ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ТЕВТОНСКИЕ ВАРВАРЫ

1940 год, апрель

Затишье на германско-французской границе, назвать которую линией фронта можно было только с большой натяжкой, рухнуло и рассыпалось, сломанное рёвом авиационных моторов, лязгом танковых гусениц и грохотом тяжёлых орудий. С самого начала войны, с осени тридцать девятого, на этой границе накапливались дивизии рейхсвера – имперская армия кайзеррейха напоминала пружину, одним концом упёршуюся в границу. А с другого конца пружина эта сжималась и сжималась, подпираемая всё новыми и новыми частями и соединениями и армадами танков, непрерывно сходивших с конвейеров немецких заводов. И наконец пружина распрямилась, с хрустом сокрушая границы, города и людские судьбы.

Всё решило простое соотношение сил – против ста шестидесяти германских дивизий французы имели всего девяносто дивизий. Рейхсвер, мимоходом покончив с «двоевластием» Эльзаса и Лотарингии, обошёл с фланга линию Мажино, распластав Голландию и намотав на гусеницы Бельгию, и врезался во Францию, исполинским когтем раздирая её тело с севера на юг. Англичане успели перебросить во Францию экспедиционную армию – они прекрасно понимали, что против военной машины кайзеррейха один на один им не выстоять, и хотели поддержать союзника, – но фронт был рассечён (британские «матильды» и французские «S-35» не устояли под натиском германских «панцебёрен»[32]), английская армия была отрезана от французской, прижата к морю у Дюнкерка и разгромлена (частично уничтожена, частично пленена): эвакуации помешал Хохзеефлотте, прикрытый авиацией берегового базирования и молчаливо созерцавший картину катастрофы.

1

Дюнкеркский разгром

«Берсерки» и «беовульфы» господствовали в небе Франции, сводя на нет все попытки французского командования нанести контрудар. Гремящая лавина германского наступления сметала заслоны, наспех создаваемые из резервных частей французской армии, обходила узлы сопротивления, оставляя их защитников вариться в «котлах» окружений, и неудержимо катилась вперёд – на Париж. Держава, числившаяся в ряду великих, была сокрушена всего за полтора месяца: в конце мая гренадеры кайзера вошли в столицу Франции и заняли большую часть страны. Французские вооружённые силы не были разгромлены полностью – в южной части Франции оставались ещё десятки боеспособных дивизий (итальянцы, почуявшие запах богатой добычи и поспешившие вступить в войну, крепко получили по зубам и притихли), и оставался Алжир, гнездо «непримиримых», готовых сражаться до конца, – но было утрачено главное: были сломлены воля к сопротивлению и боевой дух, без которого нет и не может быть победоносных армий.

* * *

citeДорогой генерал,

Я получил «Военного лётчика»; благодарю вас, что выслали мне мой единственный экземпляр. Не знаю, в результате каких размышлений возникло у вас желание прочесть эту книгу, не знаю, изменил ли своё мнение о ней тот офицер, что так энергично нападал на меня во время завтрака и так мне понравился. Я был поражен не столько его враждебностью, сколько тем, что он говорил искренне, и мне очень хотелось, чтобы он прочёл эту книжку.

Поскольку вы не передаёте мне его мнения, я заключаю, что он меня не понял. Мне кажется очень странным, что атмосфера полемики может исказить столь простой текст даже в глазах столь прямодушного человека. Мне совершенно безразлично, что там лепечут алжирские тыловики, разоблачая мои тайные умыслы. То, что они мне приписывают, так же похоже на меня, как я на Грету Гарбо. Мне в высшей степени наплевать на них, даже если это приведёт к запрету на мою книгу в Северной Африке. Я не книготорговец. А вот то, как извращает мои мысли ваш друг, для меня, как ни странно, нестерпимо. Потому, наверное, что я его уважаю. Я ведь обращался к нему и к таким, как он, а не к политикам. Почему же мои несколько страничек предстали перед ним в ложном свете, почему он принял их за политическую программу? Вообразите, что я Монтень и опубликовал в одной из алжирских газет свои «Опыты», а все точно сговорились трактовать их с точки зрения перемирия. Какие только макиавеллиевские уловки не обнаружатся в моем произведении!

