Глава 4

Рецепт выздоровления, «прописанный» врачами, был прост — два раза в год по две недели класть ребенка в стационар, в главную педиатрическую клинику Москвы — Морозовскую, постоянно колоть витамины и алоэ. На все лето — желательно к морю, в Крым, в Евпаторию, в какой-нибудь из многочисленных тамошних детских санаториев. И — главное, любой ценой уехать из продымленной смертельными выбросами литейно-механического сырой люблинской коммуналки с окнами на север.

***

Когда Федор на вопрос начальника о возможности переночевать вне дома ответил, что, дескать, нет проблем, он имел в виду гостиницу. Однако уже после первых десяти минут детального изучения вопроса стало ясно, что представления Федора об избытке в огромной Москве недорогих и приличных отелей были не вполне верными. То есть, гостиниц самого разнообразного уровня было на самом деле огромное количество, но на этом изобилие и заканчивалось. Разумеется, за триста-четыреста и выше долларов в сутки выбор был огромный. Отелей в реальной ценовой категории было уже гораздо меньше, при этом в самых недорогих гостиницах мест не было и не предвиделось на пару вечностей вперед. И только просидев на телефоне не меньше часа и натерев трубкой мозоль на ухе, Федору удалось найти два постоялых двора, готовых поселить у себя усталого путника за относительно скромную мзду в пятьдесят условных единиц в сутки. И то в одном из них сказали, что свободен всего один номер, и что если уважаемый господин не прибудет к ним в заведение максимум минут через пять, то они ни за что не ручаются. Федор мысленно смачно их послал и сосредоточился на последнем варианте. Здесь было, вроде бы, все по-людски, любезная женщина-администратор готова была ждать, пока Федор доберется до их окраины, и Федор уже начал было диктовать паспортные данные для брони, но вдруг, прервав на полуслове общение, тихо положил трубку на рычаг. По запарке он совсем забыл, что сегодня два раза катался на такси, оба раза щедро расплачиваясь с водилами, и что от полутора тысяч рублей, которые были у него в кошельке с утра, сейчас осталась хорошо, если половина.

Федор встал и кругами заходил по офису. Вот это номер! С деньгами особых проблем не было, потому что завтра белая мышь Марина Анатольевна выдаст зарплату, но где провести отделяющую его от этого прекрасного момента сегодняшнюю ночь? Не на одном же, на самом деле, матраце с Устинычем, сейчас пускающим зловонный папиросный дым и гулко кашляющим в курилке! Может быть, осчастливить, набившись на ночлег, кого-нибудь из старых друзей? Федор в уме быстро перелистал записную книжку, и понял, что осчастливливать, собственно, некого. Кто-то из той, прежней жизни, под любым предлогом точно откажет, кому-то Федор под страхом смерти не стал бы звонить сам. Остальных, имея все-таки вариант ночевки в офисе, не хотелось беспокоить, тем более рискуя после длительного и скучного упрашивания услышать в результате вежливый отказ. Так что же — спокойной ночи, Устиныч? В последней надежде, что кто-то из потенциальных соратников по ночевке остался неохваченным мысленным взором, Федор вынул из кармана свою затрепанную записную книжку. Но тщетно он листал ее замусоленные странички вперед и назад, — ни одной мало-мальски подходящей кандидатуры не было, хоть умри. Федор закрыл бесполезную книжицу, подумав, что надо бы купить новую, а то такую на людях и вынуть-то из кармана стыдно. Вон, рассыпалась вся, а на замусоленном ступенчатом обрезе буквы алфавита были уже с трудом различимы. Вот, какая это буква после И — то ли К, то ли Л. Да нет, точно Л, а где же К? И тут сердце у Федора сладко сжало, потому что он вспомнил, где К. Он эту страничку сам вырвал много лет назад, потому что на ней был записан телефон Кати. Так сильно после женитьбы Федор хотел вычеркнуть из сердца всякие воспоминания о бывшей зазнобе, которую он бросил ради Ирины. Ровно до этой минуты Федор был уверен, что это ему удалось.

