Глава первая

Этот монстр вызвал меня в 1925 году, перед самым Рождеством. Боже, как я разозлилась! Я чуть не разорвала письмо, топтала его ногами, но все же, делая большую ошибку, прочла его снова и не успела дочитать до конца первый абзац, как смягчилась под обаянием его очарования.

— Скотина! — громко воскликнула я, хватая сигарету, чтобы успокоить расходившиеся нервы, и моя секретарша, которую угораздило в этот момент войти ко мне, угрожающе хлюпнула носом. — О, ради Бога, мисс Дженкинс, я имела в виду вовсе не вас! Принесите мне еще чаю, прошу вас.

— Да, мисс Слейд.

Секретарша скрылась за дверью. В комнате слева от моей Хэрриет в самых теплых тонах заканчивала разговор по телефону: «О, конечно, леди Аппингхем, мы будем счастливы… да, в последнее время мы консультировали по вопросам косметики многих новобрачных…». В комнате справа в трубку кричал Седрик: «За кого вы нас, черт побери, принимаете?»

Я долго искала спички. Как хорошо было бы, если бы я не пристрастилась к курению. Снова зазвонил телефон, и за открытой дверью моего кабинета гнусавый голос Мэйвиса ответил: «Дайана Слейд корпорейшн»… Чем могу служить?»

Я наконец отыскала спички, закурила сигарету и вспомнила, что мне еще полчаса назад хотелось в туалет. Едва я переступила порог кабинета, как Седрик с грохотом положил трубку и преградил мне дорогу.

— Ну и дрянной же народ у этого Горринджа, Дайана!

— Всего хорошего, леди Аппингхем, — промурлыкала за нашими спинами Хэрриет.

— Мисс Слейд! — позвал меня Мэйвис, — вас просит к телефону господин Херст!

— О, Боже! Иду, Мэйвис! Успокойтесь, Седрик! Хэрриет, надеюсь, вы сказали этой старой перечнице, что нам необходим carte blanche на этот крем для лица.

— Дорогая, это уже решено, и я вдвое подняла цену на массаж с этим кремом! Седрик, вы сказали об этом людям Горринджа?

— Мисс Слейд…

— Иду, Мэйвис. — Я вернулась в кабинет и увидела письмо Пола, все еще лежавшее на письменном столе. В туалет хотелось как никогда. Я схватила телефонную трубку: — Да?

— Дайана? Это Джеффри. Послушайте, я неожиданно оказался в Лондоне. Может быть, пообедаем вместе?

— С радостью, Джеффри. Часов в восемь?

— Я заеду за вами.

— Буду ждать. Спасибо. Простите, я очень спешу…

Я схватила письмо Пола и устремилась в туалетную комнату. Там, в спокойном полумраке моей любимой кабины, мне наконец удалось не отрываясь снова перечитать письмо.

Выходя, я взглянула в зеркало над раковиной. Лицо мое было бледным от волнения, которое мне все еще хотелось считать гневом, хотя оно сильно смахивало на смесь радостного возбуждения с испугом.

«И снова в бурные волны, дорогие друзья!» — мысленно процитировала я, подумав о том, как не хочется к этому добавить: «Ave Caesar, te morituri salutant»[14]. Я не могла с точностью вспомнить ответ Тиберия Цезаря шедшим на смерть гладиаторам, но подумала, что это была какая-нибудь циничная реплика, вроде: «Может быть, и нет, если повезет», оскорбительная для гладиаторов. Их положение, несомненно, доставляло им некое болезненное удовольствие, подобное которому испытывала теперь я. Я рассмеялась, пытаясь убедить себя в том, что на душе у меня радостно. После трех лет бесчисленных холодных деловых писем и расчетливо выхолощенной личной переписки Пол милостиво предлагал мне еще один кусок легендарного яблока соблазна. Ладно, если он этого хочет, он получит это, но в один прекрасный день, злобно подумала я, в один прекрасный день господин Пол Корнелиус Ван Зэйл поймет, что эта сделка обойдется ему дороже, чем он рассчитывал.

Я любила его. До него я не любила ни одного мужчины, как не любила и после него. К декабрю 1925 года я всерьез боялась, что никогда больше не полюблю.

Я боялась очень многого и всегда поражалась тому, что меня порой считали слишком уверенной в себе. Разумеется, говоря это, мои знакомые не собирались сделать мне комплимент, но тем не менее иногда было очень выгодно казаться тигрицей, а не дрожащей медузой. Если люди считают тебя смелой, можно не только поверить им, хотя бы наполовину, но даже черпать иллюзорную храбрость в их заблуждении.

Список моих страхов простирался до самых дальних пределов моего разума. Там было все: и серьезные опасения, и мелкие страхи, реальные и мнимые, безграничные и необоснованные. Я тщательно изучала их бессонными ночами. И приходила в ужас от одиночества и отсутствия любви, хотя это в значительной степени облегчало рождение Элана. Я боялась смерти. Приходила в ужас при мысли о бедности. Боялась, что прогорит мое дело, и я буду вынуждена расстаться с Мэллингхэмом, а мысль об утрате Мэллингхэма была для меня самой мучительной из всех. Я не могла представить себе мир без моего дома, без того единственного места в этом враждебном мире, куда всегда можно убежать и почувствовать себя в безопасности. Мне казалось, что я потеряла бы равновесие без Мэллингхэма, и приходила в ужас при мысли о нестабильности, сопровождающейся демонами отчужденности и безумия. Самым ужасным из моих кошмаров были мысли о безнадежной нищете в психиатрической больнице и о том, что меня похоронят не рядом с мэллингхэмским домом, а в какой-нибудь жалкой могиле, где мне вечно не будет покоя.

Этот перечень моих неврозов с очевидностью говорил о том, что я должна была работать ради спасения Мэллингхэма. Будь я достаточно богата, чтобы вести праздную жизнь леди, мне пришлось бы потакать своим страхам, и я скоро стала бы подобна своему чудаку-отцу.

Ирония моего положения состояла в том, что я всегда старалась быть обыкновенной. Мне кажется, это обычное желание детей из семейств, отличающихся некоторой эксцентричностью. Разумеется, вынужденная укладывать отца в постель после его камерно-музыкальных оргий, я мечтала о том, чтобы вернуться к своим деду и бабке, в дом линкольнширского приходского священника, где когда-то давно прожила два тихих, четко регламентированных, восхитительных в своей обыденности года. После третьего развода отца я некоторое время клятвенно заверяла себя в том, что никогда не выйду замуж, в действительности же мечтала иметь мужа, детей и жить в респектабельном браке.

