Глава шестая

Слышать имя Дайаны Слейд было неприятно. Услышать его от О’Рейли с его бросавшей в дрожь фамильярностью было настоящим кошмаром. Но деваться было некуда. Он загораживал дверь.

— Он переписывается с ней, — проговорил О’Рейли. — Это личные письма, а не только деловые, и она отвечает на них.

— Господин О’Рейли, — ответила я спокойным, самым твердым голосом, на какой была способна, — тему мисс Слейд я не намерена обсуждать с вами ни теперь, никогда бы то ни было впредь. — Я почувствовала себя плохо. Сердце забилось неровно, и словно обмякли ноги. Шагнув к двери, — а значит, и к О’Рейли, — я ровным голосом проговорила: — Извините. Мне нужно выйти.

— Разве вы не хотите увидеть эти письма? — сказал он, не отходя от двери ни на дюйм. — Я мог бы это устроить…

Самообладание оставило меня. Я в ярости замахнулась на него, но он схватил мою руку раньше, чем она коснулась его лица, и рванул ее с такой силой, что я упала на него. Я попыталась что-то сказать, но он опередил меня. Его руки сомкнулись вокруг моей талии, мои груди плотно прижались к нему, и сухие, горячие, напряженные губы закрыли мне рот.

Я дернула головой, уклоняясь от них, но его язык уже проникал за мои губы. Я обмякла. И не потому, что было бесполезно бороться с человеком, так жаждавшим получить желанное, но и потому, что это было для меня единственным способом протеста против такого насилия. Я почувствовала себя невыразимо оскорбленной, и по моим щекам потекли слезы. Его поцелуи немедленно прекратились, но он не выпустил меня из своих объятий, и когда мне удалось сквозь слезы разглядеть его жесткое лицо, я впервые увидела его таким, каким оно было в действительности: не маской, закрытой для всех эмоций, а широко открытым и страстно одухотворенным.

— Я люблю вас, — проговорил он.

— О, я…

Но дар речи меня покинул. Я по-прежнему не делала попыток бороться, но теперь уже по другим причинам.

Он стал поцелуями осушать мои слезы.

— Я люблю вас уже давно… по существу всегда… но я понимал, что должен ждать, пока вы не утратите иллюзий в отношении мужа, а он был так расчетлив, никогда не допускал ни одного неверного шага, но, Боже, как трудно было это переносить, зная, как он третирует вас, видеть его со всеми этими женщинами… Я… — Он умолк, как если бы ему было больно произнести еще хоть слово. Его пальцы рассеянно перебирали мои волосы. Наконец он проговорил: — Я не могу обеспечить вам жизнь в особняке на Пятой авеню, но у меня есть какие-то деньги, и мы, разумеется, не умерли бы с голоду. Но я мог бы дать вам то, что никогда не даст он… Я ни разу не взглянул бы ни на одну другую женщину, ни разу…

Он снова принялся меня целовать. Вряд ли понимая, что делаю, я коснулась его темных волос. Пальцы мои дрожали. Я закрыла глаза, словно не желая видеть, как переворачивается мир, и не слышала ничего, кроме его умолявшего, возбужденного голоса:

— Отдайте его ей. Они одинаковы в своем роде, и когда-нибудь он просто оставит вас и уйдет к ней. Но вы не должны ждать, пока это произойдет, Сильвия. Позвольте мне увезти вас отсюда как можно скорее, и вы никогда об этом не пожалеете, клянусь вам.

— Я…

— Тсс!

Он снова ласкал мои волосы, и их густые прямые пряди скользили между его пальцами. Я с непреодолимой ясностью ощущала его физическое возбуждение и была совершенно потрясена тем, что оно оказалось заразительным.

Я попыталась собрать воедино все остатки своей способности защищаться.

— Пол никогда меня не оставит. Он всегда обещал…

— Не существует такого обещания, которого он не нарушил бы, если это было нужно ему.

Я подумала о Дайане Слейд.

— Он никогда не привезет ее сюда… с ребенком…

— Не существует ничего, чего бы он не смог сделать.

Я подумала о том, как жестоко Пол развеял иллюзии Брюса.

— Я знаю его лучше, чем вы, — сказал О’Рейли.

— Если вы его так ненавидите, как вы можете…

— Оставаться у него на службе? Я остаюсь у него потому, что заинтересован в деньгах и хочу накопить их достаточно, чтобы иметь возможность увезти вас отсюда.

