Глава пятая

Как-то вечером я сказала Полу: «Я все же уеду домой в конце июня» — а когда он ответил: «Я понимаю, что в один прекрасный день вы должны будете уехать, и вынужден с этим считаться» — я подумала, этим ответом он ничего не добавил к сказанному мною. Холодным умом мы могли верить нашим словам, в эмоциональном же плане каждый из нас верил во что-то еще.

Логика здравого смысла говорила мне о том, что он ничего не пообещал, и все же, несмотря на это, я была искренне уверена — он надолго вернется в Мэллингхэм. Призрак Сильвии отступал. Та же логика подсказывала, он никогда с нею не расстанется, но теперь я уже не обращала на это внимания, еще раз убедив себя в том, что, вернувшись в Мэллингхэм, он уже никогда больше не сможет оттуда уехать. Подобно Полу, я потеряла чувство реальности и точно так же, как он, верила, что он в долгу перед Сильвией и его честь требовала оплатить этот долг, так же как его честь не позволяла ему быть несправедливым со мной. Я снова и снова говорила себе, что Сильвия для него представляет едва ли больше, чем работающую бесплатно секретаршу. Она не имеет для Пола такого большого значения, чтобы долго удерживать его.

Апрель незаметно сменился маем. На английском горизонте все больше вырисовывалась тень всеобщей забастовки, и мои друзья писали мне длинные письма о планах фирмы по преодолению грядущих трудностей.

Кризис представлялся весьма отдаленным, в частности потому, что американские газеты были заполнены одними лишь кровавыми подробностями убийства в Холл-Миллзе, да тривиальными кривляниями мистера Браунинга с его пятнадцатилетней красоткой-невестой. Временами было просто странно думать, что где-то существует европейский континент, так мало интересовались американцы происходившим за Атлантическим океаном. Их близорукость не позволяла им видеть дальше Уолл-стрита, и на мрачноватых улицах Манхэттена каждое публичное обращение банкиров приобретало божественную силу изречений оракула.

Пол был страшно занят. Когда я осмеливалась заговаривать с ним о его работе, я слышала в ответ рассказы о восходившей звезде инвестиционных трестов, о пятидесятимиллионных эмиссиях облигаций, определявшихся одним росчерком пера, о прожорливой публике, пожиравшей все — от долговых обязательств до обычных акций, о маржах, незаконных доходах, брокерских фирмах и пулах.

— Я сделал миллион долларов за день, — заметил как-то Пол. — По полмиллиона комиссионных за две сделки. Мои клиенты счастливы, счастлива публика — инвесторы, доволен и я. Какое прекрасное изобретение капитализма!

А когда я напомнила ему об американском Кракене[20], он лишь засмеялся и бросил:

— После меня хоть потоп!

Потом он предложил мне денег для приобретения ценных бумаг, и, не устояв перед соблазном, я их приняла. Он подсказал, какие покупать бумаги, я сделала так, как он советовал, а через месяц, когда сумма удвоилась, я с ним расплатилась.

— Как это чудесно! — воскликнула я, окончательно обращенная в американскую капиталистическую веру, и помчалась на Пятую авеню делать покупки.

Я тратила много времени на Пятой авеню, изучая опыт своих конкурентов. Под псевдонимом посещала салоны Элизабет Арден и Елены Рубинштейн и с гордостью обнаружила, что салоны Дайаны Слейд из Мейфейра вполне могли соперничать с их по роскоши интерьеров. Седрик явно перещеголял мисс Арден, чьи салоны мерцали пастельными цветами, но я предпочитала эффектные темно-синие стены мадам Рубинштейн. И все же, хотя эти два магната в своей области, стараясь переплюнуть друг друга в жестокой конкурентной борьбе, делали все, чтобы не отстать от моды, я находила мало различий между их продукцией, но скупала по баночке и флакону каждого изделия и отправляла в Англию для исследования.

Изучая массовый рынок, я также открыла для себя, что и столь крупные корпорации, как «Понд» и «Колгэйт», пытались завоевать такой относительно узкий, но доходный рынок домов Арден и Рубинштейн, и раздумывала над методами борьбы с монополией этих производителей. Особенно эффективной была реклама «Понда», в том числе одобрительные высказывания видных людей в рекламных материалах, занимавших целые страницы в ведущих женских журналах. «Как жаль, что этот способ неприемлем у нас в Англии», — с досадой писала я Хэрриет. — Представляешь себе лицо леди Аппингхем, которой предложили бы рекламировать в прессе нашу губную помаду?» Но не все приемы американского рынка были неприменимы в Англии, и скоро я имела в своих руках целый набор образцов красочной рекламы и дизайна упаковок, подходящих для английского рынка.