И только в Гэртоне, когда едва знакомый мне юноша презрительно обозвал меня «синим чулком», я с грустью поняла, что, наверное, была слишком хорошо воспитанной, чтобы мне можно было сделать предложение. Казалось, мужчины вовсе не думали об уме женщины, лишь бы она была красивой, а поскольку я была пухлой и вполне обыкновенной, у меня не было иного выхода, как распрощаться со своими мечтами о романтической белой свадьбе, о женихе — высоком темноволосом красавце-герое, и о неторопливом свадебном путешествии на греческие острова на борту собственной яхты. Погрузившись с головой в учебники, я действительно стала «синим чулком», как все уже давно решили, с настолько же ложной, насколько и отвратительной аристократической претензией на то, что я «выше» сибаритской жизни. Я действительно убедила себя в том, что счастлива в этой роли, когда умер отец, но в гуще последовавших суровых событий я обнаружила, что не могла больше отгораживаться от мужчин и блуждать в интеллектуальном тумане. Мне пришлось пасть на колени и пресмыкаться перед теми мужчинами, на расположение которых я могла бы рассчитывать.

Мне сказали, что придется продать Мэллингхэм, а когда я запротестовала, заявив, что буду работать как лошадь, чтобы выкупить и сохранить его, мне ответили: молодой девушке неприлично жить одной, без единого человека в огромном доме, как неприлично для девушки моего класса идти в какой бы то ни было бизнес, и уж совсем недопустимо для девушки с моим положением в жизни быть кем-то кроме жены и матери, или же, если мне повезет меньше, просто старой девы-учительницы в какой-нибудь школе для перезревших горничных.

Эти мужественные решения были объявлены мне в большой зале мэллингхэмского дома сразу после похорон отца. Там был отец Джеффри, Филип Херст, вместе со своим партнером, а также поверенные, представлявшие моих единокровных сестру и брата. У камина, скрестив руки, стоял священник с местным доктором, пользовавшим отца во время его последней болезни.

Когда они закончили, я поднялась на ноги. Впервые в жизни при встрече с противоположным полом мой гнев оказался сильнее страха.

— Вы, проклятые мужчины! — кричала я, глядя, как они передернулись от выбранной мной лексики. — Как вы смеете говорить со мной так, словно я душевнобольная, и нуждаюсь в надзирателе! Как смеете разговаривать со мной так, будто у меня нет ни гордости, ни чувства собственного достоинства! И как вы смеете говорить мне такие вещи, которых никогда не осмелились бы сказать никакому мужчине!

Они стояли, уставившись на меня с открытыми ртами. Я презирала их.

— Вы, слушайте меня! — яростно выкрикнула я. — Мой дом буду содержать я сама! Я буду делать деньги! А вас выставлю в самом дурацком свете, если мне не останется ничего другого.

Один из них расхохотался. Я это запомнила навсегда. Его смех придал мне смелости, и я продолжала:

— И не толкайте меня на то, чтобы я все потеряла! — кричала я. — Я не желаю ничего терять! В моем словаре вообще нет слов ни «терять», ни «проигрывать»! Я заинтересована только в выигрыше!

— Но, дорогая моя… — беспомощно всплеснул руками Филип Херст, и, так как я знала, что он один в этой комнате был озабочен моей судьбой, я не прервала его неловкую речь. — Вам понадобился бы миллионер, чтобы содержать эту громаду!

— Значит, я найду миллионера! — огрызнулась я и вышла.

Часом позднее я накручивала педали велосипеда, направляясь к ближайшему телефону. Позвонив своей подруге Хэрриет, которая вела рубрику «Люди недели» в «Иллюстрэйтед Ланден ньюз», я спросила, не было ли в те дни в Лондоне каких-нибудь иностранных миллионеров. Я подумала, что иностранец, менее знакомый с английской действительностью, чем любой местный миллионер, мог бы проявить больше склонности к моему эксцентричному честолюбию.

— …И хорошо бы такого, кому могло бы показаться приятным помочь девушке, оказавшейся в затруднительном положении, — заключила я свое обращение к Хэрриет.

— Да, есть один такой. Пол Ван Зэйл. Американский банкир.

— Хорошо. Он годится.

— Но, Дай, у него ужасная репутация!

— Тем лучше! — заметила я и принялась строить свои планы.

Поскольку к тому времени стало ясно, что у меня нет никакой надежды на обычную респектабельную жизнь, мне ничто не мешало надеяться на обычную респектабельную любовную связь с любым представителем противоположного пола. Я знала, что мне придется спать с Полом Ван Зэйлом, но ради Мэллингхэма я была готова пожертвовать своей девственностью. И вряд ли стоило бы тянуть с этим до брачной ночи, которой никогда не бывать. Кроме того, мне пришлось признаться себе в том, что к тому времени (мне было двадцать два года) меня уже мучило любопытство: действительно ли половой акт такая восхитительная вещь, как, по-видимому, все думают. Я к тому времени уже не была религиозной и решила не прислушиваться к угрызениям совести. И достаточно хорошо знала теорию Фрейда, чтобы сказать себе, что излишняя стыдливость вредит здоровью. И, разумеется, была достаточно доведена до отчаяния, чтобы улечься в постель с совершенно незнакомым человеком. Единственной моей заботой была мысль о том, окажется ли Пол Ван Зэйл достаточно доведенным до отчаяния, чтобы спать со мной, но я очень надеялась на это, вспоминая слова отца о мужчинах средних лет, всегда находящих привлекательными молодых девушек.

Чем больше я думала о Поле Ван Зэйле, тем более решительно была готова к тому, что возненавижу его. Я ехала к нему в офис в большой продуктовой корзине и думала: он мерзкий человек, который будет вынуждать меня сносить все это! Я никогда не видела его фотографий, но была уверена, что он жирный, плешивый коротышка. Одна мысль об его американском акценте вызывала у меня содрогание.

Но вот крышка корзины открылась, я выбралась из нее, встала на ноги, оглядела комнату и увидела его.

Это было мое свершившееся чудо. И чудо это состояло не в том, что был спасен Мэллингхэм, а в том, что я нашла того, кого в конце концов любила. В своей любви к Полу я преодолела свой глубоко укоренившийся страх перед мужчинами. И впервые в жизни смогла порадоваться, что родилась женщиной.