Я тут же подумала о вымогательстве. Ко мне мгновенно вернулись ужасные мысли об афере Сальседо, но я не смела думать об этом. Мужество мне изменило. Я не могла с этим ничего сделать.

— Но работать с ним каждый день, — говорила я запинаясь, — жить под этой крышей…

— Под вашей крышей. Это все, что мне нужно.

— Как мог Пол не догадываться?

Было что-то таинственное в том, что такой проницательный Пол мог так долго обманываться.

— Он думает, что я закоренелый холостяк.

— Но если он обнаружит…

Он неожиданно рассмеялся, и это несколько разрядило напряженность между нами. Он все время крепко прижимал меня к себе, но теперь выпустил, отошел на шаг, достал сигарету и стал разминать ее пальцами.

— Если бы он обнаружил, — весело сказал О’Рейли, — с ним случился бы припадок. Возможно, в буквальном смысле слова. — Он помолчал, все еще не закрывая портсигар. И потом тихо добавил: — Он же эпилептик, не так ли?

— Что! Эпилептик? — Это предположение было настолько смешным, что в конце концов я рассмеялась. — Разумеется, нет! Кто вам это сказал?

— Братья Да Коста.

— О, Боже, да разве они могут хоть что-то сказать о Поле? Какая низость! — кричала я, и в следующий же момент все мои волнения последних пяти минут слились воедино.

Я разразилась слезами.

Отложив портсигар, он снова обхватил меня руками и стал гладить мои волосы. Покончив с выражением извинений, он, пытливо взглянув на меня, спросил:

— А вам об этом ничего не известно?

— Мне известно, что это неправда! — отвечала я, вытирая слезы. — Последнее время меня удивляла клевета братьев Да Коста, но такое утверждение — это просто явная ложь! Да вы и сами должны это прекрасно знать — вы бываете с Полом не меньше времени, чем я! Известно ли вам хоть об одном его эпилептическом припадке?

— Нет, я ничего подобного никогда не видел.

Я, как ни странно, почувствовала облегчение.

— Но тогда…

— Он ведет себя порой довольно странно, не правда ли? Это возникающее у него иногда желание выйти… Эти таблетки фенобарбитала…

— Все это последствия перенесенной в детстве астмы. Она преследует его семью. Вот и Корнелиус страдает астмой! Может быть, братья Да Коста говорят, что и Корнелиус эпилептик?

Я освободилась от его рук, слишком злая, чтобы остаться в таком положении еще хоть ненадолго, и резким движением полностью освободила волосы, водопадом упавшие мне на спину. Подняв руки, я неловко пыталась найти шпильки.

— Простите меня, — снова проговорил О’Рейли, следуя за мной к зеркалу, у которого я пыталась собрать волосы. — Я не хотел доставлять вам неприятность. Я всегда знал, что каждый раз, когда дело касается вашего мужа, я должен обладать неоспоримыми фактами, если хочу убедить вас в чем-то, и поэтому с моей стороны было бы просто глупо поднимать вопрос о его здоровье. Позвольте мне обратиться к его переписке с Дайаной Слейд. Письма, без всякого сомнения, подтверждают, что…

— Я не желаю их видеть. Я всегда принимала его неверность, и, поскольку это так, она не может меня унизить. Но если я теперь начну вести себя как обычная ревнивая жена, то уверена, что буду чувствовать себя униженной, и именно поэтому категорически отказываюсь читать или обсуждать его переписку с другой женщиной.

Он умолк. Я видела его глаза, смотревшие на мое отражение в зеркале, и волосы мои казались мне такими тяжелыми, что мне никак не удавалось закрепить их собранными на голове. Когда они выскользнули из моих рук, он наклонил голову и поцеловал меня в шею.

— У вас самые прекрасные волосы из всех, какие мне доводилось видеть.

Я пыталась оттолкнуть его, но он лишь притягивал меня все ближе к себе. И снова я ощутила его кричавшее физическое возбуждение, порожденное его фанатизмом.

— Будьте моей. Прошу вас.

— Нет, я…

— Мы можем пойти в мою комнату.

— Это совершенно невозможно…

— Я лишь хочу доказать вам, что не разочарую вас.

Это было именно так. Я была в ужасе от этих мыслей. Никогда раньше ни одному мужчине, кроме Пола, не удавалось вызвать во мне такого ответного порыва.

