Глава четвертая

— Так, значит, вечером вы едете в Филадельфию? — спросила я Пола на следующее утро, когда он позвонил мне в отель, и я рассказала ему о якобы случайной встрече с Теренсом, а потом и со Стивеном Салливэном.

— Нет, поездка в Филадельфию откладывается, — непринужденно ответил Пол, — но мне придется съездить к друзьям в Коннектикут. Это очень досадно, но я еще надеюсь, что смогу этого избежать… Как вам понравился Стив?

— Я поначалу приняла его просто за алкоголика, но, узнав, кто я такая, он пригласил меня в Лонг-Айленд, чтобы познакомить со своей женой. Я даже подумала, что стоило бы туда пойти. Было бы неплохо расширить круг знакомств. — Я чувствовала себя лучше после того, как узнала, что Пол не едет ни на какой уик-энд, и я опять беспокоилась попусту.

— Прекрасно, я буду рад расширению круга ваших знакомств, — проговорил он, — но, по правде говоря, я предпочел бы, чтобы у вас не вошло в привычку встречаться с О’Рейли. У меня с ним были неприятности, и отношения наши стали натянутыми. О чем же вы, черт побери, с ним разговаривали?

— О религии. О, мне так нравятся люди, когда-то исповедавшие католицизм! Но не волнуйтесь, дорогой, он не в моем вкусе. Однако…

Но прежде, чем я успела сказать Полу, что Теренс взялся заехать на следующий день за мной по пути к Салливэнам, наш разговор прервал другой телефонный звонок к Полу, и он быстро со мной распрощался.

Когда Пол снова позвонил мне через несколько часов, он опять спешил, но мы условились пообедать вместе в начале следующей недели. Я пожелала ему удачной поездки в Коннектикут. Он сказал, что давно хотел там побывать, и после теплого прощания мы занялись каждый своими делами.

Желая избежать еще одной бессонной ночи, я пыталась думать не о Поле, а о Стивене Салливэне, с его свободными, легкими манерами и яркими голубыми глазами.

На следующее утро мне в десять часов позвонил Теренс.

— Дайана, у меня что-то не заладилось с машиной, но мои друзья захватят меня, чтобы ехать в Грэйт Нек к Салливэнам. Мы можем заехать за вами в шесть часов?

— Да, конечно, спасибо! — радостно отвечала я и тут же почувствовала, что ехать туда мне расхотелось.

Я подумала, это просто нервная реакция, но к полудню, когда настроение у меня несколько улучшилось, поняла, что думала не о предстоящем испытании при встрече с новыми людьми, а о Поле, уезжавшем на уик-энд с той, которую считают самой прелестной женщиной в мире. Но тут же решила ехать на этот прием. Было бы просто бессмысленно сидеть дома и размышлять о том, возможно ли, что он будет восемь часов спать в одиночестве.

Чувствуя мое состояние, стал проявлять нервозность и Элан:

— Я хочу поехать тоже! — расхныкался он, услышав о том, что я вечером уеду, и я вспомнила, что Стивен Салливэн предлагал взять его с собой. Однако я уже решила, что, хотя согласно американским обычаям, детей можно приглашать на взрослые вечеринки и позволять им резвиться до поздней ночи, я отправлю своего ребенка в ванну, затем поцелую его и уложу спать не позднее шести часов.

— Извини, Элан, — твердо сказала я ему, — но этот вечер только для взрослых.

— Я тоже хочу! — кричал он, бросившись на пол и размахивая поднятыми вверх ножками. У меня снова заболела голова. Я хотела было его отшлепать, но это требовало слишком больших усилий, и я чувствовала себя неспособной пережить следовавшие обычно за экзекуцией разрывавшие сердце рыдания.

Наконец появилась Мэри.

— Скверный мальчишка! — сказала она и увела его есть мороженое.

В это время из вестибюля позвонил Теренс, и, хотя вечер еще только вступал в свои права, я уже чувствовала себя измученной.

— Что за друзья с вами? — спросила я, бросив взгляд через стеклянную дверь на юную пару, сидевшую в темно-зеленом «студебеккере».

— Брюс и Грэйс Клейтоны.

— Брюс Клейтон! Сын Элизабет?

Теренс криво улыбнулся.

— Они не знают, кто вы… Я просто сказал им, что встречался с вами в Англии и что вы приехали в Нью-Йорк на каникулы. Элизабет Клейтон, возможно, знает о вас все, но ни Брюс, ни Грэйс не читают светской хроники, и Брюс никогда не говорит с матерью о господине Ван Зэйле.

Клейтоны были прелестной парой. Грэйс была в шелковых чулках-паутинке, которые, наверное, стоили целое состояние, но хотя ее модному платью, едва доходившему до колен, и совершенно прямому, недоставало изысканной бахромы, которая окаймляла бы подол, мне не показалось, чтобы ее вечерняя парчовая пелерина была так же шикарна, как моя — из расшитого серебром черного крепа с шифоновыми и кружевными вставками. Однако, у нее была завидно стройная фигура и светлые волосы, вившиеся без всякого перманента, и выглядела она более ярко, чем я. Ее муж, вышедший из машины, чтобы пожать мне руку, был высоким мужчиной с безупречными манерами. Его темные волосы на висках преждевременно поседели, и, хотя он носил очки, глаза выдавали его тонкий ум.

— Как вы себя чувствуете, мисс Слейд… — Оба они говорили с расточительным американским акцентом, когда каждая гласная становится плоской, как блин, каждая согласная немилосердно артикулируется, и при этом тщательно избегается всякий намек на малейшую медлительность речи. Хотя я и была иностранкой, я понимала, что нахожусь в обществе истинных аристократов. И все же никакой отчужденности в них не чувствовалось. В противоположность англичанам они были непосредственны и дружелюбны. Фамилии были скоро отброшены, и к тому времени, как мы въезжали в Квинс, Грэйс уже спрашивала меня, интересуюсь ли я вопросом женского равноправия. Когда я ответила отрицательно (внутренне содрогнувшись, как всегда при мысли о смерти своей матери), на ее лице отразилось разочарование, но она так и не осмелилась спросить меня, есть ли у меня работа. Узнав что я не замужем и приехала в Нью-Йорк навестить друга, она явно решила, что я совершенно легкомысленная светская девушка, вместо Индии приехавшая искать жениха в Америку.