Он меня оставил. Я знала, что он меня оставит. С самого начала он был со мной честен, никогда не давая никаких обещаний, он не имел намерений остаться со мной, но эта его честность делала мое влечение к нему лишь более непреодолимым. После моего разочарования в мужчинах — я ясно видела, как мой отец всегда лгал своим женам, — и когда поняла, что ни один мужчина никогда не захочет на мне жениться, я утешилась мыслью: брак не что иное, как обман. Я знала, что случалось с людьми, обещавшими друг другу любовь навеки, и говорила себе: я не хочу участвовать в подобной романтической чепухе. Если бы Пол был менее честен со мной, я никогда не смогла бы ему верить, но его ужас перед романтической любовной связью со всеми сопутствующими ей обманами и иллюзиями не только совпадал с моим, но и превосходил его. Его ужас был врожденным и искренним, тогда как мой — просто позой, защищавшей мое достоинство, и все же когда наши отношения приняли романтическую окраску, именно я оказалась достаточно реалистичной, чтобы принять это, тогда как он, воображавший себя реалистом, ушел в фантазию, отказываясь признать, что в наших жизнях произошли перемены.

В первый раз я заметила, что он порой неспособен встретиться лицом к лицу с фактами, когда допустил, что я забеременела. Я не скрывала от него, что хотела ребенка. А поскольку я была неспособна вести обычное существование, для него должно было быть совершенно очевидным, что у меня нет иного выбора, как иметь ребенка вне брака. В этих обстоятельствах, как я думала, даже самый бестолковый мужчина догадается, что я хочу сохранить часть его, когда он в конечном счете будет вынужден меня оставить, но я ошиблась. Он до этого так и не додумался. И все же, мне кажется, его потрясение и гнев, вызванные этой новостью, были ничем не оправданы. Но поскольку к тому времени я уже была в ужасе от того, что он должен меня оставить, я предприняла новые усилия, стараясь быть примерной любовницей, не давая ему никаких поводов для недовольства.

Мне нетрудно было вспомнить, какие именно стороны поведения женщин мой отец находил невыносимыми. Ему не нравились излишне любопытные женщины, выведывавшие все что можно о его прошлом, он ненавидел ревнивых, вторгавшихся в его настоящее, и испытывал отвращение к прилипчивым женщинам, старавшимся сковать себя цепью с его будущим. Поэтому я никогда не расспрашивала Пола слишком подробно о его прошлом и всегда пыталась поддерживать у него ощущение полной свободы, возможности покинуть меня в любой момент, когда он этого захочет.

Но он оставался со мной, и поскольку он оставался, мои взгляды менялись. Всегда считая себя внешне очень непривлекательной, я сначала не ожидала от него ничего, кроме небольшого увлечения, но поскольку его привязанность постепенно усиливалась и я стала понимать, что ему я совсем не казалась непривлекательной, я не могла не задумываться над тем, не полюбил ли он меня хоть немного. Наша продолжительная поездка по Норфолкским озерам той осенью осталась памятной, как свадебное путешествие в медовый месяц, и хотя я по-прежнему понимала: в один прекрасный день он возвратится в Америку, у меня росла убежденность, что наша разлука будет лишь временной. Именно поэтому, когда наконец ему пришлось уехать, я оказалась способна собрать всю свою волю, чтобы дать ему уехать, не заливаясь слезами, которые могли бы быть ему неприятны.

Он обещал писать, но не писал. Я была частью его жизни, и все же он пытался убеждать себя, что меня никогда не существовало. Я была отставлена в сторону вместе с его страстью к европейской цивилизации и с его романтическими видениями путешествия по окольным путям времени. И в этом его отказе от собственной истинной натуры я увидела, что его гордость от сознания своей честности куда-то сместилась, а, так называемый, реализм оказался фальшивым.

А может быть, все это мне показалось, когда я изо дня в день ждала писем, которые так и не приходили.

Было бы слишком обременительно описывать все бессонные ночи, бесконечные слезы, черное отчаяние, мысли о самоубийстве, бессильный гнев и неразделенную страсть, из которых я не видела никакого выхода. Это время было для меня мучительным, мне не хотелось жить, и я помню, как думала, что нет ничего бессмысленнее, чем строить свою жизнь в зависимости от ежедневного визита почтальона. Я жила с таким ощущением, словно Пол возродил во мне чувство собственного достоинства лишь для того, чтобы потом разорвать его на куски. По мере того, как проходили эти дни, каждый из которых был для меня пыткой, и все энергичнее шевелился во мне ребенок, я ощущала себя так же, как, наверное, воспринимали меня и все остальные — глупой, наивной молодой женщиной, отвергнутой старым распутником, девушкой, «попавшей в положение» в лучших традициях викторианской судомойки, под аплодисменты Света, воспринимающего это как воздаяние за ее грехи.

Эту картину я находила отталкивающей, и в своем глубоком отчаянии почувствовала первые слабые признаки полного пренебрежения мною.

В самом начале нового года лондонский партнер Пола, Хэл Бичер, написал мне, что в Лондон прибыли американский менеджер и специалист по маркетингу помочь мне в основании фирмы «Дайана Слейд косметикс». Не хочу ли я с ними встретиться? Они были бы очень рады этому, но, естественно, вполне готовы меня понять, если я предпочту остаться в своем уединении.

Читая между вежливыми строчками, я поняла, что господин Бичер любезно предоставлял мне возможность оставаться не больше, чем номинальным главой моего дела, и при этом деньги Пола позволяли мне нормально жить в Мэллингхэме, так же анонимно, как живут самые жалкие отвергнутые любовницы.

Я стояла лицом к лицу со своим будущим и, глядя вдаль через Мэллингхэмское озеро, с письмом Хэла Бичера в дрожавшей руке, понимала, что не могла от него отвернуться. Либо я перестану себя уважать и постыдно отойду в тень, либо окунусь в этот мир и буду сражаться до конца.

10 января 1923 года я упаковала чемодан, приказала миссис Окс отвезти меня на пони на станцию и села в лондонский поезд.

Потом я получила письмо от Пола. Он извинялся за свое долгое молчание, объяснил, что был очень занят, и выражал надежду, что у меня все хорошо. После нескольких банальных фраз он сообщал в самой мягкой и очаровательно покаянной манере: хотя он и надеялся на продолжение сердечных деловых связей, его приводило в ужас сознание того, что было необходимо положить конец нашим личным отношениям. Он пришел к этому решению ради меня, так как чувствовал, что не может предложить мне того, чего я хотела, и поэтому обязан предоставить мне свободу найти кого-то более подходящего. Мне не следовало беспокоиться о деньгах или работать день и ночь в мире коммерции. Хэл Бичер будет высылать мне деньги, на которые я смогу спокойно жить в Мэллингхэме, полностью посвятив себя ребенку.

Дочитав до конца его щедрые комплименты и нежные прощальные слова в конце письма я позволила себе едва заметную циничную улыбку и написала ответ.