— Я должна подумать, — нетвердо сказала я. — Мне нужно время. Прошу вас, Теренс. А теперь дайте мне уйти.

— Вы не можете так уйти, — проговорил он, целуя мои распущенные волосы, но отступил и не пытался больше прикоснуться ко мне, пока я их закалывала. Когда с ними было покончено, он сказал: — Я уезжаю с ним из города по делам на будущей неделе. Может быть, в июне мы сможем поговорить обо всем снова.

— В июле, — сказала я. — Бар Харбор.

«Я буду в безопасности в штате Мэн, ведь мы с Полом там всегда так близки», — подумала я при этом.

— Это не обещает мне больших возможностей, — заметил он, словно читая мои мысли.

— Уверена, что вы используете наилучшим образом любую возможность, какая вам представится.

— Сильвия…

— Ничего больше я сказать не могу, Теренс, правда, не могу, — не удержалась я, проговорив непослушным языком эти простые слова, и прежде, чем он смог бы разрушить мои последние оборонительные рубежи, убежала вверх по лестнице в свою комнату.

Я была в таком смятении, что прошел, по меньшей мере, час, прежде чем я осознала, на краю какой пропасти я стояла. И это угрожало нарушением, а возможно, и полным разрушением моего представления о действительности. Я не любила Теренса. Это было невозможно, поскольку я пока еще почти ничего о нем не знала, и было бы непростительно предаться опасным иллюзиям, уверяя себя в том, что мне будет легче его полюбить, когда я узнаю его лучше. Истина заключалась в том, что Теренс ничем не отличался от всех других мужчин, которые в прошлом пытались убедить меня, что такая неверность может быть приятной. Единственной причиной моего смущения было то, что он показался мне физически привлекательным. В попытках вновь обрести душевное равновесие я на минуту подивилась тому, что О’Рейли пробудил во мне такие чувства. Потом, вспомнив его фанатизм, я содрогнулась всем телом, не понимая до конца, было ли это влечение просто порочным, или же эротическим.

Во мне происходила борьба. Разумеется, не было и речи о том, чтобы ему отдаться. Я не осуждала тех женщин, которые, не получая удовлетворения от своих мужей, искали страсти повсюду, но вряд ли могла отнести себя к этой категории. Пол меня удовлетворял. Я его любила. Наш брак, как он сам еще недавно говорил, был счастливым, и если бы я рискнула разрушить его бесцельным увлечением другим мужчиной, я заслуженно посчитала бы себя сумасшедшей.

И все же… Какие именно дела связывали Пола с Дайаной Слейд?

Мое уравновешенное, рациональное здравомыслие пошатнулось и надломилось. Я думала о возможности любить человека, который никогда не посмотрит ни на одну другую женщину, которому будет легко говорить «я люблю вас», сильного и чуткого, близкого и неотчужденного.

Посмотрев на часы, я переоделась к обеду, и эта тривиальная процедура помогла мне осознать действительность и снова мыслить прагматически, не мучаясь неверностью Пола. Я уже давно приспособилась к необходимости принимать его таким, каким он был, и хотя все связанное с Дайаной Слейд было неприятно и обидно, мне казалось глупым нервничать по этому поводу и разрываться на куски. Разумеется, у меня открылись глаза на происходившее, но поскольку в интересах Теренса было мне лгать, с моей стороны было бы ошибкой принимать его слова за святую истину. Действительно, чем больше я думала обо всем этом, тем более невероятным казалось мне, чтобы Пол нарушил еще одно из своих важных обещаний, восстановив, хотя бы и путем переписки, свою умиравшую связь с мисс Слейд.

— У вас усталый вид, — заметил Пол, вернувшись в тот вечер домой. — Что-нибудь случилось?

— О, Пол! — Как только я его увидела, Теренс показался мне незначительным, и я сумела прогнать все мысли о Дайане Слейд. Пол поцеловал меня, крепко прижав к себе, и уселся рядом со мной на диван, когда Мэйсон принес нам питье. — Пустяки, — отвечала я, — просто весь день было неважное настроение. Сама не знаю почему.

— Но должна же быть какая-то причина!