— А кто этот ваш нью-йоркский друг, Дайана? — в конце концов учтиво спросил Брюс.

— Пол Ван Зэйл.

Их головы, как на шарнирах, повернулись ко мне. Автомобиль едва не съехал на обочину дороги.

— Ради Бога! — воскликнул Теренс, увидев, как Брюс вцепился в баранку.

— Простите… я совсем одурел. — Он был слишком ошеломлен, чтобы что-нибудь добавить.

— Боже мой! — воскликнула Грэйс, с сомнением уставившись на меня. — Как вы встретились с Полом?

— Я его клиентка. Он финансировал мое дело.

Придя в себя, Грэйс засыпала меня вопросами, но в течение всего нашего разговора я не переставала думать о сосредоточенном молчании ее мужа.

— …Мне не терпится рассказать об этом Кэролайн! — воскликнула Грэйс. — Вы уже знакомы с нашей хозяйкой, Кэролайн Салливэн? Она намного старше вас, но взгляды у нее самые передовые… — и она пустилась в обсуждение современных женщин, как называла девушек, учившихся вместе с нею в Вассарском колледже.

Когда я поведала ей, что тоже училась в университете, я поняла, что она уже считала нашу дружбу прочно закрепленной.

Мы въехали в городок Грейт Нек и покатили по дороге, где дворцы богачей выходили окнами на Лонг Айленд Саунд и в сторону видневшейся в отдалении береговой линии Коннектикута. Снова подумав о Поле, я сказала себе, что Сильвия просто благообразная молодящаяся женщина, напоминавшая Теренсу его униженную мать.

— Вот мы наконец и доехали! — воскликнула Грэйс, когда машина проехала через кованые железные ворота и покатилась по длинной аллее.

Дом Салливэна стоял на пяти акрах тщательно ухоженной земли, и хоть лишь отчасти, но совершенно явно походил на Тадж Махал.

— Я постоянно забываю, как он вульгарен, — пробормотал Брюс, нарушая свое долгое молчание. — Каждый раз, приезжая сюда, удивляюсь этому заново.

— О, дорогой, вы же еще не погрязли в чеховском унынии, не так ли? Я знаю, что вам ненавистны подобные сборища, но я твердо обещала Кэролайн…

— Знаю, знаю.

— Выпьете пару бокалов мартини, Брюс, — сказал Теренс, — и будете наслаждаться этой вульгарщиной.

— Ненавижу пить слишком много!

— Вы-таки хватили достаточно водки в последний уик-энд с этим русским фанатиком Красновым!

— Это совсем другое дело. Я хотел дать ему почувствовать, что мы братья, хотя, должен признаться, я в общем не согласен с его взглядами на Троцкого.

— Ах, не будем говорить о политике… Терпеть ее не могу! — взмолилась Грэйс. — Смотрите-ка, сколько здесь уже народу, а я-то думала, что мы приедем первыми! А вот и Кэролайн.

Нас провели в бальный зал, двери которого выходили на широкую террасу. Уже вовсю играл оркестр, но танцевать пока никому не хотелось, и большинство гостей, выйдя на террасу, восхищались мраморными фонтанами и ухоженными газонами. Многочисленные лакеи-негры, все в ливреях, неторопливо расхаживали между гостями с серебряными подносами, полными всяких закусок, и с серебряными же кувшинчиками с коктейлями. Люстры изливали какой-то «порочный» свет, словно выманивая из теней дух декаданса.

Очень энергичная женщина с блестящими, коротко постриженными черными волосами, загорелым лицом и ярко-красными губами громко воскликнула:

— Брюс… Грэйс… Теренс… дорогие мои! Как чудесно вас видеть! — и живо» покрутила рукой, утрируя жест из известной пьесы «Чай на двоих». Она обменялась летучим поцелуем с Грэйс и чуть отодвинула в сторону Теренса, чтобы разглядеть меня. — Мисс Слейд! Я Кэролайн Салливэн. Рада вас видеть! Вы привезли своего малыша?

Я услышала, как за моей спиной ахнула Грэйс.

— К сожалению нет, госпожа Салливэн, — мягко отвечала я. — Ваш муж был так любезен, что пригласил и его, но он быстро устает, и я подумала, ему лучше остаться дома с няней.

— Ну что ж, он приедет в следующий раз поиграть со Скоттом и Тони! Я уверена, что им понравится новый друг, и… О, привет! Вильма, дорогая, как мило, что вы приехали! Извините, мисс Слейд…

— Выпьем, Дайана? — тихо предложил Теренс.

— Благодарю, — повернулась я к нему, чтобы взять бокал с коктейлем цвета морской воды.

— Сколько лет вашему мальчику? — спросила Грэйс голосом, в котором так и сквозило любопытство.

— Три.

— Вы сказали… Простите, я, должно быть, плохо вас поняла. Мне послышалось, вы сказали…

Я уже давно привыкла рассеивать смущение своих собеседников. И успокаивающе улыбнулась ей.

— Нет, я не замужем, — проговорила я. — Я не верю в брак, но это не больше, чем моя личная философия, которую я отнюдь не собираюсь навязывать другим, и надеюсь, что это вас не огорчит.

— О, нет, разумеется нет. Но…

По блеску в ее глазах я поняла, что она была готова снова подхватить тему эмансипации женщин, и почувствовала большое облегчение, когда Теренс предложил мне познакомиться кое с кем из его знакомых.

— Дайана Слейд!

Я обернулась. Это был Стивен Салливэн.

— Вы выглядите колоссально! — с манерной медлительностью проговорил он, рассматривая меня и так, и этак своими ярко-голубыми глазами. — Зайдите как-нибудь к нам, на угол Уиллоу и Уолл-стрит, поговорим о вашей очередной ссуде!

— Не раньше, чем вы перестанете смотреть на меня как на корову на скотном рынке! — возразила я. — Имеете ли вы хоть какое-то представление о том, как оскорбительно, когда на тебя смотрят как на кусок мяса?