***

В свою бытность военным строителем взаимоотношения Федора с представительницами прекрасного пола имели очень своеобразную периодичность. Совершенно не имея во время работы свободного времени, Федор знакомился с женщинами строго в период своих отпусков. За год отношения с пассией, как правило, утрачивали актуальность, и в свой очередной отпуск Федор находил себе новую. Такая зависимость прослеживалась на протяжении трех или четырех лет, и уже казалась Федору аксиомой. И тут он встретил Катю. Они познакомились в пивном баре, куда Федор с приятелем зашел попить «Ячменного колоса». За тем же, естественно, оказались в заведении и Катя с подругой. Немногочисленные даже в те последние советские годы пивняки пустыми не были никогда, и обе пары плечом к плечу простояли в очереди на вход полтора часа. Еще на улице Федор обратил внимание на очень симпатичную рыжую девушку рядом в очереди. При этом она была рыжей совершенно не в общепринятом смысле этого определения. Не было светлых глаз с красноватыми веками, белой кожи, так подверженной действию солнечных лучей, лисьего огня в обязательно курчавых волосах. Не было даже намека на веснушки. Ее волосы цвета темной бронзы сами собой разделялись на толстые тугие пряди и струились, как у Ботичеллиевской Венеры. Кожа ее от природы была как будто слегка, самую малость загорелая. Это уже потом выяснилось, что Катины дальние корни тянулись в Узбекистан, но тогда Федор никак не мог понять, откуда в разгар зимы на лице и запястьях его новой знакомой мог взяться такой очаровательный и ровный загар? А глаза!.. Ее глаза были не просто зелеными, а удивительного изумрудного цвета, и вся она была, как медно-золотая оправа, обрамляющая эти два огромных, прекрасных смарагда! А местами, как потом выяснилось, Катя была на самом деле золотая, потому что волосы на ее теле были совершенно цвета этого благородного металла. Отстояв очередь, за столиком на четверых они тоже оказались вместе. После первой же кружки Федор представился, и в ответ на вопрос, а как зовут его визави, услышал такое напевное и мелодичное: «Ка-ати-я-а!», что вопрос о том, кто станет его «somebody to love» как минимум до следующего отпуска, перестал быть для Федора актуальным. Тогда Федор еще не знал, что ни в следующий, ни в послеследующий свой отпуск ему не захочется искать себе никого нового.

У них была сумасшедшая любовь. Федор работал шесть с половиной дней в неделю, Катя училась и работала тоже практически без выходных. Им удавалось побыть вместе один-два воскресенья в месяц. Федор тогда еще жил с родителями, в крошечной Катиной однушке в Ясенево лежала недвижима ее парализованная мать, и для их встреч Федор брал ключи от комнат друзей из офицерской общаги. В такие дни они залезали в постель с вечера субботы, и размыкали объятия рано утром в понедельник. А летом они поехали в Крым, и провели там волшебные три недели в раю. После Крыма Федор сделал Кате предложение. Они лежали в объятиях друг друга и строили планы на будущее. А потом у них был совершенно фантастический секс, после которого Катя потухшим голосом сказала, что пока мама жива, он не считает замужество для себя возможным, потому что тогда она не сможет уделять маме хотя бы столько же внимания, как теперь. Она понимает, что говорит страшные вещи, но маме осталось недолго — год, от силы два. Может быть, подождем? Во взгляде Кати, обращенной на Федора, была вселенская мольба. И слезы. «Конечно, подождем!» — поцеловал ее в мокрый нос Федор. Он ведь все понимает. Они подождали еще около полутора лет. Маме становилось то совсем плохо, то она шла на поправку. Федор на самом деле все понимал и, более того, был полностью согласен с Катиным решением. И только редко-редко — и очень неохотно — он честно признавался себе: то, что Катя предпочла его кому-то, пусть даже матери, его обидело. Федор не культивировал в себе это чувство, гнал такие мысли, считая их недостойными своего благородства, но они жили в нем, и поделать с этим ничего было нельзя. Хотя, наверное, причиной их разрыва, последовавшего почти через три года после знакомства, эти мысли не стали. Просто Федор встретил Ирину.

Он ни дня не «параллелил» с этими женщинами. С Ириной у него вообще все было по-другому, чем с Катей. Катя ему сразу очень понравилась, но и только. В Ирину он просто влюбился по уши, «упал в любовь», как говорят англичане. Кате он сделал предложение больше, чем через год, скорее, как логическое продолжение взаимоотношений, и не очень огорчился вежливым отказом. Ирине Федор предложил руку и сердце на пятый день знакомства, и не представлял, что с ним будет, если она не скажет «да». Ирина согласилась. Назавтра Федор встретился с Катей, и честно все рассказал ей. Катя выслушала Федора молча, только крупные слезы выплеснулись из ее глаз. «Я знала, что так будет, — прошептала она. — Желаю счастья. Если ты когда-нибудь уйдешь от нее…» Она замолчала, явно не зная, как закончить фразу. Потом подняла на Федора глаза, полные тоски, и просто сказала: «Я буду ждать. Всегда». Повернулась, и пошла по благоухающей майскими липами аллее Воробьевых гор, быстро удаляясь из вида.