— Может быть, дело в том, что я видела сегодня Кэролайн Салливэн на одном из заседаний моего комитета, и она показала мне несколько новых фотографий Тони — он стал таким очаровательным малышом, и я вдруг вспомнила, что он родился перед самым рождением ребенка Дайаны Слейд… — Я видела, как Пол отвел глаза, и поняла, что он сердится, потому что после инцидента со счетом от «Тиффэйни» мы оба старательно избегали этой темы. Мне пришлось призвать на помощь все свое мужество, чтобы продолжить: —…И я подумала, не получали ли вы каких-нибудь известий от мисс Слейд. Может быть, она прислала вам фотографию своего мальчика? Я бы сделала это на ее месте.

— Вы же не на ее месте. — Он отпил половину томатного сока и взял лежавший на столе журнал.

— Вы хотите сказать, что она вам не пишет?

Пол кашлянул, прикрывшись журналом, зевнул и нетерпеливо повертел в руке свой стакан.

— Иногда мы обмениваемся традиционными любезностями. Совершенно нейтральными. Она начала с того, что прислала несколько фотографий, практически без письма, всего несколько строчек на латыни… Катулловское описание ребенка… достаточно умное. Я ответил на цитату другой цитатой, и вскоре эта игра превратилась в регулярную переписку. Да вот и сегодня я получил письмо, которое хочу показать Элизабет — там есть вопрос, на который я не могу ответить, и, может быть, Элизабет придет что-нибудь в голову. Вы можете его прочесть, если хотите, — добавил он с таким видом, словно этот разговор не имел для него никакого значения, и вытянул из кармана листок бумаги.

Я взглянула на сложенный листок из блокнота, но не дотронулась до него.

— Я понимаю, — сказала я, полагая, что голос мой прозвучал нейтрально, но наверное какая-то нотка задела Пола, и он раздраженно воскликнул: — Да о чем тут говорить? Вы против этой совершенно тривиальной переписки? Если против, то я прекращу ее, но, по правде говоря, не вижу для этого причины…

— Все в порядке. Но уверены ли вы в том, что должны искать помощи у Элизабет? Это выглядит так, как будто вы меня обманываете! — непринужденно заметила я, думая при этом о Дайане Слейд, об энергичной, решительной, амбициозной мисс Слейд, и понимая, что она хочет его возвращения в Англию.

Понимала я также и то, что Теренс, играя на моем отказе читать письма преувеличил их значение, чтобы восстановить меня против Пола.

Я очень рассердилась, но теперь по крайней мере уяснила свое положение. Пол был мой, и продолжал оставаться моим, и никакая, даже самая нещепетильная девушка на свете, не отнимет его у меня.

Гнев разгорячил меня. Чувствуя мое настроение, но не понимая, что мое недовольство направлено только против мисс Слейд, Пол в тот вечер, когда пришла пора ложиться спать, остался в своей комнате, но я пришла туда и улеглась, голая, к нему в постель. Не прошло и минуты, как мы стали заниматься любовью. Обычно я предпочитала делать это в темноте или в полумраке, но на этот раз попросила его включить лампу, а потом мы встали с кровати и подошли к большому зеркалу. Мне слишком хотелось эмоциональной разрядки, чтобы думать о сдержанности. Малейшие мелочи казались чрезвычайно возбуждающими: пот на спине Пола, игра света на его мускулах, его эротически жадное дыхание, обжигавшее мое тело… и самым возбуждавшим из всего было то, как его обходительная отчужденность растворялась в грубости физической близости.

Он не уставал говорить, как я прекрасна, как будто сам не мог до конца поверить в это, а когда мы вернулись в постель, покрывал поцелуями, не пропуская ничего, все мое тело, пока я не захотела его так, что снова буквально втянула его в себя. Он перекатился, не отпуская меня, оказался наверху, и я почувствовала, как хлынуло ему навстречу мое возбуждение, полностью вырвавшееся из-под моего контроля. Я кричала, но он не отпускал меня, а лишь сжимал все сильнее, пока мы не затихли. Когда он, наконец, поднялся, я снова увидела, как блестел от света пот, покрывавший его тело. Бедра мои тоже были влажными.

Потом он, смеясь, сказал мне:

— Через тринадцать лет вы по-прежнему способны меня удивлять!

— И потрясать?