— Но какое мясо! — смеясь, отозвался Стивен. — Какая корова!

— О! — Я была готова выплеснуть ему в лицо коктейль из бокала, но в этот момент его строго окликнула жена:

— Стивен! — и он отошел, чтобы уделить внимание другим гостям.

— Не обращайте большого внимания на Стива, — успокоил меня Теренс. — Он обращается так с каждой встреченной им женщиной. Старается польстить им.

Я отнеслась к этому скептически, но Теренс, отказываясь принимать всерьез мое недовольство, принялся знакомить меня с как можно большим числом людей, и я скоро забыла про Стивена Салливэна. Я неизбежно оказалась вдали от Теренса, и лишь в ужасе думала о том, что не могла вспомнить ни одного имени, когда ко мне обращался какой-нибудь незнакомец и представлялся мне, являя очередной пример американского дружелюбия. Англичане вполне могут улыбнуться: «Но ведь американцы такие поверхностные!» Однако, если бы я оказалась на каком-нибудь крупном приеме в Англии, я была бы только рада, если бы другие незнакомые мне гости проявляли такую же непринужденную любезность и по-современному очаровательную обходительность.

Американцам нравился мой акцент, они расспрашивали обо всем интересном, что происходит в Англии («Что подают королевской семье к завтраку?» «Изменился ли Лондон с диккенсовских времен?»), и осторожно интересовались тем, что я думала об их великолепной стране. Читала ли я о скандале Типота Доума? Что я думаю о президенте Кулидже? Будет ли действительно функционировать Лига Наций? Я стала чувствовать себя дельфийским оракулом и находила весьма забавным двусмысленно отвечать на вопросы в лучшем стиле классической традиции. Было так легко находиться среди людей, от которых не услышишь за спиной: «Она дочь Гарри Слейда, помните такого…», или чей-нибудь еще более мрачный шепот: «Все это норфолкское кровосмесительное потомство…» Никому здесь не было никакого дела до моих предков, и меня принимали, плохую ли, хорошую, такой, какою я была.

Я выпила еще один коктейль (на этот раз розового цвета), и отведала какой-то необычайной закуски, радуясь, что не отказалась от приглашения.

Опустились сумерки. Включили полный свет, и американцы стали жаловаться на холод, хотя мне казалось, что было тепло, как в весенний вечер, даже, может быть, немного теплее, чем бывало в Норфолке. Центр вечера стал смещаться в дом, гости двинулись по саду обратно к террасе, и именно тогда я увидела Теренса, стоявшего у самого большого мраморного фонтана ниже террасы.

Теренс меня не заметил. Он разговаривал с какой-то не известной мне женщиной, и, подойдя ближе, я спросила себя, кто была эта настоящая красавица. На ней было легкое развевавшееся платье в одном из входивших в моду парижских тонов, с модной тонкой бахромой, а длинные темные волосы, подобранные в стиле времен короля Эдуарда, придавали ей таинственный вид существа, живущего вне времени. Этот старомодный стиль очень шел ей, подчеркивая тонкие черты лица и длинную, стройную шею. Кожа ее была безукоризненно чистой. Я снова взглянула на ее волосы, и поняла, что они были не коричневые, а рыжие, золотисто-рыжие, богато сиявшие в тусклом свете сумерек.

Я обернулась к молодому торговому агенту из Манхеттена, с которым разговаривала последние несколько минут.

— Крэг, кто эта женщина там, с Теренсом О’Рейли?

Он повернул голову в сторону фонтана, и на лице его отразилось удивление.

— Вот это да! А говорили, что они с мужем уехали на этот уик-энд из города! Это же госпожа Ван Зэйл, жена банкира.

Я стояла, не проронив больше ни слова. Кто-то рассмеялся за моей спиной, над головой прошелестела крыльями летучая мышь, промелькнул лакей с подносом, уставленным пустыми бокалами. Из бального зала донеслось завывание саксофона и музыканты грянули чарльстон.

— Дайана? Что-нибудь не так?

— Нет, пустяки, Крэг. Не найдете ли вы мне еще чего-нибудь выпить?

Отделавшись таким образом от него, я отодвинулась в тень от мраморной нимфы и опустилась на край постамента, почувствовав себя мелкой, беззащитной и уродливой.

Когда я наконец овладела собой настолько, что смогла снова посмотреть в сторону фонтана, Теренса там уже не было. Около нее остановилось несколько друзей, она улыбалась и что-то неторопливо говорила. Улыбка ее была теплой и естественной, и здесь, перед этим богатым, вульгарным домом, в стороне от шума вечернего приема, отсутствие в ней всякой искусственности было таким же поразительным, как и ее органическое изящество.

К моим глазам подступили слезы. Я продолжала смотреть на нее, и в горле у меня набухал комок, не дававший дышать, пока наконец я не удивилась тому, что она оставалась у фонтана, когда последние гости уже входили в зал.

Я отошла в сторону, но недостаточно быстро, чтобы не увидеть того, что произошло дальше.

Пол взбежал по ступенькам дальней площадки с этой стороны дома. Как всегда, движения его были изящными, и, когда она его увидела, лицо ее засветилось, а губы сложились для того, чтобы назвать его имя.

Он улыбнулся Сильвии. Я никогда бы не подумала, что увижу эту его совершенно особую улыбку, адресованную не мне, а какой-нибудь другой женщине. Подойдя к ней, он обвил рукой ее талию и сказал что-то такое, от чего она чуть прижалась к нему и заглянула ему в глаза.

Она вся сияла.

Пляж был узким, и Саунд, отражавший догоравшую в небе вечернюю зарю, отсвечивал медными бликами. Наконец остановившись, я прислонилась к одному из окаймлявших песчаный берег деревьев, а когда поняла, что неспособна унять слезы, спотыкаясь вышла на пляж, опустилась на песок, и разрыдалась, уже не пытаясь сдержаться. Казалось, я никогда уже не перестану плакать, как услышала чей-то беспокойный оклик: «Дайана!» — и чья-то твердая и добрая мужская рука удержала меня от попытки подняться на ноги.

Рядом со мной опустился на корточки Брюс Клейтон.

— Не могу ли я что-нибудь для вас сделать?

