другими линкорами властно давит тысячами тонн брони серую воду гельсинфоргского рейда и ждёт-размышляет, куда ему метнуть снаряды главного калибра, так и не доставшиеся дредноутам Хохзеефлотте. И офицеры эскадренного миноносца «Орфей», сидевшие в его кают-компании, люди очень разные, но объединённые общностью судьбы, тоже ждали. Чего? Этого с уверенностью не мог сказать никто из них.

– Война закончилась, господа, – продолжал старший лейтенант, уходя от опасной темы. – Подписание мира – вопрос нескольких дней.

– И что дальше, Алексей Васильевич? – задиристо спросил Бобринский, полоснув Ливитина злым взглядом. – Пока шла война, матросиков хоть как-то можно было держать в узде – правда, не всех, на линкорах команды бесились от безделья, – а теперь? Мы с вами и шагу не можем ступить без оглядки на судовой комитет, и это называется военный флот? – он безнадёжно махнул рукой. – Жаль, что господин Ливитин не позволил тогда мичману де Ливрону поломать торпедами этот плавучий шифоньер с клопами, – штурман кивнул в сторону иллюминатора, за стеклом которого виден был тяжёлый силуэт «Гангута», – господин Ливитин у нас не иначе как якобинец…

– Набиваетесь на ссору, мичман? – с ледяным спокойствием спросил артиллерист. – Или мечтаете о дуэли?

– Прекратить! – повысил голос старший офицер. – Может, вы ещё вздумаете заколоть друг друга кортиками? Стыдитесь, господа, – вы офицеры российского флота!

– Нет больше этого флота, – мрачно произнёс Бобринский. – И державы, именуемой Российская Империя, тоже нет. Доигрались в либерализм…

– Вот только не надо заупокойных молитв, – вмешался доселе молчавший механик, – рановато вы хороните Россию, мичман, так я вам скажу.

«Интересно, – подумал лейтенант Ливитин, переводя взгляд с механика на штурмана, – кто из них прав?».

* * *

апрель 1917 года

Девятого апреля тысяча девятьсот семнадцатого года от немецкой железнодорожной станции Готтмадинген, расположенной на швейцарской границе, отошёл небольшой поезд, состоявший всего из одного вагона и паровоза. И вагон этот был странным: три из четырёх его дверей были наглухо заперты, а за четвёртой неусыпно наблюдали два молчаливых офицера германского Генерального штаба: капитан фон Планец и лейтенантом фон Буринг. С такими предосторожностями возят опасных преступников, однако пассажиры странного вагона, среди которых были женщины и дети, казались людьми вполне приличными: хорошо одетые и вежливые, они отнюдь не походили на уголовный контингент. На станциях вагон они не покидали – свежие газеты и молоко для детей покупал их представитель Фридрих Платтен, – и вообще вели себя пристойно. Правда, пассажиры иногда пели «Марсельезу» и другие песни из революционного репертуара – это весьма раздражало сопровождающих офицеров, и Платтен (во избежание осложнений) прекратил эти вокальные экзерсисы.

Поезд-призрак почти безостановочно пересёк всю Германию с юга на север, и прибыл в Засниц, где его пассажиры – сплошь русские эмигранты – пересели на пароход «Королева Виктория», следовавший в шведский порт Треллеборг. Балтика была спокойной – морская болезнь не угрожала хорошо одетым людям, любящим хором петь «Марсельезу».

…Британская подводная лодка «Е-19» в сентябре 1915 года прорвалась в Балтийское море, где вошла в состав британской подводной флотилии, действовавшей на Балтике против немецкого флота. Её командир, лейтенант-коммандер Френсис Кроми, был самым успешным британским подводником на Балтийском театре военных действий: за время двухнедельного боевого похода он потопил четыре германских парохода и ещё три вынудил выброситься на берег. Кроме того, Кроми привёл шведский пароход с железной рудой в Ревель, где судно было конфисковано после судебного разбирательства. Британские подводники действовали в соответствии с призовым правом: немецкие пароходы досматривались, а перед потоплением их экипажи пересаживались в шлюпки. Крупным успехом «Е-19» стало торпедирование в западной Балтике немецкого крейсера «Ундине»: Кроми выпустил по крейсеру две торпеды, и корабль быстро затонул. За этот бой английский офицер был награждён высшей русской офицерской наградой за храбрость – орденом Святого Георгия 4-й степени – и удостоился от русской императорской семьи приглашения на обед. Британия наградила Кроми орденом «За выдающиеся заслуги», чином коммандера и назначением командиром флотилии подводных лодок.