Да, я говорил об ответственности. Но, черт побери, у меня же все ясно сказано! Я ни одной строчки не написал в защиту чудовищного тезиса о том, что ответственность за поражение ложится на Францию. Я недвусмысленно сказал американцам: «Ответственность за поражение лежит на вас. Нас было сорок миллионов крестьян против восьмидесяти миллионов обитателей промышленной страны, подмявшей под себя всю Европу. Один человек против двух, один станок против пяти. Даже если какому-нибудь Даладье удалось бы обратить весь французский народ в рабство, он все равно не в силах был бы вытянуть из каждого по сто часов работы в день. В сутках только двадцать четыре часа. Как бы ни управляли Францией, гонка вооружений все равно должна была бы развиваться из расчёта один человек против двух и одна пушка против пяти. Мы согласились воевать из расчёта один к двум, мы готовы были идти на смерть. Но чтобы умереть с пользой, нам нужно было получить от вас недостающие четыре танка, четыре пушки, четыре самолета. Вы хотели, чтобы мы спасли вас от германской угрозы, а сами производили исключительно «паккарды» да холодильники для своих уик-эндов. Вот единственная причина нашего поражения. И всё-таки это поражение спасёт мир. Разгром, на который мы сознательно шли, станет отправной точкой сопротивления тевтонам». Я говорил американцам, не желавшим вступать в войну: «Настанет день, когда из нашей жертвы, как из семени, вырастет дерево Сопротивления!». Возьмём этот первый кусок книги: в чем, черт бы меня побрал, мнения вашего друга расходятся с моими? Чудо, что американцы прочли эту книгу, и что она стала у них бестселлером. Чудо, что за ней последовали сотни статей, в которых сами американцы говорили: «Сент-Экс прав, не нам винить Францию. На нас лежит часть ответственности за её поражение». Если бы французы, живущие в Соединённых Штатах, больше ко мне прислушивались, а не спешили бы объяснять всё гнилостью Франции, наши отношения с Соединёнными Штатами были бы сейчас совсем другими. И в этом меня никто никогда не разубедит.

Но есть в моей книжице второй, главный кусок, и там я действительно говорю: «Мы ответственны». Но речь идет вовсе не о поражении. Речь идет о наступлении варварского средневековья, воплощённого в кайзеррейхе с его культом воинской касты. Я говорю (что тут может быть непонятного? Я так старался выражаться яснее!), итак, я говорю: западная христианская цивилизация ответственна за нависшую над ней угрозу. Что она сделала за последние восемьдесят лет, чтобы оживить в человеческом сердце свои ценности? В качестве новой этики было предложено: «Обогащайтесь!» Гизо[33]да американский комфорт. Чем было восхищаться молодому человеку после 1918 года? Мое поколение играло на бирже, спорило в барах о достоинствах автомобильных моторов и кузовов или занималось пакостной спекуляцией остатками военных запасов. Вместо опыта монашеского самоотречения, вроде того, к которому я приобщался на авиалиниях, где человек вырастал, потому что к нему предъявлялись огромные требования, – сколько людей увязало в трясине перно и игры в белот или – смотря по тому, к какому слою общества они относились, – коктейлей и бриджа! В двадцать лет меня тошнило от пьес г-на Бернстейна[34](этого великого патриота) и от пошлости г-на Луи Вернейля. Но больше всего – от всяческого изоляционизма. Каждый за себя! «Планету людей» я писал самозабвенно, я хотел сказать своему поколению: «Вы все обитатели одной и той же планеты, пассажиры одного и того же корабля!». Но эти жирные прелаты, которые, между прочим, превратились сейчас в коллаборационистов, эти чиновники Государственного совета – разве они годились в хранители христианской цивилизации с её культом вселенского? Вы томились жаждой жажды, и ничто на континенте не утоляло её. Как по-вашему, не потому ли я проникся к вам такой пылкой дружбой, что признал в вас человека той же породы, что и я? Я умирал от жажды. И – вот оно, чудо! – утолить эту жажду можно было только в пустыне. Или превозмогая ночь в нелёгкие часы на авиалинии. Мне, как и вам, невыносимо было читать «Канар аншене» и «Пари-суар». Я терпеть не мог Луи Вернейля. Я люблю тех, кто дает мне утолить жажду. Меня тошнит от того, во что превратили человека Луи Филипп, и г-н Гизо, и г-н Гувер.[35]Если женщины, сдающие напрокат стулья в соборе[36], подверглись нападению варваров, кто в этом виноват в первую очередь? Вечная история оседлых и кочевых племен. Спасение цивилизации – дело постоянное. В хорошо вам знакомом Парагвае девственные леса проглядывают в каждой щелочке между булыжниками, которыми вымощена столица. Они, эти леса, притворяются простыми травинками, но дай им волю – и они пожрут город. Нужно постоянно загонять девственные леса обратно под землю.