— Отвезите меня домой! — рыдала я, позабыв о своей уничтоженной гордости, умоляюще хватаясь за его рукав.

— Разумеется. Я буду только рад предлогу уехать отсюда. — Мы помолчали. Он протянул мне носовой платок, и я попыталась вытереть лицо. Наконец он проговорил:

— Вы не знали о том, что здесь будут Пол и Сильвия?

— А разве кто-нибудь об этом знал? Они же должны были уехать в Коннектикут.

— Видимо, Пол утром отменил эту поездку. Я только что разговаривал с Сильвией.

— Но они же вчера вечером уехали!

— Нет, он просто пригласил вчера Сильвию в ресторан. Мы обедали у «Ваузена» с друзьями моей матери, когда неожиданно туда же пришли Ван Зэйлы… Простите меня, вам, наверное, не хочется слышать об этом, не так ли?

— О, да, конечно! — не сдержавшись, резко ответила я, стирая последние слезы. — Пойдемте. А почему была отменена поездка в Коннектикут?

— Сильвия сказала, что Полу очень захотелось спокойно провести уик-энд за городом. Он подумал, что будет лучше неожиданно для всех появиться на приеме у Салливэнов. Вы говорили ему о том, что будете здесь? О, не давайте себе труда отвечать на этот вопрос. Дать еще один платок?

— Это глупо, но я никак не могу перестать плакать…

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем мои глаза наконец стали сухими.

— Мне очень жаль, Брюс…

— Мне тоже! Чего ради такая прекрасная девушка, как вы, связалась с таким выродком, как Пол Ван Зэйл?

— Он вам не нравится? Но ведь Пол без ума от вас! Он так часто говорил о вас в Англии…

Брюс снял очки и уставился на них.

— Идемте, я отвезу вас домой.

На полпути к дому я вспомнила о Теренсе и Грэйс.

— А как они доберутся обратно?

— Там полно народу, и их кто-нибудь захватит с собой. Теренс не рассердится, а мы с Грэйс договорились, что я уеду, когда мне захочется. Это ее не удивит.

Брюс подвел меня к зеленому «студебеккеру», стоявшему в аллее среди множества других автомобилей, усадил на переднее сиденье и вернулся в дом, чтобы предупредить жену. Десятью минутами позднее мы уже были на пути в Манхэттен. Проехав несколько миль в полном молчании, он сказал:

— Мне нужно заправить машину, — и мы свернули с шоссе на площадку заправочной станции. Пока ждали очереди, он совершенно нейтральным голосом заметил: — Я догадываюсь, что вы хотите выйти замуж за Пола.

— Я не могу думать об этом, пока он не вернется со мной в Мэллингхэм и не будет принадлежать никому, кроме меня.

— Дайана, Пол не склонен к моногамии. Он неспособен на нее.

— Неправда! Он был верен мне в Англии. Конечно, я знаю, он нашел себе кого-то еще, вернувшись в Америку, но… — Меня снова потрясло сделанное только что открытие, и я зажмурилась, чтобы справиться с подступившей болью. — Но я никогда не думала… мне даже присниться не могло… О, Боже! — что это будет его жена! Подумать только, он в действительности любил ее все время, а я об этом не знала! Но почему, почему, почему он вызывал меня в Нью-Йорк? Я этого не понимаю, все теряет смысл, какого дьявола он спит с нами обеими…

— Бог мой, — проговорил Брюс, — вы еще так молоды…

— Вы не понимаете!

— Боюсь, что понимаю. Моя мать больше двадцати лет была любовницей Пола.

— Но я совсем другое дело! Я особенная!

— Такой же особенной была и моя мать! Она была красива, умна, с хорошими манерами, образованная, знала античные языки.

— Перестаньте же! — выкрикнула я.

— Извините, сэр, — послышался голос веснушчатого заправщика, — но с вас доллар и двадцать пять центов.

Брюс протянул ему пару банкнот.

— Простите меня, — обратился он снова ко мне. — Я не хотел вас расстраивать. Я уверен, что Пол считает вас особенной, если пригласил вас из-за океана помочь его выздоровлению. Надеюсь, вы знаете о его болезни?

— Конечно. — Я собрала остатки собственного достоинства. — Если Пол думает, что я готова делить его с какой-то другой женщиной, он страшно ошибается, — сказала я. — У меня достаточно гордости и самоуважения, и я не намерена приносить их в жертву никому, и даже Полу.

— Вот тогда вы действительно будете особенной, — улыбаясь, заметил Брюс. — Тогда вы будете необыкновенной!

Я ничего не ответила. Просто смотрела на мерцавшие вдали огни Манхэттена, точно формулируя в уме то, что скажу Полу.

Я пролежала, не смыкая глаз, полночи, планируя блестящий диалог, и в конце концов, измученная, погрузилась в тяжелый сон где-то после четырех часов утра. Точно в семь часов рядом с кроватью зазвонил телефон.

Я ничего не соображала и с трудом открыла глаза.

— Да? — прошептала я в трубку.

— Дайана, это Пол. Я внизу, в вестибюле. Поднимаюсь к вам, — сказал он и повесил трубку прежде, чем я успела снова открыть рот.

У меня было такое ощущение, словно кто-то ударил меня по голове кувалдой. Я вскочила на ноги, кое-как справилась со своими волосами, взглянула в зеркало на свое лицо и лихорадочно принялась приводить себя в порядок. Волосы мои были нерасчесаны, разорванная на плече ночная рубашка выглядела как купленная на распродаже поношенных вещей, в голове было пусто, полная уныния, я чувствовала себя как побитая.

Звякнул дверной колокольчик.

— О, Боже, — проговорила я.

Схватив свой лучший пеньюар, я бросилась к пудренице. Мне едва хватило времени припудрить нос, как колокольчик прозвенел снова.

— Колокольчик звонит, мамочка! — послышался голос Элана.

— Да, мой мальчик.

Судорожно расчесывая волосы щеткой, я пыталась припомнить блестящий диалог, над которым трудилась ночью, но, разумеется, не могла вспомнить ни слова.

— Могу я войти?

— Да, дорогой мой.