Федор женился на Ирине, но далеко не сразу понял, что еще отличало его отношения с его теперь уже женой от отношений с Катей. С Ириной не было такого феерического секса, как с Катей. И дело тут было не в Федоре. Он любил и хотел Ирину, бывая тогда, по молодости, совершенно неутомимым. Но Ирина никогда не отдавалась ему с вечно голодной страстью Кати. Каждую секунду с Катей, — не только в постели, но и просто общаясь, Федор чувствовал, что его хотят, хотят больше, чем пить, есть или спать. Чем жить, в конце концов. У Ирины все было размеренно и по плану, в общем, иначе. Именно тогда, чтобы навсегда забыть, не вспоминать, не сравнивать, Федор вырвал из записной книжки страничку с номером Катиного телефона. Но сейчас эти семь цифр легко и непринужденно всплыли в его памяти, как молочная тайнопись проявляется под огоньком свечи. Как будто последний раз Федор звонил по этому номеру вчера. Да и благопристойный повод позвонить эдак вот неожиданно представился. Он снял трубку телефона и, чувствуя, как затряслись пальцы, набрал эти семь цифр.

Наверное, Катя просто была рядом с телефоном. Хотя, необязательно, просто из любого угла ее крохотной квартирки до аппарата было рукой подать. Или радиотрубка лежала у нее в кармане. Как бы то ни было, ответила она на первом гудке, словно ждала звонка.

— Алё-о! — запел в трубке Катин голос, и у Федора внутри все перевернулось.

— Добрый вечер, Катя! — сказал он, пытаясь контролировать предательское дрожание голосовых связок, в результате чего его голос зазвучал совершенно уж неестественно и хрипло. — Это Федор Ионычев вас… тебя беспокоит. Помнишь такого?

Тишина в трубке длилась, может быть, секунду или две, но Федору они показались бесконечными. С какой, вообще, стати он решил, что сюда можно звонить? Потому, что много лет назад ему сказали: «Буду ждать»? Чушь, сколько времени-то прошло! Так долго даже в сказках не ждут. Там, наверное, муж, дети, привычная, может быть, даже счастливая жизнь, а тут он со своим дебильным звоночком: «Здрас-с-ьте, приехамши!» Тоже мне, Садко, заморский гость!

— Здравствуй, Федор Ионычев, — наконец, выдохнула Катя. — Я помню тебя. Все эти десять лет, восемь месяцев и четырнадцать дней я помню тебя. Что у тебя с голосом? Ты простудился?

— Нет, нет, все в порядке! — воскликнул Федор, от услышанного испытывая странный теплый прилив к сердцу. — Как ты?

Вроде бы, самый простой, обыкновенный вопрос, но интонации голоса сами вложили в него все, что волновало сейчас Федора, от «Интересно, как ты теперь выглядишь?» до «Замужем ли ты?»

— Мамы нет давно, я одна, — тонко уловив всю глубину вопроса, ответила Катя. — В остальном — все ровно, ни выпуклостей, ни впадин. В общем, живу, как все. Ты…

На секунду она повесила это «ты» на тонкой ниточке, и Федор ощутил, что сейчас — вершина, после которой разговор покатится либо к одному, либо к другому финалу. Ему вдруг очень захотелось, чтобы — к тому, как раньше.

— А ты просто так звонишь, или приедешь? — словно в ответ на чаяния Федора, совершенно естественно и непринужденно спросила Катя.

Федор почувствовал, как у него на лице появляется глупо-счастливая улыбка.

— Видишь ли, Катя, у меня случилась очень большая проблема, и мне просто…, — начал было что-то объяснять он, но Катя мягко перебила его.

— Я поняла, что у тебя проблемы. Иначе бы ты не позвонил. Ты приезжай, и все расскажешь. Адрес помнишь? На подъезде за эти годы образовался дурацкий домофон, надо набрать номер квартиры.