Пол предложил мне воспользоваться услугами одного из исследователей-аналитиков банка «Ван Зэйл», и я узнала, что американские женщины по его оценке тратили на косметику шесть миллионов долларов в день, и даже на массовом рынке, охватывавшем девяносто семь процентов женского населения, каждая женщина расходовала на косметику в среднем сто пятьдесят долларов в год. Одна разговорчивая массажистка в салоне Элизабет Арден даже сказала мне, что клиентки Арден, составлявшие остальные три процента, не задумываясь тратили такую же сумму в неделю, лишь бы всегда выглядеть красивыми. Мысль об этих деньгах, водопадом лившихся из дамских сумочек, хозяйки которых гнались за идеальной косметикой, едва не толкнула меня на открытие в Нью-Йорке своего салона, но Пол, да и Хэл Бичер, посоветовали мне сначала окончательно завоевать британский рынок.

Когда Пол оказывался свободен от дел, мы встречались с ним, это было не реже трех раз в неделю. Обычно мы обедали вдвоем в нашем номере в «Плазе», а иногда ходили в театр, откуда направлялись в ресторан «Монмартр», что на углу Бродвея и Пятьдесят второй улицы, где на ужин подавали самые изысканные блюда и звучала приятная музыка. Я понимала — он никогда не поведет меня в ночной клуб, но очень удивилась тому, что он был и против кино. Говорил, что мерцание киноэкрана напоминало ему расстройство зрения, которым он страдал в прошлом, и хотя, как я уверяла его, современные фильмы раздражают глаза гораздо меньше, он решительно отказывался от кинотеатров.

Как бы в компенсацию за наши старомодные вечерние развлечения, он стал проводить со мной уик-энды. Мы уезжали на автомобиле в Хадсон Вэлли и устраивали пикники на реке, плавали на его яхте вдоль коннектикутского побережья, отправлялись в Нью-Джерси, чтобы посидеть вдвоем за ленчем, и гуляли по извилистым тропинкам старого парка. Когда стало теплее, он заговорил о даче, чтобы Элан мог провести лето у моря. Уже в конце мая он объявил мне, что в мое распоряжение отдавался коттедж для гостей в поместье Стивена Салливэна в Грэйт Некс.

— Будет очень хорошо, что Элан сможет играть с мальчиками Стивена, — сказал Пол, — ему будет там лучше, чем в городе.

Таким образом, мы переехали в домик на берегу Саунда в Лонг-Айленде, откуда я трижды в неделю ездила на свидания с Полом в «Плазу».

В Англии прошла одиннадцатидневная всеобщая стачка, правда, не превратившаяся в революцию, но этот кризис представлялся мне еще более далеким, чем когда-либо, и теперь я, как и вся Америка, предпочитала читать в газетах только об исчезновении Эме Семпл Макферсон, да о волнующем взвинчивании курса акций на бирже. Хотя я по-прежнему добросовестно отвечала на послания своих лондонских друзей, их проблемы стали представляться мне какими-то нереальными, и я наконец стала понимать психологическое состояние Пола, которое он называл путешествием по окольным путям времени.

— Ощущение такое, словно умираешь, — говорила я Полу. — Англия живет своей обычной жизнью, но меня там нет. Я могу лишь всматриваться в нее со стороны, из моей параллельной борозды времени, пытаясь увидеть происходящее там, за океаном.

Море способствовало столь иллюзорному восприятию действительности. Просыпаясь по утрам, я любовалась водами Саунда, купаясь в этом пронзительном свете, и чувствовала себя как во сне. Только услышав голоса садовников, обсуждавших события на бирже, я осознавала постоянно звучавшую барабанным боем реальность, и тогда перед моим мысленным взором представали не облака, стремительно проносившиеся над норфолкским Бродлендом, а солнце, заливавшее ущелья Уилл и Уолл-стрит.