— Да, это было восхитительно, — ответил Пол, не переставая улыбаться, и, хотя он уже начал ласкать мои груди, я решила, что на этот раз моя очередь, и стала его целовать. Меня удивила быстрота его реакции. Я мало рассчитывала на то, что он сможет снова взять меня, сразу же после такой изнурительной ласки, но, видно, он был в одном из тех своих вдохновенных состояний, когда полное изнеможение превращалось в простую, легко преодолимую помеху, и энергия снова струилась из него подобно электрическому току высокого напряжения. Я не имела никакого понятия о том, в котором часу мы наконец заснули. Слуга Пола пытался разбудить его в половине седьмого, но был вынужден отказаться от этой попытки. Когда он выходил из комнаты, я услышала, как он выключил оставленный нами свет.

В восемь часов Пол коснулся моей руки.

— Мне весь день в офисе будут грезиться эротические воспоминания о вас! — прошептал он. — Льюис, Чарли и Стив будут обсуждать деловые вопросы, а я буду произносить «груди» вместо «обязательства», и «бедра» вместо «обычных акций». — Он снова целовал меня. Я почувствовала, как под моей рукой шевельнулось его плоть. — Боже мой, если я не вырвусь из этой постели, я никогда не доберусь до офиса!

Когда он попытался сесть, я снова притянула его к себе, и мы снова стали целоваться.

— Я люблю вас, Пол.

— Дорогая моя, вы умопомрачительно соблазнительны! Уж не побывали ли вы тайком в кинотеатре и не насмотрелись ли на знаменитую леди — забыл ее имя, — претендующую на то, чтобы ее называли сиреной-обольстительницей?

— Это вы наверняка зачастили бы туда втайне от меня, если бы узнали про Теду Бэра!

— Да есть ли кто-то, кто не восхищался бы такими актрисами? Действительно, одной из самых примечательных черт двадцатых годов стало то, что каждый ведет себя так, словно секс только сейчас открыли!

Пол поднялся с кровати, и, пока он искал глазами отброшенный вечером халат, его голое тело грациозно изгибалось и поворачивалось в лучах поднявшегося солнца. Он выглядел намного моложе своих лет.

Мы позавтракали вместе в моей комнате, но он опаздывал, и поэтому надолго не задержался.

— Моя идеальная жена! — проговорил он с улыбкой, целуя меня на прощанье, и я поняла, что воспоминания о Дайане Слейд теперь ничего для него не значили, как ничего не значило для меня воспоминание о Теренсе О’Рейли.

— До свидания, дорогой, — ответила я, возвращая Полу поцелуй, и, провожая его взглядом, взволнованно подумала, не ухитрилась ли я снова забеременеть.

Я не забеременела. Сначала это меня горько разочаровало, но потом я вспомнила о своем решении подождать до поездки в Мэн и приготовилась быть терпеливой. Однако терпеть это было нелегко, и несколько последних недель в Нью-Йорке могли бы показаться бесконечными, если бы не произошло то, что неожиданно отвлекло нас с Полом.

В нашу жизнь снова вторгся Корнелиус.

Я не виделась с ним со времени его приезда в Нью-Йорк в 1923 году, хотя Пол звонил Милдред, когда мы ездили прошлым летом по делам на Средний Запад. Я часто предлагала, даже просила Пола, снова пригласить к нам Корнелиуса, но он лишь спокойно отвечал:

— Корнелиус понимает, что делает, а если нет, то мне неинтересно с ним встречаться.

Мы ждали. Ничего не произошло. Пола стало раздражать даже упоминание имени Корнелиуса, когда наконец в начале июня его уверенность была вознаграждена.

— Письмо от Корнелиуса! — сказал он, широко улыбаясь мне с другого конца обеденного стола, и подтолкнул ко мне листок из блокнота.

Я взяла письмо. Оно было написано на латыни.

— Пол! — воскликнула я пораженная, и вслед за ним рассмеялась. Было приятно увидеть его в превосходном настроении. — Что он пишет?

— Пишет, что хорошо поработал над латынью и греческим после возвращения из Нью-Йорка. Что изучил книгу Гибсона «Упадок и падение Римской империи».

Меня удивило такое невероятное превращение Корнелиуса в исследователя древних языков.

— Вообще-то, глубоко в классику погружаться нет необходимости, главное, лишь бы он знал разницу между герундием и герундивом. Напишите ему сразу же, Сильвия, и пригласите на лето в Бар Харбор.

Вряд ли кого-то могло порадовать так, как меня, это возвращение интереса Пола к своему внучатому племяннику, но я была встревожена тем, что целью приглашения Корнелиуса в Мэн было заставить его провести лето в напряженных занятиях. Прежде чем я успела возразить, были наняты репетитор из Гарварда и тренер из теннисного клуба, и Пол подыскивал троих семнадцатилетних юношей, которые могли бы составить Корнелиусу компанию и вызвать у него интерес к соревнованию.