1

Антуан де Сент-Экзюпери, писатель и военный лётчик

Что же в предвоенной этике могло заслужить одобрение вашего друга, которого, как мне кажется, я немного знаю? А если он, как мы, чувствовал, что умирает от жажды, тогда какого дьявола он негодует, что я упрекаю эту эпоху в духовном убожестве? Почему он вкладывает в мою книгу превратный смысл, которого я вовсе не имел в виду? Когда я пишу, что каждый отвечает за всё, то продолжаю тем самым великую традицию блаженного Августина. Равно как и ваш друг, когда он воюет. Через него в войне участвует и бретонская крестьянка, и сельский почтальон из Монтобана. Если страна – живое существо, то он – кулак этого существа. Его руками сражается и сельский почтальон. А он руками этого почтальона служит обществу по-другому. Нельзя делить живое существо.

Какое отношение имеет тема, которую я исследовал, к идиотским иеремиадам против политики Леона Блюма?[37]Какая строчка в моей книге дает вашему другу право думать, что слова «я ответствен» имеют малейшее отношение к униженному «mea сulра»?[38]Слова эти – девиз каждого гордого человека. Это вера в действии. Более того, это доказательство собственного существования. Пускай себе конторские мокрицы ищут в моей книге политическую подоплеку, я над этим разве что снисходительно усмехнусь: хоть мне уже сорок четыре, я каждую неделю, как-никак, вылетаю на задания во Францию. Неделю назад, когда я возвращался, на хвосте у меня повисли вражеские истребители, а четыре дня назад над Анси у меня отказал один из двигателей! Плевать мне на них. Но вашему другу, такому благородному, я решительно отказываю в праве на подобную интерпретацию. Я пишу «для» него. Я пишу о нём. И если сегодня совсем невозможно быть правильно понятым даже чистыми душами, пусть меня перечитают через десять лет.

Генерал Шамбу свернул письмо и положил его в карман френча. «Непременно надо с ним встретиться и поговорить, – подумал он, – и чем скорей, тем лучше».

Но ему не удалось выполнить это намерение: Антуан де Сент-Экзюпери[39] не вернулся из очередного боевого вылета.

* * *

Восьмидесятичетырёхлетний маршал Анри Филипп Петэн чувствовал себя солдатом-новобранцем, которого строгий капрал за небрежно вычищенную винтовку отправляет чистить ротную латрину. Ему, герою Вердена, выпала горькая участь склонить голову перед тевтонскими варварами, одно присутствие которых оскверняет тяжеловесное великолепие Елисейского дворца, резиденции президентов Французской республики. А что делать? Даладье бежал, а он, Петэн, подобрал брошенную власть…

Престарелый кайзер Вильгельм II не прибыл в Париж, не появился там и кронпринц Фридрих Вильгельм, которого уже полуофициально именовали Вильгельмом III. Германию представлял принц Август Вильгельм, главнокомандующий армией вторжения, захватившей Францию. Этот человек был беспощаден – «железный принц», как его называли, откровенно симпатизировал нацистам и даже принимал активное участие в нацистском путче 1933 года (после подавления путчистов от суровой кары его спасла только принадлежность к дому Гогенцоллернов). Несмотря на это (а может, и благодаря этому) принц Август был очень популярен в армии – ходили даже слухи, что он может стать кайзером в обход кронпринца и двух других своих старших братьев (всякое бывает – несчастный случай или там, скажем, хворь неожиданная, поразившая законного наследника престола: люди – они смертны…). О том, что принесёт Европе и всему миру такой кайзер, политики старались не думать – чур, чур меня!