«Дорогой Пол, как мило было с вашей стороны прислать мне такое чудесное письмо! Мне кажется, что вы абсолютно правы в своем решении о наших личных отношениях. Так прекрасны ваша забота и готовность пойти ради меня на жертву. Но, дорогой мой, меня крайне огорчила ваша логика, которой вы объясняете свое по-рыцарски щедрое предложение мне финансовой помощи. Неужели вы действительно думаете, что женщине лучше быть на содержании, чем стать свободной? «О, времена! О, нравы!» — сказал бы Цицерон. И все же я надеюсь, что вы не опуститесь до того, чтобы предложить мне Мэллингхэм в подарок, прежде чем я буду в состоянии расплатиться с вами за него, с процентами. Я написала бы более пространное письмо, дорогой, но слишком занята работой — день и ночь в мире коммерции. С огромной любовью. ДАЙАНА».

Ответа на это письмо я не получила, но он по крайней мере не сказал мне того, что сказал бы каждый: «Вы не должны этого делать!» Возможно, он был единственным, кто понимал, что я способна развернуть свое дело на седьмом месяце беременности. Хофстэд и Бейкер, оба эти американца, которые, как предполагалось, должны были дать мне старт в коммерцию, быстро пришли к выводу, что я опасная психопатка, и, хотя Хэл Бичер не разделял этого мнения, мое поведение, несомненно, приводило его в смятение. Надо отдать ему справедливость, его крайне беспокоило мое положение падшей женщины. Он был респектабельным пятидесятипятилетним американским джентльменом, и мое положение затрагивало струны его благочестивой пуританской души. Когда ему стало известно, что я остановилась в Челси, у Хэрриет, он огорченно заметил, что Челси место слишком» «авангардистское», и предложил мне комнату в своем доме в Мейфере:

— Я уверен, что моя жена будет в восторге!..

Я же была уверена, что она придет в ужас. Ни одна благоразумная женщина не приютила бы у себя девушку, у которой только что завершилась любовная связь с человеком из поколения ее мужа.

— Благодарю вас, Хэл, но, право же, в этом нет необходимости…

Я убедила его, сказав что Хэрриет — леди, дочь маркиза. На американцев всегда производят очень сильное впечатление титулы.

Не успела я утешить Хэла Бичера, как в Лондон примчались оба Херста, отец и сын, чтобы увезти меня обратно в Норфолк, и когда мне удалось убедить их в бесполезности взятой ими на себя миссии, я с облегчением отправилась в небольшую квартирку Хэрриет, выпила чаю и прилегла, подложив под ноги свернутое одеяло. К тому времени формы мои уже оставляли желать лучшего, и я уставала быстрее, чем всегда.

Хэрриет училась вместе со мной, курсом старше, в Кембридже, и получила ученую степень на историческом факультете до того, как смерть моего отца оборвала мою учебу в университете. Она порвала со своей аристократической семьей, о чем Хэл Бичер не знал, и решила сама зарабатывать себе на жизнь. Семья была шокирована ее поступком, но сама она об этом не жалела. Она служила, имела собственный дом и вкушала плоды полной независимости, которая, как известно, веками казалась желанной для молодежи.

Хэрриет была худощава, с костистым лицом, темными, коротко подстриженными волосами и рыжевато-карими глазами. Живший этажом ниже, бледный поэт Робин называл ее «кладезем бесконечной мудрости». Робин был очень плохим поэтом и жил на военную пенсию. Его демобилизовали по инвалидности в 1917 году после контузии на фронте, а потом он переехал заливать вином свой недуг из деревенского дома в Челси. Жившего вместе с ним друга, плотного, невысокого коренного лондонца и фанатика футбола, звали Седриком.

Этажом выше жили Далси, незамужняя мать девятимесячной дочери, Джоан, продавщица папирос в ночном клубе, и любовник Джоан, Эдди, музыкант-аккомпаниатор. Далси получала пособие, и, хотя никогда не распространялась об его происхождении, мы подозревали, что здесь не обошлось без некоего эм-пи[15]. Джоан и Эдди подобрали ее плачущей на скамье в Кенсингтон Гарденс, и вскоре она стала присматривать за их квартирой и готовить им еду. Мне казалось, их прекрасно устраивала «жизнь втроем», но Седрик мрачно предсказывал, что это долго не продлится.

Седрик мне нравился. Он раз или два пригласил меня в кино, на что косо посмотрел Робин, но поскольку кино он не любил, оправдания его неудовольствию не было. Седрик интересовал меня еще и по той причине, что служил продавцом в косметической фирме «Персиполис».

Он потерял работу как раз перед рождением Элана. Возвращаясь как-то вечером из офиса Хэла на Милк-стрит, я едва ступила в вестибюль дома, как Седрик распахнул дверь своей квартиры, схватил меня за руку, и повел прямо в гостиную.

— О, будь они прокляты, Дайана! Я в отчаянии. «Персиполис» лопнул, они всех уволили, покатилась в корзину и моя голова! Господи, что мне теперь делать? В наше время невозможно найти работу, ее не могут получить даже многосемейные, к тому же у меня нет никакого образования, и — о, Господи, — мы никак не проживем на эту паршивую пенсию Робина, не говоря уже о том, что он пьет напропалую. Дайана, не можете ли вы…

— Могу, — отвечала я, — вы будете моим директором по сбыту. Эти американцы уже имеют кого-то в виду, но я думаю пригласить на эту работу вас.

— О, Боже! — Он попытался крепко обнять меня, но на его пути оказался мой живот. В конце концов он удовольствовался тем, что пожал мне руку: — Кто говорит, что женщины не годятся для бизнеса?

— Хофстэдт и Бейкер будут недовольны, когда услышат о том, что я назначила директора по сбыту без их ведома.

Я была права. Американцы сказали, что у меня недостаточно опыта, что на этот важный пост следовало пригласить какого-нибудь хорошо образованного человека и что они будут звонить в Нью-Йорк с просьбой запретить мне вмешиваться в дела.

— Валяйте! — согласилась я, правильно догадываясь, что Пол передаст решение этого вопроса Хэлу.

Случались и другие бурные сцены. К тому времени назначение мною Седрика было лишь одним из длинного перечня моих ошибочных, по мнению американцев, решений, и в конце концов они с возмущением заявили, что если я буду продолжать игнорировать их советы, то обанкрочусь за год.

— Это не должно вас заботить, — вежливо проговорила я, — поскольку вам со мной не работать. — Я попрошу господина Бичера выдать вам выходное пособие, и вы сможете безотлагательно возвратиться в Америку.

Они с недоверием спросили, не является ли это предупреждением о расторжении контракта. Я сказала, что именно так.

— Но вы не можете этого сделать! — в ужасе хором воскликнули они.

— Ужасно сожалею, — ответила я, — но думаю, что могу.