Федор тихо положил трубку. Ему бы радоваться, что так удачно решилась проблема с ночлегом, но почему-то ему было очень грустно. Десять лет, восемь месяцев и четырнадцать дней… Целая жизнь. Исходя из того, что он сам никогда не мог, да и не хотел вычеркнуть Катю из своей памяти, можно было предположить, что Катя, всегда любившая Федора несоизмеримо больше, чем он ее, за эти годы тоже не забыла о нем. Но чтобы — так!.. М-да, дороги, которые мы выбираем… Может быть, в тот солнечный майский день нужно было бежать по той, по которой уходила вглубь липовой аллеи Катя? Федор встал и пошел к вешалке, одеваться. И, уже надев куртку, вспомнил — он ведь не позвонил Ирине! Вот это да! Задерживаясь по делам даже на полчаса против срока, Федр всегда звонил жене, предупреждал, дабы не дай Бог не заставить ее волноваться. Как же много произошло в его жизни всего за одни сутки, что он едва вспомнил сейчас об этом?! Да и Ирина, памятуя если не обсмеянные ею предположения мужа о покушении на него, то, хотя бы, совершенно реальную аварию, за целый день могла бы позвонить, узнать, как у благоверного дела. Неужели это вчерашний вечерний междусобойчик так повлиял на систему их семейных ценностей, что муж сразу стал для Ирины, говоря дипломатическим языком — «персона нон грата»? Да верна ли, в таком случае, эта система? И — нужна ли? Ладно, это уже слишком далеко идущие вопросы, а сейчас надо решать более насущные. Федор вернулся к своему месту и набрал номер дома.

— Да, — коротко и отрывисто ответила Ирина.

— Ира, это я, — стараясь тоже быть официальным и лаконичным, произнес Федор. — Сегодня утром меня пытались сбросить под поезд метро. За мной кто-то охотится, мне лучше несколько дней не появляться дома. Переночую в гостинице, завтра позвоню. У тебя все в порядке? Маме звонила? Как там Полька?

— Надо же, дела семейные его заинтересовали! — с полуоборота завелась Ирина. — А я думала, что кроме бредней о покушениях на свою персону тебя больше ничего не занимает! Вообще мне кажется, что у тебя мания величия. Вчера тебя пытались задавить, сегодня под поезд сбрасывали. Завтра в тебя будут стрелять, как в президента Кеннеди?! Ты что, кино насмотрелся? Или решил таким способом поднять среди меня статус своей персоны? Ты вообще где? Ишь, что придумал — дома не ночевать! Бабу, что ли, завел себе на стороне? Ты вообще куда катишься, Ионычев?

Федор слушал истеричный монолог жены и чувствовал, что в этом спаянном монолите из иронии и сарказма нет даже малейшей трещинки или шовчика ни для любых его контраргументов, ни вообще для здравого смысла.

— Я вообще на работе, — ответил Федор на единственный в этом потоке негатива внятно поставленный вопрос, — но сейчас уеду. А дома не ночевать придумал не я, мне настоятельно посоветовал это сделать Алексей Куницын, которому мои проблемы бреднями отнюдь не показались.

— Алексей Дмитриевич считает, что твоей жизни на самом деле что-то угрожает? — сбавила тон Ирина, вмиг став серьезно-озабоченной. — Это другое дело. Наверное, он располагает большей информацией, чем соизволил сообщить мне ты. В какой гостинице ты будешь?

«Постоялый двор «У Кати»! — защипал Федора за кончик языка ядовитый ответ, но он благоразумно сдержался. Но какова Ирина! Никогда Федор не замечал, что его жена, оказывается, не без снобизма! Мнение постороннего человека, о котором Ирина только и знала, что он муж ее подруги и начальник ее мужа, сразу перевесило все ее предубеждение! Да, воистину — пророка нет в отечестве своем!

— Ира, телефон может прослушиваться, — укоряющим тоном ответил Федор. — Мне не хотелось бы облегчать тем, кто за мной охотится, задачу по моему поиску.

— Да, да, конечно! — испуганно воскликнула Ирина. — Я не подумала. Ты извини, я, конечно, не предполагала, что все так серьезно.

— Сейчас уже не так серьезно, как могло бы быть! — поспешил успокоить Ирину Федор, которому совершенно не хотелось, чтобы жена одна в пустой квартире сходила с ума от страха. — Алексей Дмитриевич подключился к этому вопросу и обещал выяснить, откуда ветер дует.

«Господи, какой ветер, что за чушь я несу?!» — подумалось Федору, но, к счастью, Ирина в словах мужа фальши не уловила.

— Ой, хорошо бы, хорошо бы! — по-старушечьи запричитала в трубку она. — Ладно, Федь, давай, с Богом! Завтра позвони мне, ладно? Ну, все, храни тебя Господь!