– Итак, господин маршал, – лязгающим голосом произнёс «железный принц», – у вас есть выбор. Или вы соглашаетесь с нашими условиями, и Франция становится вассальной страной, сохранившей кое-какие вольности – внутреннее самоуправление, законы, полицию, денежную систему, – или мы вернём Францию в средневековье, не останавливаясь перед полным истреблением всех нам противящихся и превращением всех остальных в бесправных вилланов, которые будут безропотно трудиться на благо кайзеррейха. И мы это сделаем, если вы, согласившись на передачу нам всего вооружения французской армии и боевых кораблей, нарушите условия соглашения. В первую очередь это касается вашего флота: если хоть один французский корабль из этого списка, – Август коснулся листа бумаги, лежавшего перед ним на столе, – достанется англичанам или кому-либо ещё – пеняйте на себя.

– Но это… – пробормотал маршал севшим голосом, – это геноцид. Цивилизованные люди…

– Цивилизация – ваша цивилизация – это тупик для человечества. Вы называете нас тевтонскими варварами, – губы «железного принца» тронула пренебрежительная усмешка, – что ж, мы сможем оправдать этот титул. А если вам непременно нужны «цивилизованные» формулировки, то здесь, – он пододвинул к себе акт о капитуляции и пробежал его глазами, отыскивая нужную строчку, – всё расписано чётко и ясно. Вот, пункт одиннадцать: Франция передаёт Германии свои боевые корабли, находящиеся в базах, подконтрольных парижскому правительству. И пункт двенадцать: если хоть один корабль из числа находящихся в Тулоне покинет базу, не будет передан Германии или будет тем или иным способом приведён в негодное состояние – затоплен, взорван, подожжён, и т.п., – Германия оставляет за собой право пойти в отношении Франции на любые карательные меры, которые сочтёт нужными. Это понятно?

Маршал Анри Филипп Петэн посмотрел в окно, за которым был виден внутренний двор Елисейского дворца и щучьерылые германские «насхорны», стоявшие в этом дворе, и тихо произнёс, выжимая из себя слова:

– От имени правительства Франции… мы согласны на вассалитет. Вы получите наш флот, принц.

* * *

1940 год, июнь

Адмирал Джеймс Сомервилл был мрачен. Ему не нравилась предстоящая операция, которую адмирал считал откровенной авантюрой. Соединение «R» получило нестандартную, мягко говоря, боевую задачу: принудить французский флот, стоявший в Тулоне, покинуть базу и перейти под контроль англичан или затопиться, чтобы не стать германским трофеем. И самое главное – в случае отказа французов от обоих этих вариантов адмиралу Сомервиллу надлежало уничтожить «тулонский флот» силами соединения «R». Англичанам предстояло стрелять по французам, по своим единственным европейским союзникам, с которыми они сражались бок о бок и в Первую мировую войну, и во Вторую, – такое казалось диким, и отдалённые последствия подобного шага не просчитывались. Уайтхолл и Черчилль совсем потеряли голову – другого объяснения у командующего соединением «R» не было.