— Не забудьте о его хрупком здоровье, Пол, — озабоченно напоминала я мужу. — Оставьте в его расписании достаточно места для отдыха и развлечений.

— Дорогая моя, как я понимаю, ему до слез надоели отдых и развлечения. Как вы думаете, почему он написал мне это письмо? Ему хочется начать жить напряженной деловой жизнью, и я не намерен его в этом разочаровывать.

— Но как же вы найдете троих других мальчиков, которые согласились бы разделить с ним все эти занятия?

— Очень просто. Семнадцатилетние парни могут вынести все, кроме скуки — им это понравится. Главная проблема в том, чтобы выбрать из многих таких умных парней, которые охотно пошли бы на это.

Я продолжала сомневаться, пока не оказалось, что Пол был прав. Едва он заикнулся об этом среди своих друзей, как оказался засыпан предложениями их отпрысков. Но Пол предъявлял жесткие требования к своим протеже и остановился на двух юношах, вполне отвечавших его целям.

— Я приглашу Джейка Райшмана, — объявил он. — Не думаю, чтобы Корнелиус когда-нибудь раньше имел дело с евреем, а я уже давно приглядываюсь к этому парню Джейкоба — он представляется мне самым многообещающим из нового поколения Райшманов. И еще Кевина Дайли, чей отец теперь совершенно погряз в политике. Мне нравится, как Кевин сравнивает английское присутствие в Ирландии с римским присутствием в Европе, и всегда при этом ссылается на высказывание Тацита. А теперь посмотрим, кто бы еще подошел, чтобы квартет был полным.

Я назвала несколько имен, но Пол коротко замечал: «Глуповат», или же «Не честолюбив». И я уже предупредила экономку в Бар Харборе, что летом там будут жить с нами только трое юношей, когда Пол неожиданно определил своего четвертого протеже.

Это открытие произошло в первый же вечер, когда мы приехали в Бар Харбор и решили прогуляться после обеда в саду. Раньше считалось вредным для здоровья жить на самом берегу, и поэтому коттеджи, вроде нашего, в девятнадцатом веке строили как можно дальше от воды. Рядом с домом Пола был плавательный бассейн и теннисный корт, а дальше по склону холма уступами спускались к берегу окруженные кустарником лужайки, обставленные садовой мебелью со следами дождей и ветра. Все эти деревенского вида кресла были типичными для Бар Харбора, и такими же привычными, как и корзинки, плетенные индейцами из прутьев традиционно использовавшиеся для визитных карточек, такие же непритязательные, как популярное в Бар Харборе хобби — собирание камешков на морском берегу. Даже Пол забывал в Бар Харборе о своих городских вкусах и занимался парусным спортом, поднимался на Маунт Дезет и участвовал в пикниках на просторах Оушен Драйв.

Мы вернулись домой, когда солнце уже садилось. Я не ожидала увидеть в саду в этот поздний час ни одного садовника, но на второй лужайке ниже дома деловито подстригал газон юноша в рабочем комбинезоне.

— Хэлло, Сэм! — окликнула я его.

Он был сыном главного садовника, присматривавшего за домом в наше отсутствие, жена которого в летние месяцы исполняла обязанности моей экономки. Келлеры были иммигрантами из Германии. Когда мы их нанимали, Сэма звали Гансом-Дитером, но в 1917 году он сменил имя из-за антигерманских настроений в школе, и его назвали Сэм, по имени популярного ковбоя, героя журнала для юношества. Пола забавляла его решимость стать американцем. Я вспоминаю, как он говорил Келлерам: «Ваш сын смелый парень!» Но Келлеры были прусскими лютеранами, а не германскими евреями, и не улавливали этого комплимента.

— Добрый вечер, госпожа Ван Зэйл, — отвечал юный Сэм Келлер, с улыбкой распрямив спину. — Добрый вечер, сэр. Добро пожаловать снова в Бар Харбор!

У него были превосходные манеры, но он не был красавцем, этот высокий широкоплечий парень, всегда сиявший дружеской улыбкой.

Я заметила, как в глазах Пола загорелся огонек пристального внимания.

— Давно ли ваш отец заставляет вас делать вместо него всю свою работу?