Когда Салливэны попытались вовлечь меня в свою компанию, Пол воспрепятствовал этому по причинам, которых никогда не объяснял, но я полагаю, он просто не хотел, чтобы я встречалась с Сильвией. Я не возражала. Я, разумеется, не жаждала повторения того ужасного вечера, когда я увидела Сильвию, и поэтому моя светская жизнь проходила в обществе не Салливэнов, а Клейтонов, в их квартире в верхнем Вест-Сайде, в Манхэттене. Перед каждой вечерней встречей с Полом я заходила на ленч к Грэйс. Если же мы с ним ограничивались ленчем в отеле, я оставалась в Манхэттене и проводила вечер с Клейтонами. Заключив молчаливое соглашение не говорить о Поле, мы с Брюсом быстро поняли, что между нами не существует никаких трений. Грэйс же, хотя порой и утомляла своими разговорами об эмансипации женщин, так интересовалась французской литературой, что это вполне нейтрализовало ее увлечение социальными проблемами. Я радовалась встречам с профессорами, студентами, художниками и другими представителями богемы, постоянными гостями Клейтонов. Разговоры там шли оживленные, атмосфера способствовала расслаблению, и риторика Брюса навевала на меня воспоминания о Кембридже, когда я до изнеможения спорила о доктринах Ницше и Маркса со своими первыми однокашницами, синими чулками.

Почему-то эти проблемы было гораздо приятнее обсуждать с Брюсом. Большинство интеллектуалов, угодивших в ловушку политического идеализма, обычно выглядели по-идиотски. У Брюса же внушающий благоговейный трепет интеллект сочетался с незаурядным ораторским искусством. Его взгляды могли быть как экстремальными, так и непрактичными, но было бы крайне трудно представить их смешными. Главным его коньком была необходимость уничтожения капитализма — тема, которая в то время в Нью-Йорке не могла не казаться совершенно абсурдной. Однако, когда Брюс говорил, что громадное колесо уоллстритовской рулетки — это социальное зло, а смазывающие его банкиры представляют угрозу для общества, все мои сомнения в отношении нравственности капитализма словно пробуждались от зимней спячки.

К тому времени, когда я встретилась с Брюсом, он уже смотрел на свои высказывания, как на «глас, раздающийся в пустыне», поднятый против пороков капитализма, и чем больше богатств текло в то лето на Уолл-стрит, тем более пронзительно звучал его одинокий голос. В начале мая он основал общество под названием «Граждане за воинствующий социализм», и по воскресеньям его сторонники выступали на Юнион Сквер с речами перед собиравшейся их послушать злобно настроенной толпой.

— Мне бы не хотелось, чтобы Брюс связывался с обществами такого рода, — с тревогой призналась мне в июле Грэйс. — Это попахивает лунатизмом, но Брюс ничего не хочет слушать. Как вы думаете, что мне делать? Только подумайте, как ужасно будет, если его арестуют! Как, черт возьми, я смогла бы сообщить об этом Элизабет?

— Я не вижу ничего плохого в этих еженедельных сборищах, где они приветствуют друг друга словами: «Хайль Ленин», но думаю, что Брюсу следовало бы отойти от этого ужасного человека Краснова. Мне он кажется почти шизофреником. Я даже не думаю, что он троцкист. Он больше похож на последователя Сталина.

— Но он единственный настоящий русский, с которым мы подружились! — встревоженно заметила Грэйс, сетуя на то, что большинство русских эмигрантов в Нью-Йорке — монархисты.

— Как называется общество Брюса — «Граждане за воинствующий социализм»? — спросил Пол, неожиданно заставший меня как-то в субботу после обеда на частном пляже Салливэнов, где я принимала солнечные ванны. — Вы тоже его член?

— Боже мой, да нет же! Это для меня слишком эксцентрично, нет уж, спасибо! А как вы о нем узнали?

— У меня есть люди, чьим делом является выявление подобных вещей… Так вы считаете, что Брюс стал чудаком?

— Вроде бы. Это очень беспокоит Грэйс.

— Жалко, — коротко бросил Пол. — А я-то думал, что он успокоился после возвращения Грэга Да Косты в Мехико.

Я рассказала Полу о встрече с Грэгом Да Костой, но оказалось, что ему уже было об этом известно. Он следил за Де Костой, и его детектив видел, как я выходила из квартиры Теренса.