— Мамочка, это папа!

Я уронила головную щетку, взглянула в зеркало и увидела в нем стоящего в дверях Пола.

— Я хотел поговорить с вами.

— Да, — отозвалась я, коленки у меня тряслись.

Он ласково взглянул на Элана.

— Ты можешь помочь Мэри приготовить завтрак или ты еще слишком маленький?

— Нет, я уже большой! Я часто помогаю ей готовить завтрак! — похвастался Элан и величественно засеменил в сторону кухни.

Пол замкнул дверь в спальню.

— Стив сказал мне, что вы были на приеме, — начал он. — А Кэролайн сообщила, что Брюс увез вас домой. Мейерс разыскал того юношу, торгового агента по имени Крэг Харпер, который вспомнил, что показал вам мою жену, ожидавшую меня у фонтана.

Чувствуя себя совершенно уничтоженной, я открыла рот и, запинаясь, проговорила:

— Пол, я не в состоянии вести подобные разговоры в семь часов утра, — и тут же поняла, что именно это и следовало сказать в эту ужасную минуту.

Я пристально смотрела на него. Вид у него был безупречный, на нем был превосходно скроенный черный костюм, белоснежная рубашка, скромный темный галстук, и, встретив его впившийся в меня проницательный, напряженный взгляд, я почувствовала первый проблеск медленно разгоравшегося гнева.

Я овладела своим голосом.

— Ваша жена прекрасна, — проговорила я. — Я была рада возможности ее увидеть. Вы еще хотите мне что-нибудь сказать?

— Я подозревал, что вы могли расстроиться, и подумал, что, может быть, мне следует объяснить…

— Почему вы солгали, сказав, что уезжаете в Коннектикут вечером в пятницу, когда на самом деле собирались пообедать вдвоем с женой у «Вуазена»? О, полно, Пол! Отнесемся к этому по современному! Вы захотели пригласить жену пообедать — почему бы и нет? В конце концов, она ваша жена! И поскольку вы проснулись утром в слишком радостном настроении, чтобы отправиться в Коннектикут — Господи, какая это, наверное, была ночь! — почему бы вам было не взять Сильвию с собой на вечер к своим лучшим друзьям? В конце концов, она ваша жена! Не отрицаю, я была несколько удивлена, узнав, что она на двадцать лет моложе вас, и, разумеется, является царицей всех балов, в которых участвует, но жизнь полна маленьких сюрпризов, не так ли, и я действительно не могла ожидать, что вы подробно расскажете мне о ней сами. Разумеется, было небезынтересно узнать, что вы спите с нею по-прежнему и что она несомненно вас любит, но жаловаться на это я не могу, не так ли, Пол? Это было бы нарушением правил игры.

Пол ничего не ответил. Его темные глаза решительно ничего не выражали.

— Вы и ваши игры! — со смехом продолжала я. — Как все это интересно, не правда ли? О, да, я обожаю ваши игры, Пол, но есть один пустяк, который вы проглядели: мне не нравятся ваши кровожадные правила!

Снова наступило молчание. Наконец его нарушил тихий голос Пола:

— Дело обстоит вовсе не так, как вы думаете.

— Не пытайтесь убеждать меня в том, что вы с нею не спите. Пол я вам просто не поверю.

Лицо его затвердело.

— Я никогда не обещал вам верности.

— О, да, это верно, черт побери! — крикнула я ему. — Вы намекали на это и вызывая меня сюда! Вы знали меня — знали, что я не приехала бы в Нью-Йорк лишь для того, чтобы стать сладким пирожком, которым вы могли бы лакомиться каждый раз, когда вам наскучит ваша замечательная жена! Вы знаете, я не из таких женщин, Пол, но вы осмеливаетесь обращаться со мной так, словно у меня нет ни гордости, ни самоуважения и ни одной крупицы здравого смысла!

— Мне лучше прийти позднее, — коротко бросил Пол, поворачиваясь, чтобы отомкнуть дверь. — Совершенно очевидно, что вы теперь не в состоянии слушать никаких объяснений.

Я мгновенно пришла в ужас от его намерения уйти.

— Пол… — воскликнула я, не удержавшись, и он, словно по команде, повернулся ко мне.

— Послушайте, Дайана, — заговорил он быстро и настойчиво, — вы должны… пожалуйста, сделайте усилие, чтобы понять. Когда я был болен, Сильвия была рядом со мной, и я просто не могу сейчас ни игнорировать, ни оставить ее, как вы, вероятно, хотите — это невозможно. Попытайтесь быть терпеливой. Вы теперь знаете, как вы важны для меня…

— Важна, как пузырек с лекарством, который можно выбросить, если больной поправляется.

Он побледнел как полотно.

Я была слишком разъярена, чтобы обратить на это внимание.

— Дорогой Пол, — язвительно заметила я, — вы можете считать меня безнадежно наивной, но перед тем, как мы встретились, я прожила некоторое время с человеком вашего возраста, и не так уж незнакома с проблемами мужчин средних лет, как вы могли бы думать. Мой отец обращался к своей любимой подруге каждый раз, когда у него возникали трудности со своей женой.

Я отчасти искупила свою ошибку, не использовав ужасного слова «импотенция», но вполне была готова к. взрыву его гнева. Его не последовало. Правда, когда я достаточно овладела собой, чтобы взглянуть на Пола, я, к своему удивлению, заметила — он не был ни разъярен, ни оскорблен, а лишь словно почувствовал какое-то облегчение. В конце концов он даже рассмеялся.

— Дорогая моя, — весело сказал он со всей своей старомодной учтивостью, — я думаю, что вы становитесь на опасную почву, если начинаете сравнивать меня со своим отцом! Примите как комплимент, что когда мне действительно понадобилась женщина, то первой, к которой я обратился, были как раз вы.

— Но…

— Я рад тому, что вы понимаете, какое большое значение имеете для меня. Сейчас у нас трудная ситуация, но я знаю, вы достаточно умны, чтобы не видеть за теперешними сложностями отдаленного будущего… — Он медленно подошел ко мне, остановился всего в нескольких дюймах и, заговорив снова, заключил меня в объятия: — Мне ужасно жаль, что вы расстроились вчера вечером. Вы знаете, что я не хотел бы расстраивать вас ни за что на свете… — Он остановился, чтобы меня поцеловать. Руки его скользнули между оборками моего пеньюара. — Все, о чем я вас прошу, это быть терпеливой.