Как только они, возмущенные, вышли из комнаты и направились на Милки-стрит, я позвонила по телефону Хэлу.

— Им придется уехать, — сказала я ему. — Здесь от них нет никакой пользы. Лондон — не Нью-Йорк, и Англия не Америка, а они продолжают навязывать свои ошибочные рекомендации, не понимая положения вещей. Хэл, я никогда раньше вас ни о чем не просила. Поддержите меня. Поверьте мне. Прошу вас.

Он мне поверил. Был произведен расчет, разъяренные американцы уехали, и, прежде чем я успела оправиться от своей первой административной схватки, на свет появился Элан.

Хэрриет с Седриком отвезли меня в больницу и предоставили самой себе. Я очень нервничала и была крайне возбуждена. Внезапно все деловые соображения утратили для меня свое значение, и я могла думать только о Поле, который был в Нью-Йорке, за три тысячи миль от меня.

Во время схваток я громко звала его по имени, как если бы он мог меня слышать, а когда осознала, что слова мои растворяются в пустой тишине, по моим щекам заструились слезы. Вся моя горечь, связанная с Полом, растаяла. Я уже не думала о том, как плохо он со мной поступил, а когда родовые муки усилились, черпала силы из воспоминаний о том восхитительном лете, пока не поняла, что не только люблю его, но перевернув небо и землю, верну Пола.

Именно тогда я оправилась после сокрушительного удара, каким было для меня его решение о разрыве. Именно тогда поняла, что, хотя сам он ошибся, решив покончить с нашей связью, я не должна усугублять его ошибку согласием с этим решением. Теперь уже было неважно, что думал Пол. Это не имело значения. Я знала, что ему было хорошо со мной в Мэллингхэме, а когда в мои руки вложили Элана, по мне прокатилась волна горечи от проигрыша. И тогда я поклялась себе: любой ценой выиграть то, чего желала больше всего на свете.

«Я верну Пола себе», — объявила я Хэрриет, возвращаясь через десять дней из больницы с сыном, и когда она в ужасе воскликнула: «Но вы же не сможете!», я долго смеялась, пока на мои глаза не навернулись слезы, и потом твердо сказала: «Смогу!»

Я сняла большую старомодную квартиру в Саут Кенсингтоне и предложила Далси с ребенком поселиться со мной. К этому времени расстались Джоан с Эдди, срок аренды их квартиры истек, и Далси было нужно пристанище, и притом с присмотром за ребенком, а мне была нужна экономка и нянька. Нам обеим недоставало Седрика, Робина и Хэрриет, но я подумала, что пришло время расстаться с вульгарным Челси, а скоро, когда мы удвоили наши усилия по привлечению сливок общества в свой салон в Мейфейре, и Хэрриет переехала в более респектабельный район.

Решив, что моя продукция должна быть рассчитана главным образом на аристократию, я поняла: надо начинать свое дело с открытия салона. Пол убеждал в необходимости массового производства, но массовый рынок уже был переполнен различными лосьонами и кремами, от средств для укрепления волос до питательного крема для грудей, и дешевыми духами, которых можно было ожидать от фирм, чья продукция редко стоила больше нескольких пенсов. Я же хотела быстро сделать много денег и не видела перспективы большой прибыли от продажи лавандовой воды по два пенса за флакон. Кроме того, купив у конкурирующей фирмы флакон лосьона для кожи и проведя сравнительный анализ, я убедилась, что так называемые волшебные свойства этого эликсира красоты обеспечивает смесь простой воды, этилового спирта из зерна, борной кислоты и отдушки. Как хитроумно ни сбалансировать эти ингредиенты, стоимость материалов не может поднять цену выше трех пенсов за флакон. В розничной продаже цена этого лосьона была бы не больше девяти шиллингов.

— Вот и вся мораль этой сказки, — сказала я Хэрриет, и мы рассчитали, что с учетом затрат на рабочую силу, распространение, дорогостоящую упаковку и на рекламу, мы все равно не сможем продавать нашу продукцию оптом с прибылью больше двадцати пяти процентов.

— Мораль та, — согласилась Хэрриет, подтверждая мою теорию, — что не следует стремиться на массовый рынок, где прибыль от продажи косметики составляет всего несколько пенни, а нужно найти тех немногих покупателей, которые держат в кармане несколько пенсов только для чаевых мальчикам-посыльным.

Обратившись к многочисленным агентам по продаже недвижимости, я подыскала подходящее помещение в центральной части Мейфейра. Первый этаж был переоборудован под салон, а верхние под офис, и после долгих споров о внутреннем оформлении салона мы остановились на стиле версальских залов и борделей Тулуз-Лотрека. Нашей изюминкой были золотые зеркала. Было полно ненавистного мне розового цвета, но Седрик сказал: «Это же так женственно, дорогая» — и мне пришлось согласиться на обивку из пыльно-розового бархата, придававшую чувственную красоту золоченой мебели и репродукциям насыщенных страстью картин Рубенса тоже в золоченых рамах. Ковер, к моему сожалению, был светло-голубого цвета. Правда, этот цвет напоминал мне Кембридж — и это было единственным, что скрашивало эту неприятность. В окружении этого изобилия пастельных тонов нашим клиенткам делали маникюр и массаж, укладывали волосы, накладывали пластыри на позвоночник. Трое специалистов-консультантов по макияжу, которых мы за большие деньги переманили с Оксфорд-стрит, Бонд-стрит, а одна была настоящей парижанкой, что являлось нашей настоящей победой, раскрашивали женские лица. Парижанка в течение многих лет была личной горничной матери Хэрриет, и, когда Мэрчионес под Рождество умерла, Хэрриет ухитрилась уговорить горничную, чей талант в области укладки волос долгие годы был едва ли не символом дома Хэрриет, приехать к нам.

На этих специалистов было возложено бремя воплощения наших теорий в практику, и мы во многом следовали их рекомендациям. Сначала мы делали основной упор на шампунь и средство для укрепления волос, имевшие в своем составе мыло, а также на соли для ванн с тремя различными запахами, но скоро сосредоточились на средствах для ухода и питания кожи, особенно на нашем креме для кожи, который по моему настоянию должен был содержать как можно меньше жира. Приходилось работать долгие часы, прежде чем получалась правильная комбинация, но собственно изготовление препаратов было не трудным. Трудность состояла в том, что запах должен был быть не только уникальным, но и неотразимым.