— С тех пор, как начались каникулы в школе, сэр. Это моя летняя практика. Я подстригаю газоны и вокруг другого коттеджа. Когда в Бар Харбор съезжаются отдыхающие, здесь всегда много работы, почти во всех домах требуется рабочая сила.

— Делаете деньги, не так ли? И что вы будете с ними делать?

— Я коплю на колледж, сэр. Собираюсь стать юристом.

— Все юристы жулики! — поддразнил его Пол.

— Ничего себе! Вы действительно так думаете, сэр? Разве это не противоречит закону усреднения?

Оба рассмеялись, и, когда Пол задал еще несколько вопросов, я была почти уверена в том, что Сэма Келлера уже начала обвивать шелковая сеть, которая увлечет его от скромных занятий в более грубый, живущий бурной жизнью мир.

— Но как он найдет общий язык с другими? — в недоумении спросила я Пола. — Подумайте, Джейк Райшман — аристократ с Пятой авеню! А сам Корнелиус, с его родословной, восходящей к голландским феодалам! Даже Кевин, и тот сын миллионера! Как поладит с ними Сэм?

— Превосходно, как мне кажется. У него больше уверенности в себе, чем у этих троих, вместе. И если уж стоит о ком-то беспокоиться, так это о Корнелиусе, не привыкшем общаться с юношами его возраста, а с Сэмом Келлером будет все в порядке.

Но я беспокоилась обо всех и была убеждена, что Пол подобрал слишком разношерстный квартет. Мне следовало бы знать больше. Сэм из своей садовой сторожки шагнул в гостиную, как если бы всю свою жизнь общался с собиравшимся летом в Бар Харборе обществом, и через минуту даже Джейк Райшман спрашивал себе кетчупа к молотому мясу. Болезненная стеснительность Корнелиуса словно расплавилась, и ее как не бывало, и вскоре даже речь готовившегося к высшей школе Кевина Дайли стала более мягкой под влиянием среднезападных интонаций Корнелиуса. У всех четверых был волчий аппетит, и после нескольких утренних часов, проведенных над классическими текстами под руководством приглашенного учителя, они устремлялись в столовую, очищали до блеска тарелки и вырывались оттуда как стая щенят из корзины, в которой их откуда-то привезли. В половине третьего на час приходил тренер по теннису, и после его ухода они оставались на корте, со смехом и криками перебрасывая мяч через сетку.

Шли дни. Сияло солнце. Все мальчики загорели, а у Корнелиуса и Джейка выгорели волосы. Корнелиус забыл о своих болячках, чему, как я видела, был очень рад Пол, вполне довольный своими новыми протеже. После обеда он втягивал их в разговоры, и каждый раз, когда я их слушала, я замечала, как умело он направлял беседу и поощрял их самовыражение. Видела, как он наблюдал за ними, неумолимо отмечал их ошибки, но никогда не выделял ни одного из четверых, хотя они, естественно, соперничали между собой, пытаясь завоевать его наибольшее расположение. Я видела их обращенные к Полу увлеченные юные лица и, отмечая преклонение в их глазах, не могла не задаваться вопросом, вправе ли был Пол манипулировать их жизнями ради собственного развлечения. Он как бы порабощал их силой своей личности, навсегда подчиняя их себе. Семнадцать лет — наиболее впечатлительный возраст.

Иногда Пол отсутствовал. Я облегченно вздохнула, когда Пол, уезжая ко мне в Бар Харбор, оставил Теренса в Нью-Йорке, но в конце июля, после короткой поездки туда, он вернулся в Мэн вместе с Теренсом.

Меня охватил панический ужас. Я до утра не сомкнула глаз, пытаясь представить себе, что должна была сказать Теренсу. Когда же на следующий день я встретилась с ним лицом к лицу, то так и не смогла собраться с мыслями, чтобы разрядить ситуацию. Фанатизм Теренса теперь только пугал меня, и я с ужасом думала о том, что, если поступлю неправильно при неизбежной встрече, он может потерять самообладание и совершить какую-нибудь катастрофическую ошибку, которая будет стоить ему работы и поставит под угрозу мой брак.

— Не можем ли мы поговорить? — спросил он тихо, скользнув в мою малую гостиную в то утро, когда Пол играл в теннис с мальчиками.