«Эк тебя проняло! — не без злорадства подумал Федор. — Федей назвала, про Бога вспомнила! Почему для того, чтобы перекреститься, обязательно надо, чтоб шандарахнуло!» Ну, все, можно было продвигаться. И вдруг Федор ощутил жуткое нежелание покидать стены офиса, такие безопасные, выходить в темный двор, где, к примеру, для снайпера с винтовкой, снабженной ночной оптикой, он представлял бы идеальную мишень. «Так что ж тебе здесь, навеки теперь поселиться?!» — высмеял Федор сам себя, собрал волю в кулак, и двинулся к выходу. Попрощался с Устинычем, проводившего его в дорожку жутким папиросным кашлем, и вышел на крыльцо. Дверь за спиной гулко закрылась, оставляя его один на один со всеми напастями внешнего мира. Борясь с непреодолимым желанием пуститься бегом, Федор постоял, вглядываясь в темноту вокруг, но, кажется, никто не собирался в него стрелять. Постепенно утихла бешеная пляска сердца, ушла дрожь в коленях. В любой ситуации надо оставаться мужчиной; параноика им из него сделать не удастся! Федор глубоко вдохнул холодный сыроватый воздух, и спокойным шагом пошел через двор. Потом вверх по переулку, по Рождественке, к станции метро «Кузнецкий Мост». Все же держась на всякий случай подальше от края платформы, сел в вагон, всеми силами стараясь не вглядываться в лицо каждого попутчика. На «Китай-Городе» перешел через перрон и пересел на поезд Калужско-Рижской линии. Через полчаса он уже подходил к до боли знакомой розовенькой девятиэтажке, одиноко стоящей над крутым, поросшим соснами, обрывом знаменитого ясеневского оврага. На стандартной коричневой железной двери зеленой краской из баллончика было крупно выведено: «Баба Лена — шлюха». Федор поразился экспрессии переживаний безвестного любителя граффити и набрал на домофоне номер Катиной квартиры. Цифры вспыхнули красным. «Входи, Федь!» — раздался из динамика ее голос, и противно запищал, открываясь, электрический замок. Подъезд обдал Федора ароматом мусоропровода, тесный лифт поднял на седьмой этаж. Длинная человеческая тень в прямоугольнике света лежала на корявом кафеле темной лестничной площадки, обозначая тонкий женский силуэт в проеме открытой двери. Это была Катя.

***

Катя не бросилась ему на шею, как после долгой разлуки, не обвила по-киношному руками, не зашептала пафосно: «Ну, вот, я тебя и дождалась!» Она встретила его даже как-то немного буднично, в домашнем халате, как жена ежевечерне встречает мужа после трудового дня:

— Проходи, Федь, раздевайся. Вот тапочки, мамины, разношенные. У тебя утомленный вид. Проходи на кухню, ужин на столе. Выпьешь с устатку?

Федор радостно кивнул:

— Выпью с удовольствием! Здравствуй, Кать.

Федора охватило вдруг странное чувство, что он и вправду вернулся сюда не после долгой разлуки, а просто пришел с работы, что не было этих без малого одиннадцати лет другой жизни. И было это у чувство настолько пронзительным, что Федор даже головой закрутил, стряхивая наваждение. А Катя, поняв ли вдруг, какие чувства обуревали в эту секунду Федора, нет ли, только вдруг присела бессильно на старомодную полку для обуви, и заплакала, закрыв лицо воротником халата. Федор кинулся было к ней, но женская слабость длилась всего секунду, и Катя уже снова была на ногах.

— Ничего, ничего, это я от радости! — улыбаясь, хлюпнула она вмиг покрасневшим носом. — Здравствуй, Федя, здравствуй!

Где в квартире ванная, Федору показывать было не нужно. Он вымыл руки, нахмурился в зеркале на свою полуторадневную небритость и, волоча задники тапок, которые были ему на большой палец ноги, пошлепал на кухню. Проходя мимо широкой арки, заменявшей в таких квартирках дверь из коридора, Федор не удержался и заглянул в комнату. Там тоже все было почти, как прежде: ковер на полу, герань на подоконнике, трехрожковая люстра под потолком. Пожалуй, только отсутствие старой железной кровати с хромированными шарами на спинках, другие обойчики на стенах, да компьтерный монитор на столике у окна отличали нынешний интерьер комнаты от того, много-много-летней давности. Федору ностальгически вздохнулось, но донесшиеся до обоняния запахи чего-то очень вкусного уже влекли его дальше, на кухню.

От царивших там ароматов у почти сутки не евшего Федора забушевало в желудке. На столе аппетитно дымилась вареная картошка в глубоком блюде, на деревянной подставке стояла сковорода с мясом, солености горкой лежали в салатнице. По краям стола стояли два прибора, стаканы, водочные стопки — лафитники грамм чуть не на сто каждый, посередине — графин с ярко-желтым соком и запотевшая бутылка водки. Катя на узеньком разделочном столике между плитой и мойкой торопливо дорезала батон. Федору стало страшно стыдно, что он не то что о своем харчевании не позаботился, приперевшись в гости на готовенькое, но даже цветов хозяйке принес!