1

Британская подводная лодка типа «Е»

Однако сегодня Френсис Кроми, подменивший командира своей любимой «Е-19» и вышедший на ней в море на поиск германских военных кораблей, был мрачен и оживился, увидев в перископ большой немецкий пароход, идущий на запад, к Треллеборгу.

– Атакуем! – коротко бросил он.

– Как обычно, сэр? – осведомился его помощник. – Всплываем, и…

– Нет, – перебил его коммандер. – Это немец, и мы потопим его без предупреждения: так, как германцы топили наши суда. Меня не интересуют ни награда, ни призовые деньги: в ноябре на дредноуте «Айрон Дьюк» погиб мой лучший друг, и это моя личная месть немцам. Война скоро кончится – другого шанса у меня уже не будет.

Помощник спорить не стал – в королевском флоте это не принято, а коммандер Кроми пользовался непререкаемым авторитетом среди своих подчинённых. И в конце концов, в его действиях был определённый резон: врага надо топить, а оправдываться перед начальством за нарушение перемирия (пусть неофициального), не вызванное острой необходимостью или прямым приказом, – дело малоприятное. Зачем оставлять лишних свидетелей?

«Королева Виктория», получив торпеду в середину корпуса, затонула очень быстро. Спасшихся были единицы – «Е-19» не стала никого подбирать: пусть немцы подумают, что пароход налетел на русскую мину.

– Запишите в журнал, – приказал коммандер Кроми[5], – что мы потопили германский вспомогательный крейсер.

* * *

лето 1917 года

…Огромная толпа, заполнившая площадь перед Мариинским дворцом, Синий мост и всё пространство между зданием бывшего германского посольства, Исаакиевским собором и гостиницей «Англетер», тяжко дышала и ворочалась как многоглавый зверь, вылезший на свет из тёмной берлоги. Она волнами плескалась у подножия памятника Николаю Первому, поворачивая белые пятна лиц к самодельной трибуне у ступеней Мариинского дворца и к черноволосому человеку в пенсне и в кожаной куртке, стоявшему на этой трибуне.

Человек этот рубил воздух энергичными взмахами рук и бросал в жадно внимавшую толпу раскаленные сгустки слов, обжигавших души, исстрадавшиеся по справедливости. «Свобода!» – это значит, что не будет больше над тобой никаких господ, и даже мосластый кулак краснорожего «унтерцера», вколачивающего в «серую скотинку» чинопочитание, не прогуляется по твоей физиономии. «Равенство!» – и это тоже ясно-понятно. Все равны перед Господом, и это справедливо. А то что же это получается, а? Моя Фёкла день-деньской колготится с детьми малыми да по хозяйству деревенскому, покуда муж-кормилец кровь проливает за отечество, стареет до сроку-времени, а фря городская напомаженная, у которой всех забот – передок ловко подставить тузу козырному, в неге да бархате живёт-поживает, да на лихачах с дутыми шинами раскатывает. А вот накося выкуси – придём мы в квартиры богатые, да прикладом по зеркалам, да штыком по брюху шёлковому: хватит, пожировали! «Власть народная, советская!» – а как же иначе? Сами будем теперь себе губернаторы, всем миром дела решать будем, вот так. Земля – крестьянам, фабрики – рабочим. Эх, что за жизня наступит расчудесная! За такую жизню и подраться можно, благо навострились руки за два с половиной военных года пули вгонять в человечьи головы, а ноги попривыкли перешагивать через кровь, текущую по окопам водицею. Даёшь счастье народное!

– Пронзительно говорит (слово «подлец» сказано не было, но оно подразумевалось), – произнёс хорошо одетый человек, стоявший у открытого окна на втором этаже Мариинского дворца и внимательно слушавший оратора, – доходчиво. И если он даже скажет этим людям в серых шинелях «Я избавлю вас от химеры, именуемой совестью!», они всё равно пойдут за ним в огонь.

– Семена падают на благодатную почву, – его собеседник пожал плечами. – Россия созрела для революции как никакая другая страна, и даже перезрела. А перезрелый плод при надавливании лопается и брызжет…

– …кровавым соком. И наша задача – я имею в виду всех здравомыслящих людей и в рядах нашей партии, и среди эсеров, и среди анархистов, – не допустить этого. Революцию надо держать в узде, иначе она превратится в чудовище, пожирающее собственных детей. Так уже было – во Франции, – а у нас пиршество этого чудовища получится куда более обильным. Выход один: консолидация всех сил, радеющих за Россию, причём не на словах, а на деле. Тогда, и только тогда наша революция обернётся светлым будущим, а не тёмным прошлым.