— Вы хотите, чтобы я согласилась делить вас с Сильвией, — проговорила я, — но я этого не могу. Прошу прощения, не могу.

— Если бы вы подумали об мне…

— Я люблю вас больше всех на свете, но у любовного треугольника не бывает будущего.

Он мог бы одержать легкую победу. Все, что ему оставалось сделать, это сказать «я люблю вас», и вся моя решимость рухнула бы как гнилое дерево, но вместо этого он резко проговорил, отворачиваясь от меня:

— Ваша беда в том, что в действительности вы не любите никого, кроме себя самой.

— Значит, мы оба такие! — воскликнула я в ярости и в ужасе от того, что он направился к двери.

Как только ключ повернулся и дверь открылась, прижавшийся к ней с другой стороны Элан растянулся на полу комнаты и расплакался.

— Элан, извини меня! Бедный мальчик!

Мы помогли ему встать на ноги, стали ласково целовать его и подняли вокруг этого происшествия совершенно излишнюю суматоху. Элан это любил. Он вцепился в руку Пола и долго рыдал мне в подол, пока наконец, поведя носом на запах бекона, не убежал посмотреть, не готов ли завтрак.

— Простите меня за то, что я теперь должен уйти, — вежливо сказал Пол, — но я не в состоянии продолжать наш разговор.

Я опустила глаза. Моим единственным желанием было не нарушить молчание, и я, сама не знаю как, сдержалась и не стала просить его остаться.

Пол вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась. Шаги затихли вдали, и я услышала, как запел лифт в ответ на его вызов.

Я бросилась в холл.

— Пол!

Но двери лифта уже сомкнулись, и он уехал, даже не оглянувшись.

В одиннадцать часов, не в силах дольше выносить свои мучения, я позвонила Теренсу О’Рейли. Элан с Мэри отправились на утреннюю воскресную прогулку, и я была в квартире одна. Я так и не сняла свой пеньюар. Не оправившись после ухода Пола, я была словно в оцепенении и не могла ни есть, ни одеться, ни плакать.

— Что-нибудь не так? — резко спросил Теренс, услышав мой голос.

— Все плохо. Вы ошиблись. Он снова спит с ней.

На другом конце провода воцарилось молчание. Наконец он сказал:

— Я этому не верю.

— Он признался мне в этом. Он не хочет уходить от нее.

— Он так и сказал?

— Да…

— Подождите минуточку. Это не телефонный разговор. Позвольте мне приехать к вам.

— О, Теренс, я даже не одета.

— Хорошо. Приезжайте ко мне, когда будете готовы. У вас ведь есть мой адрес, не так ли? В ожидании вас я чего-нибудь выпью, и мы обо всем поговорим.

Я почти плакала при мысли, что смогу поговорить с каким-нибудь благожелательным человеком. Поблагодарив его, я повесила трубку и отправилась принять ванну.

Одевшись, я почувствовала себя много лучше. Элан и Мэри все еще не вернулись, и я оставила им записку, а потом взяла такси и отправилась на квартиру к Теренсу.

Дом стоял на обсаженной деревьями милой улочке к западу от площади Вашингтона, а его спартанская квартира занимала в нем весь верхний этаж. В комнатах стояла дорогая и холодная мебель, выглядевшая как на выставочном макете квартиры, а в гостиной было безукоризненно чисто. На стенах висели безжалостно современные абстрактные картины, но не было ни фотографий, ни антикварных вещей, и ничего другого, что напоминало бы о прошлом.

— Позвольте мне предложить вам коктейль с истинно американским мартини, — обратился ко мне Теренс, протягивая бокал с бледной жидкостью, — я думаю, что он успокоит вас. — Я действительно стала словоохотливее, и уже после первого глотка рассказала обо всех подробностях катастрофы. Теренс слушал меня не прерывая, а когда я закончила рассказ, предложил мне сигарету.

— Бога ради, Теренс, скажите же что-нибудь.

— Допивайте свой бокал, а я вам налью другой. Так он сказал, — правильно я понял? — что в будущем будет все по-другому?

— Это-то меня и успокоило. — Каким-то чудесным образом я почувствовала себя легко, стала способна говорить о болезненных вещах, не испытывая при этом никакой боли. — Замечательный напиток, не правда ли?

Теренс снова наполнил мой бокал.

— Как мне кажется, я понимаю сложившееся положение, — тихо сказала я, все еще наслаждаясь своим состоянием. — Он любит меня больше, я в этом уверена, но не может порвать с ней потому, что она из тех женщин, вся жизнь которых сосредотачивается на их мужьях, и своей собственной жизни у них нет. Если бы он оставил ее, она просто угасла бы, как викторианская героиня, и он упрекал бы за это меня, неизбежно чувствуя себя виновным и несчастным.

— Вздор. Она пережила бы это. Как только он ее оставил бы, она с удовольствием легла бы в мою постель.

— Что ж, я допускаю, что вы знаете Сильвию лучше меня, но я знаю Пола. Он не готов расстаться с ней. Он викторианец, и это относится не только к его двойному стандарту, но и к нравственным обязательствам. Он сам выстроил эту невероятно старомодную игру, в которой ему дозволено иметь сколько угодно любовниц, пока не нарушается железное правило, требующее оставаться мужем своей жены, и если вы считаете, он способен когда-нибудь нарушить это правило, стало быть, вообще не понимаете, что значит быть викторианцем. Пол может быть безнравственным по обычным стандартам, но он не безнравствен. Он подчиняется жесткому моральному кодексу и хранит верность ему, не смыкаясь с двадцатым веком. Вам не следует ожидать быстрого развода. И, разумеется, того, чтобы он рискнул отправиться в Англию и снова полюбить Мэллингхэм!

Я замолчала. Мы пристально смотрели друг на друга. Его зеленые глаза потемнели от какого-то волнения, причины которого я определить не могла, но видела, что оно отражало его глубокую тревогу.