— Кать, я… это… у меня сейчас некоторые затруднения с финансами, — смущенно забуксовал он, глядя на изобилие на столе.

Катя обернулась через плечо на Федора, ответила с улыбкой:

— Ерунду говоришь, Федь! Как гостя не накормить, не напоить? Не стой в дверях, садись, наливай.

Она была почти прежней, такой же стройной и высокой, и все так же завивались в тугие локоны ее чудесные бронзовые волосы. Только в изумрудных глазах ее было незнакомое прежде Федору выражение — то ли подслеповатая близорукость, то ли безнадежная усталость, да между густых стрельчатых бровей появилась глубокая вертикальная складка.

— А ты совершенно не изменилась, — почти не соврал Федор, беря в руки покрытую инеем поллитровку.

— Ты хотел сказать, законсервировалась? — засмеялась Катя, ставя на стол хлебницу и садясь напротив Федора. — Мумифицировалась?

— Нет, что ты! — начал возражать Федор, борясь с пробкой, но Катя перебила его.

— Да ладно, брось, годы нас не красят. В упорной борьбе женщины с возрастом последний всегда выходит победителем. Наш удел после тридцати — увядание, а мне в этом году — тридцать пять. Это вы, мужики, не стареете, а матереете, как хороший коньяк в бочке, становитесь только импозантнее. Вот ты на самом деле прекрасно выглядишь. Я и сейчас, как тогда, не задумываясь, влюбилась бы в тебя. Господи, вот ведь, кулема такая, сижу, лясы точу, а мужик-то некормлен! Вот что значит — привычки нет.

И — подхватилась, принялась накладывать еду Федору в тарелку. Федор справился, наконец, с бутылочной пробкой и принялся наливать в высокие лафитники густую, тянущуюся водку, — Кате полрюмки, себе — побольше. Он улыбался про себя, замечая в Кате новые, незнакомые ему раньше черты. Она была другая, взрослая, зрелая, даже немножко баба, но это не портило ее, а только добавляло всему удивительный привкус домашности. А Катина мимолетная ремарка о непривычке «мужика кормить», безошибочно подтверждаемая отсутствием в прихожей тапок большого размера, была приятнее всего.

— Ну, за встречу! — подняла рюмку Катя. — Я почему-то всегда была уверена, что увижу тебя снова, но последние пару лет эта уверенность как-то пошатнулась. Рада, что хоть в этом интуиция меня не подвела!

Они чокнулись. Катя зажмурилась и по-мужски залпом опрокинула стопку, проглотила, пару секунд сидела так и только потом открыла глаза. Федор подумал, что впервые видит, как Катя пьет водку, усмехнулся и выцедил свою через зубы, ощущая, как духмяная влага потекла в тело. Подождал чуть, пока не пошла теплая волна от выпитого, и только тогда захрустел пряным соленым огурцом.

— Мне пока хватит, а ты давай, наливай себе еще, да поешь, как следует, — улыбнулась Катя. — А потом уже поговорим.

Федора не надо было упрашивать. Он выпил еще рюмку, закусил разваристой картошечкой, потом махнул еще под ломоть сочного мяса. Лицо загорелось, тонко зазвенело в ушах, по телу пошла легкость. Катя, подперев щеку рукой, смотрела, как он ест и пьет, и глаза у нее были счастливые-счастливые.

— Можно, я закурю? — спросила она, когда Федор, насытившись, отодвинул от себя тарелку.

— Ты у себя дома! — воскликнул Федор. — Делай, что хочешь! Но ты же прежде не курила?

— Да я и сейчас не курю, — ответила Катя, доставая из шкафчика сигареты, зажигалку и пепельницу, — так, балуюсь, когда выпью. А пью я редко, только когда совсем хреново. Или уж с радости, как сегодня.

Она вынула из пачки тонкую сигарету, Федор галантно поднес ей зажигалку. Катя выпустила тонкой струйкой дым к потолку, затянулась еще.

— Вот, теперь совсем хорошо! — улыбнулась она, и ее в глазах зажглись лучики. — Ну, теперь давай, Федечка, рассказывай, что привело тебя ко мне. Хотя почему-то мне кажется, что причина не та, о какой я мечтала все эти годы.