– Согласен, Леонид Борисович. Вот только, боюсь, без диктатуры нам не обойтись, хотя бы на первых порах. Свобода – это очень пьянящее вино, а пьяный человек способен на всё, в том числе на самые глупые и дикие поступки. Таким человеком легко управлять, а уж охотники поуправлять найдутся – хотя бы вот это пламенный трибун.

– Вы правы, Александр Александрович. К сожалению, исторически так уж сложилось, что свободы русский человек не видел веками. Свободные славяне полегли под копытами татарской конницы, а уцелевшие были загнаны в ярмо на двести пятьдесят лет. Потом были грозные цари, потом – крепостное право. Русский человек привык к суровой руке правителя, другого он не ведает, и мягкость он считает слабостью. Русский человек не знает, что такое свобода, он не пробовал её на вкус, и позволить ему перекушать этой свободы всё равно что дать человеку после голодовки наесться до отвала – чем это кончится, вы, как врач, хорошо себе представляете.

– Значит, диктатура?

– Да. Но диктатура коллегиальная, чтобы никто – ни вы, ни я, ни Савинков, и никакой, как вы выразились, пламенный трибун вроде вот этого, – хорошо одетый человек кивнул на оратора в кожанке и пенсне, – не подмял под себя партию, революцию, а потом и всю страну.

– Трудная задача…

– Трудная. Но это – единственный выход. Никакой хирургии – только терапия, что не исключает, однако, применения сильнодействующих лекарств. Временное правительство недееспособно, это историческая фикция. Власть должна перейти в руки Советов – вопрос только в том, какими будут эти Советы, начиная с низовых и кончая Верховным, и кто будет ими управлять. И с какой целью – это важно.

* * *

1918 год

Корчит тело России

От ударов тяжелых подков,

Обречённы мессии

Офицерских полков.

И похмельем измучен,

От жары и тоски сатанел,

Пел о тройке поручик

У воды Дарданелл.



…Гражданская война раздирала на части громадную Империю, строившуюся веками. Власть Советов установилась (в большинстве случаев – со стрельбой и кровью) в крупных городах, оседлавших сплетения железных дорог (и то не везде), а в деревнях, станицах и сёлах, притаившихся за лесами и скорее отделённых, чем связанных с промышленными центрами непроезжими трактами, грибами после ливня возникали скороспелые уделы, где тёмные, но энергичные личности, опиравшиеся на «войско», сильно напоминавшее обычную банду разбойников, объявляли себя «батьками» и даже «князьями», ведущими родословную (в зависимости от вкусов и фантазий) и от Рюриковичей, и от атамана Кудеяра, и даже от былинных персонажей вроде Добрыни Никитича. «Красные», «белые», «зелёные», «жёлто-голубые» – в кровавых схватках схлёстывались чуть ли не все цвета радуги, и только кровь у всех была одного цвета: алого. И бронированными рыцарскими отрядами проходили по ним маленькие, но сильные и профессионально умелые офицерско-казачьи армии, возглавляемые царскими генералам, каждый из которых объявлял себя законным регентом при малолетнем цесаревиче Алексее и гарантом восстановления Империи.

Украина, исхлёстанная гуляй-польским свинцовым ливнем, сеявшимся с махновских тачанок; Сибирь с её немногословными охотниками-староверами, бившими белку в глаз, и забайкальскими всадниками Даурии, свирепо-яростно рубившимися с чахарами и баргутами, потомками нукеров Чингисхана; «новые абреки» Кавказа и джигиты Туркестана, снявшие с настенных ковров прадедовские кривые сабли, – все тянули одеяло на себя, отрывая от него большие и малые куски и пытаясь выкроить из них нечто хотя бы отдалённо похожее на государственное образование. Пленных в этой войне не брали (вернее, брали, но только для того, чтобы довести их до ближайшего оврага и там перестрелять, быстро и деловито, или, экономя патроны, порубить шашками). И приливной волной катилась к границам бывшей Империи новорождённая Красная Армия, не считавшая потерь и бравшая числом и верой в рай земной, который непременно грядёт, надо только перебить всех в этом сомневавшихся.

* * *

1919-1921 года

Справа маузер, слева эфес

Острия златоустовской стали.

Продотряды громили окрест

Городов, что и так голодали…

И неслышно шла месть через лес

По тропинкам, что нам незнакомы,

Гулко ухал кулацкий обрез

Да ночами горели укомы.