Ко всему прочему, адмирал Сомервилл считал, что для силового решения проблемы французского флота сил у него совершенно недостаточно. Соединение «R», нейтрализовав итальянский флот ударом по Таранто, играло роль средиземноморской «пожарной команды» – демонстрировало флаг у Дарданелл, сдерживая Турцию, обстреливало с моря восставший Бейрут и прикрывало Суэцкий канал: от бунтующих египетских арабов можно было ожидать чего угодно. И это прикрытие в итоге обернулось катастрофой: в марте 1940 итальянские подводные «боевые колесницы» проникли в гавань Александрии и подорвали стоявшие там линейные корабли «Рэмиллис» и «Резолюшн», надолго выведя их из строя. Адмиралтейство усилило соединение Сомервилла, перебросив на Средиземное море дредноуты «Ривендж» и «Куин Мэри», но большего сделать оно не могло: над метрополией нависал Хохзеефлотте, и атлантические коммуникации трещали под напором германских рейдеров. А в Тулоне было сосредоточено свыше ста французских боевых кораблей, включая новейшие линкоры, и оборона главной военно-морской базы Франции располагала мощной береговой и зенитной артиллерией. Если бы речь шла о внезапной (на манер Таранто) ночной атаке Тулона, сомнений у адмирала было бы куда меньше (хотя что может сделать одна-единственная эскадрилья «авосек» с «Игла» с целой армадой французских кораблей?), однако Сомервиллу надлежало сначала попытаться убедить французов выполнить английские требования, а уже потом прибегать к «последнему доводу королей».[40]

Тем не менее, адмирал Джеймс Сомервилл был готов выполнить приказ Британии и короля. Он надеялся, что французы всё-таки проявят разумный патриотизм (не отдавать же флот проклятым бошам!), а если заговорят пушки – что ж, тогда остаётся уповать на низкую боеспособность французского флота, деморализованного поражением Франции.

…Соединение «R», разрезая волны, шло сквозь ночь. К сожалению, его командующий не знал об ультимативных условиях капитуляции Франции и о разговоре между маршалом Петэном и адмиралом Дарланом, командующим французским военно-морским флотом.

* * *

– Теперь, когда вам известны германские требования, адмирал, вы всё ещё намерены отдать флоту приказ покинуть Тулон и перейти в Северную Африку?

Дарлан молчал.

– Вы, адмирал, возьмете на себя ответственность за судьбы тысяч и тысяч французов, женщин и детей, ставших заложниками германцев? Я видел глаза этого тевтонского варвара – такие как он когда-то заливали кровью Европу. А взывать к милосердию кайзера… Немцам нужен наш флот: кайзер может закрыть глаза на происходящее, а от сожалений, высказанных задним числом, мало толку.

Дарлан молчал.

– Хорошо, – продолжал Петэн, – предположим, наш флот покидает Тулон. Оставим в стороне вопрос о более чем возможных германских репрессиях, и ответим на другой вопрос: «А что дальше?». Немцы доберутся и до Алжира, и судьба самой Англии висит на волоске. Поплывёте в Америку? Германии не нужны наши корабли, чтобы сокрушить Британию – она с ней и так справится, да, да. Кайзеррейх рассчитывает использовать наш флот против США, и очень не хочет, чтобы французские корабли достались американцам. Франция растоптана, я пытаюсь сохранить от неё хоть что-нибудь, а вы спасаете флот, который в итоге всё равно или погибнет, или достанется США. И что получается? Вы подставляете под топор палача народ Франции ради выгоды, которую получит Америка? Америка, для которой мы всегда были верными союзниками, и которая даже не шевельнулась, когда во Францию вторглись тевтонские орды! Что вы молчите, адмирал Дарлан?

– Я не знаю, что сказать, – глухо ответил командующий.

Французский флот остался в Тулоне…

* * *

Над гаванью, помнившей гром пушек молодого Бонапарта и паруса Нельсона, стлался густой дым: двадцать пять тяжёлых орудий соединения «R» били по французским кораблям, стоявшим в Тулоне.

Дипломатическая миссия адмирала Сомервилла провалилась: выслушав английский ультиматум, вице-адмирал Женсоль, исполнявший обязанности командующего французским флотом, отверг требования англичан и в резкой форме посоветовал бриттам «не совать нос во внутренние дела Франции». И тогда Сомервилл отдал приказ открыть огонь.