Ее глаза снова погрустнели. Федор с оттенком вежливого сожаления посмеялся невеселой шутке и принялся рассказывать. Рассказ получился коротким. Через десять минут Катя пожал плечами и сказала, смешно выпятив нижнюю губу:

— Что ж, все ясно. Ты можешь жить здесь столько, сколько тебе потребуется. Или сколько захочешь. Проблема только в том, что спальное место у меня одно. Я выбросила кровать, на которой умирала мама, не могла ее видеть, все время ревела. Конечно, завтра можно купить раскладушку, но вот сегодня тебе придется спать или в кресле, или со мной на софе. Какой выбор подскажут тебе твои морально-этические устои?

— Да что той ночи осталось? — поддержал шутку Федор, указывая на часы. — На стуле можно скоротать!

— Тогда уж — здесь, на кухне, — подхватила Катя и весело махнула рукой. — Наливай!

Они выпили еще, потек разговор. Федор рассказал про себя, потом настал черед Кати. Выяснилось, что после института она устроилась было по специальности, но тему в НИИ прикрыли, она перебивалась случайными заработками, и вот уже пять лет сидит в круглосуточном обменном пункте валюты при одном из банков. Работой ее в банке довольны, и буквально на днях повысили из простых кассиров в контролеры. Теперь и зарплата побольше, и изматывающих ночных смен нет. Ну, а как у Федора складывается с Ириной? Любовь, дети?

— Любовь, дети, — закивал головой Федор, ловя себя на том, что в первой составляющей вопроса он с некоторых пор не совсем уверен. — Дочка Полина, шесть лет.

— Дочка, шесть лет! — мечтательно протянула Катя, глядя куда-то поверх Федора. — Наши дети могли бы быть сейчас совсем уже большими.

Слезы закапали у нее из глаз. Катя смахнула их и, неловко выворачивая руку, налила себе еще из бутылки. Она захмелела, хлопала, как сова, глазами, и часто курила

— А ты… ты так и не вышла замуж? — задал нелепейший вопрос об очевидном Федор, чтобы хоть как-то отвлечь Катю от грустных мыслей.

— Замуж? — воскликнула Катя, и ее брови изумленно взлетели вверх. — Я не только, Федечка, замуж не вышла, в этой квартире мужик последний раз был года четыре назад, и тот сантехник, кран чинил!

— Как же это возможно-то? — отвисла челюсть у Федора. — Физически, я имею в виду?

— Вспомнил наши с тобой вахты в постели? — заулыбалась Катя. — Видимо, такая я могла быть только с тобой. У меня ведь до тебя было двое, и после — полтора, и ни с кем — ничего подобного. А другого мне и не надо. А физическое желание, не будучи востребованным, со временем засыхает и отмирает, как ненужный рудимент. Я называю это сублимацией либидо.

Они посмеялись определению и посмотрели друг на друга. Водка кончилась, темы для разговора были исчерпаны, и продолжения им не было. Обоюдная и совершенно искренняя радость встречи не могла отменить завтрашнего, вернее, уже давно сегодняшнего утра со всеми его заботами. Нужно было ложиться спать.

— Пойду, постелю тебе твое кресло, — улыбнулась Катя, вставая. — Мне завтра не с утра, да еще посуду надо перемыть, а ты ложись, постарайся поспать.

Федор, сидевший на табуретке прямо в дверях миниатюрной кухонки, вскочил, чтобы пропустить Катю, но как ни втягивал он живот, на секунду они оказались притиснутыми друг к другу. Катин халатик предательски приоткрылся, и из его выреза Федору плеснула в глаза ее крепкая, совсем не увядшая грудь. Словно высокое напряжение загудело в голове Федора, сконцентрировалось где-то в области затылка и разрядом тока прошило его до самых чресл. Его ладони сами собой оказались на ее бедрах. Катя коротко ахнула, приникла к Федору всем телом, и только подбородок задрала верх, подставляя для поцелуя приоткрытый рот. Федор впился в него губами, ворвался языком между полированных жемчужин зубов. Такое забытое ощущение, как будто пьешь нектар богов, вновь наполнило его, и в нем мгновенно утонули все проблемы и обязательства, еще минуту назад представлявшиеся Федору такими важными и незыблемыми.

— Ой, Федечка, все, не надо, а то я сейчас с ума сойду! — жарко зашептала Катя, разрывая поцелуй. — Оно, видать, не совсем еще сублимировалось!

Но Федор уже не мог остановиться. И не хотел. Узел на пояске ее халата подался, полы распахнулись, и Федор, скользнув под резинку трусиков, за крепкие комки стиснутых ягодиц прижал Катю к себе. Под его горячими, требующими пальцами ее напряженная плоть отошла, обмякла. Федор сильными руками подхватил Катю снизу, и она послушно откликнулась на призыв, оторвалась от пола, обхватила Федора ногами, повиснув на нем, и он легко понес этот бесценный груз в полутемную комнату.