Деревня, получившая землю и вместе с ней возможность распоряжаться хлебом по своему усмотрению, сидела на мешках с зерном и даже не думала делиться им с городами, которым нечего было предложить взамен – в пустых заводских цехах гулял-завывал ветер. И уходили из городов продотряды, уходили навстречу лесным засадам и беспощадным ночным налётам; уходили, не прося и не давая пощады, и возвращались с хлебными эшелонами, спасавшими от голодной смерти прозрачных от недоедания городских женщин и детей. Военный коммунизм с его системой распределения был злом, но злом неизбежным; горьким, но необходимым лекарством, исцелявшим больную державу, с трудом встававшую на ноги. А затем продразвёрстка сменилась продналогом, куда лучше всяких карательных экспедиций тушившим пожары бесчисленных крестьянских мятежей; один за другим уходили в небытие (как в историческое, так и в физическое) белые генералы, и царская семья, символ павшей Империи, отплыла на французском дредноуте из Севастополя в Марсель, в эмиграцию без возврата, – красные полки, выстелив своими трупами Сиваш и Перекоп, ворвались в Крым.

1

Русское кладбище Женевьев-де-Буа во Франции

На фоне социальных потрясений, менявших судьбу великой державы, вспыхивали и гасли яркие искры человеческих судеб – и судеб простых людей, ничем не примечательных, и тех, кто оставили след в истории, и даже тех, кого назвали потом людьми великими. Новая Реальность, рождённая 16 декабря 1914 года разгромом 2-й линейной эскадры Гранд Флита, жила своей жизнью, свитой из новых полос вероятностей; изменения нарастали по мере удаления от «точки перегиба», причём не только изменения, явившиеся следствием победы Хозхзеефлотте над Ройял Нэйви, но и те, которые вроде бы не были напрямую связаны с этим событием – новая картина рисовалась новыми штрихами неслучайных случайностей.

Крестьянский лидер Нестор Махно, выдвинувший лозунг «Советы без коммунистов и свободный крестьянин на свободной земле», в итоге стал народным комиссаром сельского хозяйства Советской России, а «красный фельдмаршал» и «демон революции» Лев Троцкий, наводивший порядок в армии расстрелами каждого десятого бойца в дрогнувших частях, был зарублен казаками Мамонтова, рвавшимися к Москве и громившими тылы красных. Ни один из белых генералов так и не стал российским Наполеоном, Совет Народных комиссаров принял форму коалиционного правительства, в которое вошли не только эсдеки, но и эсеры, а также представители ряда других партий, свободные от «революционного фанатизма»; крестьянина-собственника признали трудящимся элементом. НЭП наполнил магазины теми мелочами, без которых трудна и даже немыслима жизнь человеческая, а усилия советских дипломатов прорвали экономическую блокаду России со стороны стран Запада, искавших новые источники сырья, рынки сбыта и сферы приложения капитала. Наркомвоенмор Михаил Фрунзе не умер на операционном столе, генеральным секретарём ЦК российской социал-демократической рабочей партии был избран Сергей Киров, а двенадцатидюймовый снаряд с дредноута «Петропавловск», накрывший в районе Сестрорецка командный пункт группы войск, брошенных на подавление Кронштадского «мятежа», искрошил командарма Тухачевского со всем его штабом.

История – штука вариативная: всё дело в том, какая из равновесных вероятностей в определённой точке пространства-времени станет доминирующей.

 

[5]В нашей Реальности Френсис Ньютон Алан Кроми, произведённый в чин кэптена, в мае 1917 года был назначен исполняющим обязанности британского военно-морского атташе в России. После большевистской революции и выхода России из войны Кроми отказался передавать британские лодки немцам, как это было предусмотрено соглашением о перемирии между большевиками и Германией. Он перевёл флотилию в Гельсингфорс, а после высадки немецких войск в Финляндии руководил взрывом и затоплением лодок. Кроми направил Георгия Чаплина, служившего офицером связи на британской субмарине «E-1», в Архангельск для организации там антибольшевистского переворота и подготовки высадки английских войск. В июне 1918 он встретился с двумя латышскими агентами ВЧК, которые выдавали себя за участников московского контрреволюционного подполья, и представил их разведчику Сиднею Рейли, а также дал им рекомендательное письмо к британскому дипломатическому представителю в Москве Роберту Локкарту.
31 августа 1918 года, после убийства Урицкого и покушения на Ленина, советские власти решили арестовать британских дипломатов-разведчиков. Чекисты ворвались в здание британского посольства в Петрограде. На верхнем этаже сотрудники посольства под руководством Кроми жгли документы. Капитан бросился вниз и захлопнул дверь перед носом агентов ЧК. Они взломали дверь – англичанин встретил их на лестнице с двумя браунингами в руках. Бывший подводник застрелил двоих чекистов; те открыли ответный огонь, и капитан Кроми упал с простреленной головой.

Оглавление

Обращение к пользователям