Пришлось позаимствовать Дополнительные деньги у Хэла, чтобы организовать сенсационную рекламу, которую, я уверена, наш салон вполне заслуживал, и я решила не ограничивать себя каким-то одним символом. В дополнение к платной рекламе в журналах друзья Хэрриет из «Иллюстрэйтед Ланден Ньюз» поместили о нас восторженную заметку на странице «Мир женщин», а сама Хэрриет использовала все свои аристократические связи, чтобы ввести клиентов в наш салон через светло-голубую Георгианскую парадную дверь. Салон заработал, порой с переменным успехом, раскачиваясь на волнах конъюнктуры, но оставался на плаву, и, когда за полгода триумфально вышел на гребень волны, мы с Седриком набили нашими товарами большой чемодан и отправились завоевывать провинцию. Я считала, что нужно было начать с поиска выходов на оптовые продажи в Уэст-Энде. Но Седрик располагал достаточным опытом сбыта косметических товаров, чтобы понимать: прежде, чем нас примет один из самых фешенебельных магазинов Лондона «Харродз», нам придется завоевать репутацию в провинциальных городах.

Бизнес отнимал у меня больше времени, чем когда-либо раньше. Мне приходилось входить во все его детали, и все время, кроме часов сна, я занималась самыми различными проблемами, от вопросов вкуса — например, решала как рекламировать косметику для глаз, до чисто производственных дел, например, принимала решения о расширении мощностей лаборатории, или нанимала первоклассного химика для улучшения качества губной помады. Губную помаду было производить легче всех других косметических средств во многих отношениях. Основная рецептура была простой, а мода диктовала всего три оттенка — светлый, средний и темный. Но эта продукция содержала вредные вещества, и мне хотелось оградить женщин от возможных неприятностей.

В конце концов, когда мои духи начали приносить настоящие деньги, я выдвинула идею о том, что женщины-модницы должны менять духи одновременно со сменой платья, а поскольку мои клиентки меняли платье три-четыре раза в день, это, естественно, привело бы к расширению продажи духов. Я предложила «Геру» для строгого английского костюма, «Артемизу» для послеобеденного платья и «Афродиту» для вечернего туалета, и мы скоро уже покупали небольшой склад, который можно было превратить в фабрику.

Ньюкасл-на-Тайне восстал против нас, однако, Бирмингем последовал примеру Манчестера, и Седрик уже облизывал губы при мысли об Уэст-Энде. К концу 1925 года мне уже больше не приходилось брать ссуды, и в круговерти торговых симпозиумов, совещаний по рекламе, маркетинга и научных исследований, перестройки склада и салона, работы с персоналом и клиентурой, я начала смутно понимать, что не только достигла поставленных целей, но и твердо встала на путь к своей полной независимости.

К тому времени я написала много писем Полу, и много получила в ответ, но настоящая переписка была возобновлена лишь после очень тяжелой работы и разочарований. Когда в марте 1923 года родился Элан, я снова написала Полу. Твердя про себя, что теперь я не просто оставленная им любовница, а мать его единственного сына, я подумала: мне легко будет написать искреннее письмо, но у меня ушло три дня, прежде чем удалось найти приятный, нейтральный стиль, который не мог бы вызвать у него тревоги.

«Дорогой Пол, — писала я. — Элан появился на свет пунктуально двадцать седьмого марта и весил семь фунтов и одну унцию. У нас обоих карие глаза, но, когда мне его показали, я увидела, что он каким-то чудом оказался голубоглазым. Но цвет глаз наверняка изменится, и доктор сказал — это совершенно невероятно, чтобы я произвела на свет ребенка с генетическими отклонениями. За ним присматривает моя экономка, но раньше, чем она окончательно выбьется из сил, я приглашу Мэри, дочь миссис Окс, в качестве постоянной няньки на время моей работы. Это будет для нее повышением, так как до сих пор она служила приходящей няней, хотя Бог знает, сможет ли эта ее должность у знаменитой Дайаны Слейд сравниться по респектабельности с ее теперешним местом в аристократической семье графства Суффолк! Однако хватит о тривиальных житейских делах. Не буду писать и о ходе бизнеса, так как эту тему лучше оставить для деловой переписки, но если Хофстедт и Бейкер по-прежнему продолжают хныкать, называя меня некомпетентной и неспособной работать из-за беременности, то, уверяют вас, что могу выставить их в куда более неприглядном свете, чем они выглядели до сих пор. Когда у меня будет время стереть пыль с фотоаппарата, я пришлю вам несколько фотографий Элана. Он весь розовый и очень забавный. Ваша Д.»

Я, разумеется, уже наснимала две катушки пленки, но решила не топить Пола в приливной волне материнских восторгов. Мой отец всегда говорил, какими скучными казались ему женщины, постоянно разглагольствующие о радостях материнства, а я ведь хотела заинтересовать Пола, а не наскучить ему.

Его ответ на это мое письмо был приятным, но сдержанно вежливым, как если бы эта новость сделала его, против обыкновения, неспособным на отвечавшие обстоятельствам более теплые слова. Он писал, что очень рад моему хорошему самочувствию, и в чисто викторианском духе выразил надежду на то, что роды не были для меня слишком тяжелым испытанием. Он был рад узнать, что ребенок расцветает. После этого замечания он не знал, что добавить, хотя и заметил: было бы «неплохо» взглянуть на фотографию. В конце письма стояла подпись: «С любовью. Пол».

Я послала ему несколько фотографий, по две в каждом из нескольких писем, но в ответ пришли только короткие подтверждения их получения. Однако, после того, как я с ледяной куртуазностью уведомила Пола о предстоявших крестинах Элана, я получила заказную бандероль с серебряной крестильной кружкой. К нему не было приложено ни визитной карточки, ни хотя бы короткой записки.

«Проклятый американец!» — воскликнула я, швырнув в гневе кувшин об стену, но потом вспомнила, как настойчиво предупреждал меня Пол, что никогда не признает Элана, и поняла: это кружка была символом его расположения ко мне.

Успокоившись, я выбрала самые лучшие из последних фотографий, увеличила их и отправила в Нью-Йорк вместе с листком бумаги, на котором написала:

     Torquatus volo parvulus

     Malris e gremio svae

     Porrigens teneras manus

     Dulce rideat ad patrem

     Semihiante labello.[16]



Обратной почтой пришла записка со вторым стихом из поэмы Катулла, восхваляющим младенца. Я улыбнулась. И тут же послала Полу очередные фотографии, еще несколько выдержек из латыни и отвечавшую обстоятельствам эпиграмму на греческом языке, а в последовавшей изящной, но прохладной, строго неэмоциональной переписке мы обсуждали роль хора в греческой драме, построение фиванских пьес, истинный смысл «Лисистраты», сократовскую концепцию демократии и гомосексуализм Александра Великого. Устав от греческого языка, мы обратились к влиянию Катона на Марка Юния Брута, к добродетелям Суллы (я утверждала, что у него их нет), к мистическим свойствам «De Revum Natura»[17] Лукреция, к взглядам Вергилия на пчеловодство, к философии Марка Аврелия и к сексуальным склонностям Гая Юлия Цезаря (я высказывала предположение о том, что знаменитый инцидент в Вифинии был просто случайностью, раздутой его врагами до мифологических размеров). В конечном счете мы устроили друг другу письменные экзамены, чтобы проверить нашу эрудицию. Это было очень забавно и сильно освежило мои знания в области античной литературы и истории.