На бумаге соотношение сил было далеко не в пользу Ройял Нэйви – против трёх английских линкоров, четырёх крейсеров и девяти эсминцев, прикрытых авианосцем «Игл» с его двенадцатью торпедоносцами «суордфиш» и двенадцатью истребителями «глостер», у французов было семь линкоров, двенадцать крейсеров, десятки эскадренных миноносцев и подводных лодок. Но поражение Франции превратило этот мощный флот в аморфную массу: часть кораблей утратила боеспособность, и почти на всех кораблях экипажи сократились почти наполовину – после капитуляции дезертирство приняло масштабы повального бегства. Французские корабли сгрудились у пирсов и на внутреннем рейде и представляли собой отличную мишень для английских орудий, огонь которых корректировался с самолётов.

Линкор «Бретань» затонул от одного попадания пятнадцатидюймового снаряда – его команда покинула корабль, даже не попытавшись его спасти. На «Дюнкерке» попадание 381-мм снаряда во вторую башню вызвало пожар, в огне погибла прислуга правой полубашни. Другой снаряд пробил броневую палубу и несколько переборок и взорвался в вентиляторном отсеке – прекратилась подача электроэнергии, вышла из строя система управления огнем главного калибра, возник пожар в перегрузочном отделении 130-мм снарядов. Но самым серьёзным было попадание в котельное отделение – 381-мм снаряд поднырнул под броневой пояс, пробил подводную защиту и взорвался, ударившись в противоторпедную переборку. Носовое машинное и два котельных отделения были разрушены, линейный крейсер начал тонуть и был вынужден приткнуться к мели. Попадания авиаторпед получили линейные корабли «Прованс» и «Ришелье» (первый полузатонул, второй отделался незначительными повреждениями благодаря своей противоминной защите) – англичане выигрывали бой.

Адмирал Сомервилл не ошибся, давая низкую оценку боеспособности французского флота. Но любой человек будет драться, если в него стреляют (и если он видит, как снаряды врага рушат дома мирных жителей его страны). Сопротивление французов, пусть даже плохо организованное, нарастало: если первая атака торпедоносцев «Игла» обошлась без потерь, то вторая шестёрка «авосек» потеряла три машины, сбитые зенитным огнём. Ожили береговые батареи Сен-Мандрье-Сюр-Мер и форты мыса Сепет – Артиг, Фарон и Кап-Брен. «Ривендж» получил попадание, на «Вэлиенте» вспыхнул пожар, снарядные всплески окружили «Куин Мэри», флагманский корабль соединения «R».

«Я сделал всё, что мог, – думал британский адмирал, глядя в бинокль на затянутую дымом гавань, – и даже то, чего не стоило делать… Надо отходить: французы поднимут в воздух авиацию и атакуют моё соединение эсминцами и субмаринами – в этом тесном заливе не поманеврируешь».

Сомервилл не ошибся – самолеты появились, только не французские, а итальянские. Десятки пикирующих бомбардировщиков «савойя», прикрытые истребителями «фиат», шли волна за волной, игнорируя английские линкоры и упорно пробиваясь к авианосцу. Горстка «глостеров» не в силах была отразить все атаки – «Игл» получил попадания трёх 500-кг бомб и загорелся. «За авантюризм политиков расплачиваются моряки, – подумал адмирал, когда горящий корабль после двух новых попаданий превратился в сплошной факел, – своими жизнями».

1

Авианосец «Игл»

Английские эсминцы добили «Игл» торпедами, однако худшее было ещё впереди: над отходящей эскадрой на смену итальянцам появились немцы. Бомбардировщики «василиск»[41], взлетевшие с аэродромов Северной Италии, были заранее переброшены туда германским командованием, чтобы не допустить ухода французского флота. Флот Франции остался в Тулоне, но «василиски» нашли себе другую цель – линкоры соединения «R». И Сомервилл понял, почему итальянские пикировщики атаковали только «Игл», не обращая внимания на другие английские корабли.

«Василиски» были вооружены новым секретным оружием – планирующими бомбами SD-1400X, предназначенными для поражения крупных надводных кораблей. Новое оружие требовалось испытать, и британские дредноуты оказались очень подходящими подопытными кроликами.