— Это не совсем удобно…

— Погодите, я закрою окна. — Я беспомощно смотрела на то, как он словно выключил звуки, доносившиеся с теннисного корта, и повернулся ко мне. — Я думал о вас все время после нашего последнего разговора. Мне нужно о многом сказать вам.

— Да, я тоже думала. Теренс, я…

— На следующей неделе он уезжает в Бостон на сессию с участием «Киддер, Пибоди». Позвольте мне придумать какой-нибудь предлог, чтобы остаться здесь еще на один день. По-видимому, мне это удастся. И когда все эти ребята улягутся спать, я мог бы прийти к вам в комнату.

— Нет. — Я снова почувствовала к нему физическое влечение и испугалась больше, чем когда-либо. Почему-то, может быть потому, что я слишком ушла в заботы Пола, связанные с его последними протеже, Теренс внезапно показался мне типичным его протеже, жестким, безжалостным и зверски честолюбивым, и когда я вспомнила этих четверых мальчиков, попавших теперь под столь сильное влияние Пола, мне стало страшно за них.

— Сильвия, не расстраивайтесь. — Он быстро поцеловал меня, прежде чем я успела отшатнуться. — Не надо. Если бы вы только могли отдать должное реальности, приняв меня, вы поняли бы, что это куда менее мучительно, чем все романтические иллюзии, за которые вы цепляетесь уже много лет.

Мой подбородок поднялся, а руки твердо уперлись в его грудь. Страх мой прошел.

— Теренс, — заговорила я, — если вы думаете, что я не больше чем хрупкий цветок, покрытый росой романтических иллюзий, совершенно отрешенный от соприкосновения с холодными, жестокими реальностями жизни, вы больше чем заблуждаетесь. Такая женщина не смогла бы оставаться дольше месяца женой Пола Ван Зэйла! Это вы цепляетесь за свои романтические иллюзии, считая, что меня нужно унести в какой-то сказочный рай, где мы будем всегда счастливы. Но не попытаться ли нам обоим осознать реальную действительность? Я нахожу вас очень привлекательным — очень привлекательным — и это вам хорошо известно. Но я не влюблена в вас. Я не лягу с вами в постель. И я остаюсь с Полом.

— Если бы вы смогли привести мне хоть одну здравую, логическую причину…

— Я жду от него ребенка.

Я не могла бы вызвать у него большего потрясения. Наступила глухая, горькая тишина, лицо его словно замкнулось, утрачивая всякое выражение, он снова стал обычным О’Рейли, самым доверенным помощником Пола, но усилие это оказалось для него чрезмерным, и в его глазах вспыхнул гнев.

— Стало быть, в конце концов вы решили, что не можете противиться навязчивой идее соперничества с Дайаной Слейд!

— Это не имеет никакого отношения к Дайане Слейд! — огрызнулась я. — И вы смеете говорить мне о ней снова, после того, как солгали о ее переписке с Полом!

— Я не лгал.

— Вы говорили, что они обмениваются любовными письмами. В действительности же это был всего лишь безобидный обмен обычными любезностями!

— Боже мой, он вам сказал именно так? И вы ему поверили?

— Уходите! — крикнула я задрожавшим голосом. — Оставьте меня одну! Я больше никогда не желаю говорить с вами ни о чем подобном!

Он стал бледным, как полотно. А я тут же пожалела о сказанном и, хотя уже понимала, что проиграла поединок, чувствовала себя неспособной остановиться, ухудшая дело выражением сочувствия:

— Теренс, простите меня… простите… Я не хотела задеть ваши чувства…

— Если вы думаете, что я готов сдаться, то вам было бы трудно ошибиться больше.

— О, но…

— Не беспокойтесь, я оставлю вас наедине с вашей беременностью. Надеюсь, что вы чувствуете себя хорошо.

Внезапно я поняла всю нелепость своей лжи и утратила дар речи.

— Простите меня, пожалуйста, — проговорил он, выпуская мою руку из своей. — Не буду утруждать вас долгим разговором.

Хлопнула дверь. Он ушел. Я выиграла какое-то время, но этим и ограничивались мои достижения, и, опускаясь на софу, я в отчаянии поняла — мое положение было хуже, чем когда-либо: Теренс остался полон решимости получить то, чего хотел, все мои сомнения в отношении переписки с Дайаной Слейд пробудились с новой силой, и у меня, несмотря на постоянно повторявшиеся усилия, не было никаких признаков того, чтобы я зачала от Пола ребенка.

Оглавление

Обращение к пользователям