Он вежливо осведомлялся об Элане и порой несколько странно комментировал фотографии. Видимо, он действительно не имел понятия о том, что можно спросить или сказать о сыне, и его сдержанность вызывала во мне ощущение какого-то «протеевского конфликта», затуманившего его ясный, острый ум. Однако я была полна решимости оставаться терпеливой, так как знала: раз он согласился с тем, что я играла какую-то роль в его жизни, мне следовало продолжать его завоевывать.

Тем временем я продолжала завоевывать и рынок для своей продукции в Лондоне. «Харродз» сначала нас, что называется, «завернул», однако «Маршалл» и «Гориндж» согласились принять пробную партию для продажи, а когда она была быстро раскуплена, изменил свое отношение к нам и «Харродз». Когда мой салон расширился, увеличился персонал, и моя косметика стала продаваться в Найтсбридже, фешенебельном районе Уэст-Энда, я побывала в Париже, чтобы познакомиться с новыми идеями, и даже подумывала об открытии салона через дорогу от магазина «Шанель», но Хэл сказал, что мне следовало сначала закрепить успех в Лондоне, прежде чем думать о завоевании других миров.

Я с радостью последовала его совету. Вероятно, почти за три года напряженной работы по семь дней в неделю, с очень короткими перерывами, я устала гораздо больше, чем мне казалось. Моя жизнь дома протекала очень однообразно. Каждую свободную минуту я уделяла Элану, и, хотя мечтала о Мэллингхэме, бывать там удавалось редко. Поначалу я пыталась ездить туда еженедельно, но бесконечная работа сделала эти поездки невозможными. Это, в свою очередь, мешало отшельническому существованию, о котором я с тоской мечтала каждый раз, вырываясь из офиса, так как мне приходилось присутствовать на многочисленных обедах и ленчах, которые устраивала Хэрриет для расширения клиентуры. Первое время мне казалось, что удастся избегать этого, ссылаясь на свою прошлую личную жизнь, делавшую меня мало приемлемой для света. Но, к моему удивлению, Хэрриет предсказывала, что со мной будут носиться как со знаменитостью, и оказалась права. По-видимому, мой отказ уйти в тень, подобно любой другой добропорядочной незамужней матери, вызвал сплетни, ставшие постоянными спутниками моей карьеры, и теперь мое возрождение, как Феникса из пепла любовной связи, превратило меня в роковую женщину.

Никто не мог бы удивиться этому больше, чем я сама. Я по-прежнему думала о себе как о слишком хорошо воспитанном человеке, который и помыслить не о ком не может, кроме Пола, и я была по-настоящему потрясена, когда обнаружила, что мужчины всех возрастов нагло выказывали мне свою готовность занять его место. Я тщетно объясняла, что не отношусь к женщинам полусвета, а когда заговорила о самоуважении, и о психологической неприемлемости неразборчивости, все мои воздыхатели в восторге смеялись и удивлялись моей оригинальности. Я совершенно обессилела в борьбе с этими донжуанами, но не было никакого сомнения в том, что их восхищение, хоть оно и было фальшиво, действовало благотворно на сам процесс восстановления моего самоуважения. Я стала более уверенно держать себя в светском обществе, но поскольку все мои обожатели казались мне куда менее достойными людьми, чем Пол, я ни разу даже не попыталась завести новую связь. Да и времени у меня на это не было. Материнские обязанности и бизнес забирали всю мою энергию.

А Элан продолжал расти. Он становился самым красивым ребенком в мире. Он уже садился, смеялся, а порой повелительно кричал. Скоро начал и ползать. В одиннадцать месяцев он, покачиваясь, подходил ко мне и крепко сжимал мои пальцы в своей маленькой горячей ручке, а когда начал говорить, то оказалось, что он не только самый красивый, но и умнейший в мире ребенок. Моя фотокамера щелкала постоянно, и далеко за Атлантическим океаном, в кабинетах банка «П. К. Ван Зэйл энд компани», Пол постоянно получал отчеты о том, как рос его сын.

Интерес Пола стал менее сдержанным. Письма не только более частыми, но и более искренними. Постепенно даже его упоминание об Элане было менее скованным, и вскоре после того, как Элану исполнилось два года, он стал смутно писать о том, как было бы хорошо, если бы мы могли встретиться в Нью-Йорке. Я язвительно отвечала: «А не пора ли вам самому совершить новое паломничество в Англию» — потому что я знала обыкновение инвестиционных банкиров приезжать сюда ежегодно. Но Пол лишь написал: «Если бы я снова поехал в Европу, то, боюсь, никогда бы оттуда не возвратился!» И я поняла: если бы только я могла говорить с ним через океан, я выиграла бы эту трудную партию.

Я писала Полу о том, как прекрасно выглядел Мэллингхэм весной, с любовью описывала каждый уголок дома. Все было напрасно. Он настойчиво повторял, как мне будет хорошо в Нью-Йорке, пока наконец мое терпение не иссякло за два с половиной года дипломатической переписки. «Если вы действительно хотите, чтобы я приехала в Нью-Йорк», раздраженно писала я, «почему вы не пришлете мне прямое, откровенное и честное приглашение, вместо серии писем, полных смутных намеков и мрачного припева «вот-если-бы-вы-захотели-приехать-сюда»?»

После этого наступило молчание. Я ждала его ответа, но получила только формальное уведомление от его старшего помощника О’Рейли, в котором говорилось, что Пол приболел желудком и займется личной перепиской позднее. Я терпеливо ждала. Затем написала три письма, спрашивая, достаточно ли хорошо он себя чувствовал. Ответа по-прежнему не было. Я уже стала в отчаянии думать, не умер ли он, или же просто я оттолкнула его, неумно проявив свое нетерпение, как получила совершенно недвусмысленное приглашение приехать к нему в Америку.

Мне следовало бы сообразить, что этот беспроигрышный образец эпистолярного соблазнения был не менее таинственным, чем его долгое молчание, но я была слишком возбуждена самим фактом освобождения от тяжелых мыслей, чтобы анализировать мотивы Пола. Я позволила себе роскошь негодующего возмущения («Как он смеет думать, что я все брошу, едва он шевельнет своим мизинцем!»), но потом я возжелала его с такой страстью, что плохо помню, как удержала себя и не прыгнула на борт первого же парохода, отплывавшего в Нью-Йорк.