Звякнул дверной колокольчик.

— О! — я так сильно вздрогнула, что жидкость пролилась из бокала. — Кто это? Вы кого-нибудь ждете?

— Ровным счетом никого. Расслабьтесь и оставайтесь на месте. — С этими словами Теренс вышел в прихожую, чтобы открыть дверь.

— Хэлло, Теренс! — прозвучал голос Брюса. — Извините меня за то, что не предупредил, но со мной человек, которому необходимо снова вас повидать. Мы завтракали в «Бривурте» и решили возвратиться через площадь Вашингтона, в надежде застать вас дома.

— Ну конечно же, добро пожаловать, Иисусе! Что привело вас в город?

— Всего лишь мой ежегодный визит к господину Полу Корнелиусу Ван Зэйлу. — Вслед за Теренсом переступив порог, в гостиную вошел высокий, темноволосый мужчина с тяжелой челюстью, нависшими над глазами веками, и с каким-то плоским, помятым, рассеянно-зловещим лицом. Увидев меня, он остановился, поднял густые брови и лениво опустил веки на желтовато-карие глаза.

— Ба, хэлло! — дружелюбно протянул он. — Мы как будто раньше не встречались, не так ли? Меня зовут Грэг Да Коста.

— Дайана! — воскликнул Брюс, прежде чем я успела ощутить хоть малейшее волнение. — Что вы здесь делаете?

— Плачусь в жилетку Теренсу, — отвечала я. — Я только что ужасно поссорилась с Полом. — И сразу почувствовала опасную легкость в голове. С растущим подозрением я взглянула на свой мартини.

— С каким Полом? — встрепенулся Грэг Да Коста.

— Здесь может идти речь только об одном Поле, — заметил Брюс. — Грэг, это Дайана Слейд. В Нью-Йорке она гостья Пола.

— Вы хотите сказать, его очередная жертва? Милости просим в наш клуб, влюбленное созданье!

— Ничья я не жертва, — резко возразила я. — Теренс, я, пожалуй, пойду.

По лицу Теренса было видно, что он согласен со мной, но, прежде чем он успел что-то сказать, Да Коста с преувеличенно льстивым доброжелательством проговорил:

— Черт побери, не уходите, что за спешка? Я могу рассказать вам все о вашем приятеле Поле!

Теренс мгновенно оказался между нами.

— Дайана слишком современная женщина, чтобы интересоваться прошлым, Грэг. Как поживает Стив? Не без него же вы приехали в Нью-Йорк!

Лицо Да Косты внезапно стало еще более помятым, чем минуту назад.

— Стив умер.

— Умер? Боже мой! Что же, черт побери, случилось?

— Он схватил пулю от одного из частных детективов, которых держит Ван Зэйл для слежки за нами. Этот проклятый сыщик вытащил револьвер и выстрелил ему в голову. Брата отвезли в больницу, но череп был так разможжен, что он не выбрался из комы. Поэтому-то я и приехал. Я полагаю, что Ван Зэйл должен выплатить мне компенсацию, вот и поспешил сюда, чтобы завтра увидеться с ним лично.

— Это было явно подстроено, — возбужденно проговорил Брюс, обращаясь к Теренсу. — Этот человек спровоцировал Стюарта, и скорее всего по приказу Пола.

— Это вздор! — в ужасе крикнула я. — Брюс, как только вы могли такое подумать!

— Мартини, Брюс, — вмешался Теренс, — подумайте, что говорите. Вы ведете себя как слон в посудной лавке. Дайана, если вы решили уйти, я провожу вас вниз и найду такси.

— Я в этом согласен с Брюсом, — заметил Да Коста. — Кто-то должен раскрыть этой девушке реальности жизни. Брюс говорил мне, что Ван Зэйл недавно был очень болен, а ваши ребята всячески стараются замолчать это.

— Дайана, — снова заговорил Теренс, — я уверен, что вам неинтересны слухи о том, что ваш друг болен всеми болезнями, от дерматита до рака мозга. Идемте.

— Он вас обманывает, голубушка! — проговорил вслед мне Да Коста, когда мы уходили. — Или это какая-то крупная игра, Теренс?

Мы вышли на улицу.

— Но почему… — с недоверием обратилась я к Теренсу, однако он оборвал меня.

— Я должен извиниться перед вами, Дайана. — Голос его звучал искренне смущенно. — Я не знаю, что рассказывал вам господин Ван Зэйл об афере Сальседо, но…

— А! Об этом! Да, я знаю, что Джейсон Да Коста застрелился, а его сыновья выдвинули обвинение против Пола. Видно, ничего не изменилось! Но, Теренс, я не говорю о Грэге Да Косте, но не понимаю, как в их компании мог оказаться такой добрый человек, как Брюс.

— Да, Брюс славный парень, — Теренс вздохнул и неохотно добавил: — Боюсь, правда состоит в том, что когда речь идет о господине Ван Зэйле, ему изменяет здравый смысл — так было всегда, даже когда я впервые встретился с ним в Гарварде, но последнее время по каким-то причинам это становится более явным. Я стараюсь не перечить ему, понимая, что он не может ничего с этим поделать. Он все связывает со своей матерью.

— О, Боже! — я чувствовала себя слишком опустошенной, чтобы цепляться за теорию Фрейда, но, к счастью, в этот момент на углу улицы появилось такси.

— Вы будете в порядке? — спросил Теренс, останавливая такси. — Мне очень жаль, что нашей встрече так помешали… Я позвоню вам, и мы сможем встретиться еще раз.

— Мне кажется, что мы уже обо всем поговорили.

— Не намерены же вы махнуть на все рукой и уехать!

— Либо так, либо перестать себя уважать. Ах, но для вас-то это ничего не меняет! Уеду я, или же останусь, он никогда ее не оставит.

Я была в таком мрачном настроении, что даже забыла поблагодарить его за мартини, и мне не стало лучше после того, как угрюмый таксист довез меня на своей дребезжавшей машине до дому. Я вошла в вестибюль с такой затуманенной головой, что не сразу поняла, что меня окликнул дежурный.

— Вам письмо, мисс Слейд! — повторил он громче.