Результаты эксперимента оказались впечатляющими.

В 15.40 первая бомба попала в палубу «Куин Мэри» с правого борта под острым углом, у «пирамиды» башен шестидюймовых орудий. Пробив броневые палубы, переборки и днище, она взорвалась под кораблем. Были повреждены взрывом и затоплены два котельных отделения, кормовое машинное отделение и смежные с ним помещения. Вышла из строя средняя артиллерия правого борта, а также система управления стрельбой. Появившийся крен спрямили контрзатоплением, подача электроэнергии была восстановлена – линкор сохранил боеспособность с уменьшившимися запасами плавучести и остойчивости.

Смертельным стало второе попадание. В 15.50 управляемая бомба почти под прямым углом попала в корабль у средней (возвышенной) башни главного калибра. Полуторатонная стальная туша играючи проткнула палубы, разрушила броневую защиту артиллерийского погреба и взорвалась, вызвав детонацию всего боезапаса главного калибра – восьмисот тонн снарядов и зарядов, не расстрелянных по кораблям «тулонского флота».

«Она повторила судьбу своей предшественницы, – подумал кэптен Белл, командир «Ривенджа», участвовавший в бою 16 декабря 1914 года и видевший своими глазами гибель линейного крейсера «Куин Мэри». – Несчастливое имя…».

«Вэлиент» тоже получил попадание, но сумел дойти до Гибралтара. До Портсмута добрался один только «Ривендж» – соединение «R» прекратило своё существование.

 

[32]Бронированный «медведь» (нем.) – средний танк рейхсвера. Близкий аналог в нашей Реальности – «Т-4»

[33]Франсуа Гизо (1787-1874) – один из политических лидеров Июльской монархии во Франции – обратился с таким призывом к французской буржуазии. Изначальный смысл слов Гизо, относившихся к вопросу об имущественном цензе для избирателей («Обогащайтесь, и вы докажете свою способность управлять государством»), в дальнейшем забылся, и в расхожем употреблении они стали означать призыв к циничной и безудержной погоне за прибылью.

[34]Бернстейн Анри (1876-1953) – французский драматург, апологет буржуазного благополучия.

[35]Луи Филипп (1773-1850) – французский король (1830-1848). Его правление – время утверждения во Франции политического и идеологического господства буржуазии. Гувер Герберт Кларк (1874-1964) – президент США в 1929-1933 годах, пришедший к власти на исходе периода экономического «процветания» Соединенных Штатов в двадцатые годы.

[36]«Прислужница в храме, чересчур озабоченная сбором платы за стулья, рискует позабыть, что она служит богу» (с). «Собор» для Сент-Экзюпери служил символом коллектива, человеческой общности, скрепленной узами нравственных отношений и устремленной к высшей цели. Смысл приведенных слов следующий: французы, предавшись мелким, сиюминутным интересам, забыли о глубинных духовных основах своей цивилизации и оказались морально безоружными перед лицом тевтонских «варваров».

[37]Леон Блюм (1872-1950) – лидер Французской социалистической партии, в 1936-1938 гг. дважды возглавлял правительство Народного фронта. Непоследовательная политика, проводившаяся Блюмом перед лицом нараставшей германской угрозы, навлекла на него острую критику со стороны разных – как левых, так и правых, – политических сил; правительство Виши в 1942 году отдало его под суд, объявив одним из ответственных за поражение Франции в 1940 году.

[38]mea culpa – моя вина (лат.).

[39]Курсивом выделен текст подлинного письма Сент-Экса (из нашей Реальности). Писатель, лётчик и человек видел основную причину поражения Франции в падении её духа, в разъедании нравственных ценностей целого народа фетишем стяжательства, пришедшего из-за океана.

[40]Ultima ratio regum (лат.) – надпись на французских пушках, которую делали по приказу кардинала Ришелье.

[41]Аналог в нашей Реальности – бомбардировщик «Дорнье-217».

Оглавление

Обращение к пользователям