Пароход прибывал в Нью-Йорк в субботу 17 апреля 1926 года, после трудного перехода через бурную Атлантику, и, оставив Элана с нянькой, Мэри Окс, в каюте, я поднялась на палубу, чтобы взглянуть на город Пола.

Над Нью-Йорком стояла мгла. Я в волнении подошла к правому борту, но и оттуда не было ничего видно.

— Где же город? — вцепившись в тревоге в перила, спросила я проходившего мимо матроса.

— Не беспокойтесь, мисс… Он на месте — мы еще ни разу не промахнулись! — последовал убедительный ответ, и, когда я отвернулась от него, где-то высоко засияло прорвавшееся сквозь тучи солнце, туман рассеялся, и я увидела ряд башен, стройных и каких-то воздушных, тонко вычерченных на фоне пастельного утреннего неба.

Я была поражена. Я воображала себе нью-йоркские небоскребы громадными, уродливыми и вульгарными, но, оказавшись не в силах приложить ни одного из сложившихся в мозгу отталкивающих образов к этому городу, который выманил Пола из Мэллингхэма, почувствовала себя странно-беззащитной. Первой моей мыслью было: здесь все не так, как мне представлялось, и, чтобы пережить свое смущение, я вернулась в каюту к Элану.

Думая о Поле, я чувствовала себя все более неуверенно. В каюте Элана я поймала в зеркале собственный взгляд, и сердце у меня упало. Какая я все же была невзрачная на вид! Какая толстая! Шесть дней сытной пищи в открытом океане дали плачевные результаты. Подумать только! Пол лишь взглянет на меня и решит, что вся страсть ушла безвозвратно! Меня бросило в пот от перспективы такого унижения, и мои нервы так расходились, что я еле заставила себя снова подняться на палубу.

— Где мой папочка? — спросил Элан.

Ему едва исполнилось три года, но говорил он чисто, произнося каждый слог как взрослый. Его темные глаза сияли от возбуждения, ветер трепал тонкие светлые волосы, а маленькая ручка крепко вцепилась в мою.

— Мы еще не доплыли. Посмотри на все эти небоскребы!

— Мм… Мамочка, здесь холодно. Я хочу обратно в каюту.

Я отвела его обратно к Мэри, но, когда они вышли, чтобы пройтись вокруг ресторанного зала, вернулась в каюту. Недовольная своим макияжем, я смысла его и принялась наносить его заново, но у меня так тряслись руки, что моя специальная безвредная темно-красная губная помада беспомощно тыкалась в верхнюю губу. Я порылась в своих кремах под пудру, вытащила не тот, какой нужно, отбросила его, схватила какой-то другой, нанесла его и перевернула пудру. Нос мой выглядел слишком крупным. Я уставилась на него, и в рассеянности вылила слишком много духов. В каюте запахло ими так сильно, что в моей памяти возникли лихорадочные образы Нелла Гвина, продающего гвоздику в китайском ресторане. Силясь не поддаться крайнему отчаянию, я сказала своему отражению в зеркале: «Я обязательно выиграю. Я верну его обратно. Обратно в Мэллингхэм. Обратно ко мне». И, пораженная сходством моего бормотания с знаменитым заклинанием Клуе: «С каждым днем, и с каждым шагом мне становится все лучше и лучше» — я рассмеялась, и у меня прибавилось смелости.

К моменту, когда пароход причалил, я снова была на палубе, и, хотя пристально смотрела вниз, на набережную, лица людей были неразличимы, таким высоким было судно. В конце концов был выгружен багаж, и нам разрешили сойти с судна, но, оказавшись на берегу, пассажиры попали в сети таможенной проверки. Пришлось отыскать наш багаж, открыть чемоданы и представить их содержимое для досмотра. Нужно было проштемпелевать какие-то бумаги. И ответить на вопросы. Я почувствовала себя совсем больной и принялась кусать ногти. Элан поскучнел и стал проситься на горшок.

— Тебе придется подождать, мой милый, — ласково проговорила Мэри.

— Не хочу ждать!

«Настоящий ад, — решила я, — быть запертым в таможенном зале иностранного порта с трехлетним ребенком, которому понадобилось в туалет».

Была просмотрена наша последняя сумка.

— Вам помочь, мэм? — предложил громадный верзила, в котором я, поколебавшись, признала носильщика.

— О, пожалуйста, да, прошу вас, — запинаясь ответила я, и мы все отправились к маячившему далеко впереди барьеру, за которым ожидала пассажиров толпа встречавших.

Я напрягла глаза, надеясь обнаружить Пола, но нигде не было никаких признаков его присутствия. Свинья! После всего он даже не пожелал меня встретить. О, как он смеет так со мной обращаться, как он смеет…

— Куда вам нужно ехать, мэм?

Я не имела ни малейшего понятия о том, где мне следовало ждать. Несмотря на холодную погоду, по мне струился пот, и я была уверена, что от моего макияжа уже ничего не осталось. В чулке у меня была дыра. Вокруг нас кишела толпа. Стоял ужасный шум.

— Соберитесь же с мыслями, леди!

Едва прозвучали его слова, как мое внимание отвлеклось. Кто-то крикнул: «Дорогу!» — а кто-то другой рядом приказал: «Сюда, пожалуйста!» — и вручил моему угрюмому носильщику пятидолларовую бумажку. Тот был почти в обморочном состоянии и еле держался на ногах и лишь чуть встрепенулся, услышав короткое приказание:

— Отнеси багаж на улицу, к «роллс-ройсу».

— Да, сэр.

Я посмотрела на отдававшего приказания иностранца. Лицо его было мне незнакомо, но взглянув за его спину, я увидела телохранителя Пола.

— Питерсон! — воскликнула я, но, когда рванулась к нему, он сделал шаг в сторону, и внезапно, словно по волшебству, я оказалась лицом к лицу с моим желанным мужчиной — мужчиной, которого я решила получить, несмотря на любые препятствия, которые могли бы встать на моем пути.

 

[14]Здравствуй, Цезарь, обреченные на смерть приветствуют тебя! (лат.)

[15]Солдат из военной полиции (англ.)

[16]Вскоре маленький пусть Торкват,      Потянувшись ручонками      С лона матери, радостно      Засмеется родителю,      Ротик полуоткрывши.(Катулл, 131, перевод С. Шервинского.)

[17]«О природе вещей» (лат.)

Оглавление

Обращение к пользователям