— Еще можно остановиться, — выдохнула Катя ему в ухо. — Ты потом будешь жалеть, я знаю.

— Плевать! — только и смог произнести в ответ Федор.

Он опустил ее спиной на постель и встал над нею на колени, выдергивая рубашку из брюк. Катя длинной волной, как гусеница, изогнула все свое тело, и ее трусики, повиснув на кончике указательного пальца, упали на пол. Там, в нижней вершине треугольника ее плоского живота она была все такая же золотая, и эта фантастическая картина ее плоти вспыхнула где-то под бровями Федора россыпью бенгальских огней. Катя лежала с запрокинутой головой, закрыв глаза сгибом руки, с распахнутым, как в крике, ртом. Вся эта женщина сейчас была — одно огромное ожидание того, чего она была так долго лишена. Чего он ее лишил. Долги нужно отдавать, особенно, когда так хочется… Федор стянул через голову свитер вместе с рубашкой и расстегнул пряжку ремня. И в этот момент в кармане его брюк завибрировал мобильный.

— Черт! — ругнулся Федор, вытаскивая надрывающийся аппаратик на свет божий.

На вспыхивающем в такт виброзвонку дисплее мигал номер Ирининого мобильного.

— Что такое? — открыла совершенно бессмысленные глаза Катя.

— Ирина звонит, — объяснил Федор, придерживая рукой предательски позвякивающую ременную пряжку. — Два часа ночи. Что-то случилось.

И поднес телефон к уху.

— Ты где, ты где, ты где? — бесконечной скороговоркой полился из динамика странно всхлипывающий Иринин голос. — Ты где?

— Что случилось, Ира?! — закричал в трубку Федор. — Почему ты звонишь мне сейчас? Что с тобой? Почему ты плачешь?!

Катя взметнулась, запахивая полы халатика, откидывая упавшие на лицо волосы, и испуганно затихла, зажав рот ладошкой и глядя на Федора округлившимися глазами.

— Приезжай, приезжай скоре-е! — перешел в сплошные рыдания голос Ирины.

— Ира, что с тобой? — продолжал допытываться Федор, пытаясь выяснить, что же произошло. — Ира, мы же договаривались, что мне нельзя приезжать, что меня могут убить…

— Он мертв, мертв! Лучше бы я не включала свет! Это ужасно!!! — совершенно истерично завизжала Ирина, и Федор отпрянул, настолько явственно он почувствовал, как ее слюна брызнула из трубки ему в ухо. — Я не вынесу, забирай его от меня!

Федору показалось на миг, что он спит или бредит. Он поднес вторую руку к голове, прижал пальцы о лбу, — брюки, звякнув, упали на постель, но он этого не заметил. Да нет, все наяву, а не во сне. Но должно же быть Ирининой истерике какое-то рациональное объяснение?! Может быть, она пьяна? Да, пожалуй, в ее голосе что-то такое есть. Федор снова поднес трубку к уху, но там была тишина. То есть, индикатор соединения на дисплее мобильного показывал, что разговор не прервался, но Ирины на том конце провода не было. Вместо этого оттуда слышалось странное густое хлюпанье, сопровождаемое надсадным Ирининым кашлем. Федор поморщился, — так и есть, где-то рядом с трубкой Ирину рвало.

— Ира, Ира, Ира-а! — несколько раз позвал он в микрофон, но тщетно.

Федор хмуро бросил мобильник на постель и натянул брюки.

— Надо ехать? — спросила Катя.

— Да, там что-то непонятное, — помедлив, отозвался Федор.

Хотя, вроде, все стало ясно, но кого-то мертвого и ужасного тот факт, что Ирина, похоже, в стельку пьяна, не объяснял. Не до зеленых же гвоздей на стенах, на самом деле, она допилась? «Белочка» так быстро не приходит, здесь стаж нужен.

— Поехать с тобой? — на полном серьезе предложила Катя. — В квартиру я могла бы не заходить…

— Да нет, что ты! — воскликнул Федор. — У тебя и так вся ночь кувырком!

— Кувырком не получилось, к сожалению! — отшутилась Катя. — Вернешься?

— Не знаю, — честно признался Федор, натягивая куртку.

— Вот, возьми, — сказала Катя, протягивая ему три ключа на колечке. — Мамины. Приходи в любое время.

Федор секунду смотрел Кате в глаза, потом потянулся к ней ртом. Катя подставила губы, но Федор чмокнул ее мимо, в щеку и, состроив смешную гримасу, затер место поцелуя большим пальцем. Катя понимающе и очень грустно улыбнулась в ответ.

Оглавление