Я думала о Поле, размышляя над тем, могла ли бы я жить как монахиня, пока он не поклялся бы мне в том, что не будет больше спать с Сильвией. Но ведь этого никогда не случится, потому что он никогда не поддастся ни на какие уговоры. У меня нет иного выхода, как потихоньку вернуться домой, без него, хотя, возможно, я и могла бы сохранить остатки своей гордости, оставаясь в Нью-Йорке до конца намеченного срока, чтобы как следует изучить рынок косметики, как обещала своим друзьям. Но нет, если бы мне при этом и удалось сохранить свое лицо, то мое психическое здоровье наверняка было бы расстроено, и мне просто нужно уехать, пока я еще способна показать ему спину.

Совершенно обессиленная, я разорвала конверт и вынула письмо.

«Моя драгоценная Лесбия, — писал Пол в классическом стиле нашей былой переписки, — я увез Элана с Мэри в наш номер в «Плаза» на ленч, в искупление того, что утром нарушил их завтрак. Не пожелаете ли присоединиться к нам? С глубоким раскаянием, Катулл».

— О, Боже, — вырвалось у меня, а колени, казалось, вот-вот подогнутся, и я рухну на пол. Я подумала о том, что мне следовало отказаться от второго мартини. — О, Господи!

— И это тоже вам, мисс Слейд, — ухмыльнулся дежурный, извлекая из-под стола целый сноп алых роз.

О нет! К моему отчаянию, я увидела среди стеблей визитную карточку. Понимая, что единственное, что мне следовало сделать, это разорвать ее не читая, я без колебаний прочла:

«Da mi basia mille…»[19]

Я была совершенно не в состоянии справиться со всеми многочисленными поцелуями, которых поэт требовал от своей Лесбии, и войдя нетвердыми ногами в квартиру, сунула розы в воду и свалилась на софу. Я стала рвать на куски карточку, но это ничего не изменило. К этому времени мое страстное желание стало невыносимым, и, трижды громко помянув дьявола, я переоделась в крепдешиновое платье, надела шляпу от Милэна и с упавшим сердцем отправилась в «Плазу».

Они сидели в номере вокруг стола, и Элан с Полом наперебой читали детские стишки. Измазавшийся от уха до уха в шоколаде, Элан восседал на коленях у Пола, а Мэри, с порозовевшими щеками, сидела с прямой спиной перед пустым бокалом из-под шампанского. Четвертый участник этой компании, телохранитель Питерсон, извлекал из ведерка со льдом бутылку, чтобы предложить ей еще. Мэри нравился Питерсон. Я видела, как они смотрели друг на друга, а Элан весело повторял:

— Жених и невеста, жених и невеста!

Питерсон густо покраснел.

— Мисс Окс, не пойти ли нам с вами и с Эланом, побродить по парку?

Мэри, в свою очередь, залилась краской и горячо ответила, что это очень мило с его стороны. Элан слез с колен Пола, утерся салфеткой, и, напевая песенку, зашагал перед ними.

Дверь закрылась. В глазах Пола разгорались искры.

— От Катулла до детских песенок! — улыбаясь, заметил он. — Какой большой путь прошли мы за четыре года!

Я заставила себя произнести:

— Я возвращаюсь в Англию, Пол.

— Дорогая моя, разумеется! Разве я имею право отговаривать вас? В конце концов, вы ведь мне не жена! Я не могу ни приказывать вам, ни ожидать от вас, чтобы вы кротко уступали моим желаниям! Но прежде чем рваться обратно в Англию, хотя бы выпьем вместе немного шампанского за ваш отъезд!

— Я не лягу с вами в постель, вы же это прекрасно знаете.

— Разумеется, нет.

Он элегантно смахнул салфеткой несколько крошек и обвил руками мою талию.

— Мне все равно, сколько роз вы мне пришлете. Безразлично, сколько процитируете стихов Катулла. Пока вы живете с другой женщиной, я не могу иметь с вами ничего общего. Это дело принципа.

— Я глубоко убежден в значении принципиальности, — ответил Пол, нежно направляя меня в сторону спальни.

— Если вы думаете, что я лишь очередная слабая самка, не способная сказать вам «нет»…

— Увядшая викторианская героиня? Но это же совсем не ваш стиль, дорогая!

— Полно, бросьте это, Пол, чего вы от меня хотите? — яростно закричала я, когда он закрыл за нами дверь спальни и принялся расстегивать мое платье. — Я категорически не расположена разрешить вам приготовить ваше скотское лакомство и проглотить его! Почему вы позволяете себе жить с нами обеими сразу?

— Я вовсе не хочу жить с вами обеими сразу.

— Тогда чего же вы хотите?

— Я хочу снова в один прекрасный день увидеть Мэллингхэм, — ответил Пол, опускаясь вместе со мной на кровать. — Я хочу видеть, как сияет солнце на пустынном пляже в Вэксхеме, как ветер шевелит камыш на озере Хорси, и плыть под парусом по Мэллингхэмскому озеру к самому прекраснейшему из всех домов на свете.

По моему лицу заструились слезы.

— Ах, Дайана! — воскликнул он со своим самым страстным и романтическим энтузиазмом. — Можете ли вы понять, как часто я мечтаю о возвращении в Мэллингхэм? Сильвия сейчас должна быть для меня на первом месте, как вы были для меня на первом месте в тысяча девятьсот двадцать втором году, но когда это снова окажется осуществимым, неужели вы действительно думаете, что я смогу пренебречь новой возможностью путешествия по обочинам времени?

— Но, Пол, вы просто не желаете смотреть в лицо действительности… этого же никогда не будет, и мы все останемся в проигрыше!

— Вот единственная действительность, которая меня сейчас волнует, — проговорил он, притягивая меня к себе.

— Но я проигрываю, проигрываю, проигрываю…

— Нет, — отозвался Пол. — Вы выиграли, Дайана. Вы выиграли.

А потом, когда его плоть мягко скользнула по моей, я позабыла обо всех своих скомпрометированных принципах в экстазе своей Пирровой победы.

 

[19]Дайте тысячу сто мне поцелуев (Катулл V, перевод С. Шервинского)

Оглавление

Обращение к пользователям