— Да Коста произвел на меня сильное впечатление, — помолчав, сказала я. — Я не ожидала, что он такой… — какое американское слово подошло бы для его описания?

— Я не знаю, как я бы его назвал, — заявил Пол. — Я сказал бы, что он являет собой самый угнетающий пример того, как аристократическая американская семья может опуститься до самого дна за одно поколение. Подлец — вот так бы кратко можно его назвать на вашем английском языке.

— Мне не понравилось, как он говорил, что вы, якобы, обязаны его содержать. Пол, не шантажирует ли он вас? Я знаю, вы говорили, что чувствуете себя обязанным оказывать финансовую помощь братьям Да Коста, потому что они когда-то были пасынками Викки, и вы были так огорчены самоубийством Джея, но…

— Я знаю слишком много, чтобы позволить себе быть таким сентиментальным. Пусть это будет для вас уроком, дорогая! Если вам когда-нибудь встретится такой паразит, как Да Коста, спрячьте свои милосердные инстинкты и никогда не показывайте ему цвет ваших денег! — Пол помолчал, по-прежнему улыбаясь, но когда по мне вдруг прошла дрожь, резко добавил: — Не беспокойтесь о Грэге. Я знаю очень хорошо, какие чувства он питает ко мне, но он — последняя из моих проблем. Вам не следует считать, что Грэг Да Коста всерьез намерен тронуть курицу, несущую золотые яйца.

К нам подбежал Элан с полным ведерком воды.

— А Брюс Клейтон? — стремительно спросила я.

— Одни слова и никакого дела, как и у всех настоящих интеллектуалов. В отношении Брюса я боюсь одного: как бы он не оказался политическим тупицей и не разрушил свою многообещающую научную карьеру… А вот и мисс Окс с лимонадом. Поручите ей на несколько минут Элана, Дайана, и пройдемся по берегу. Мне нужно кое-что с вами обсудить.

Я задержалась, чтобы выпить лимонаду, затем взяла его под руку, и мы зашагали по песку. Волны Саунда мирно облизывали пустынный пляж. Хотя время близилось к закату, было жарко и в воздухе висела дымка.

— Речь идет о моем завещании, — внезапно заговорил Пол. — Я только что распорядился, чтобы мой поверенный его переписал.

— О Господи! — нервно проговорила я. — Что это значит?

Он рассмеялся.

— Не вставайте на дыбы — торжественно обещаю не оставить вам ни цента! Но я намерен определить небольшую сумму Элану, Дайана, недостаточную, чтобы его испортить, но достаточную, чтобы он знал, я… — Он помолчал, подыскивая нужные слова, но, так их и не найдя, продолжал: — Однако я не хочу включать это условие в свое завещание. Я глубоко убежден, что будет лучше, если Элан вырастет не связанным с моим именем, а ведь мое завещание наверняка будет опубликовано. Я предпочел бы отдать эти деньги, пока я еще жив.

— Да, пожалуй, так было бы лучше. Спасибо, Пол.

— И вы не собираетесь говорить мне, что я не должен этого делать?

— Я бы не осмелилась! Нет, Пол, вы знаете, почему я не могу принять ваши деньги, но мне кажется неоправданной и невозможность принять их для Элана. Кроме того, Элану было бы неплохо знать… — на этот раз подходящую фразу не смогла подыскать уже я.

— …Что я не полностью отрекся от него. Точно. Очень хорошо. Ну, а теперь, пока мы не погрязли в сентиментальности и не упустили из виду мое завещание, не могу ли я затронуть деликатный вопрос о праве собственности на Мэллингхэм Холл?

— Нет, — возразила я. — Мы обсудим его позднее, когда в следующий раз пойдем через Брогрэйв Левел, направляясь к морю.

— Значит, Мэллингхэм по-прежнему остается морковкой, — смеясь проговорил Пол, — а я обезьяной из той же пословицы! Но, Дайана, будьте серьезной хоть на минуту. В тысяча девятьсот двадцать втором году я внес в завещание дополнение о том, что после моей смерти Мэллингхэм подлежит возвращению вам. Должен ли я внести это в новое завещание, или могу оформить передачу его вам, пока вы еще в Нью-Йорке?

— Пол, я сказала то, что сказала! — раздраженно воскликнула я. — Мы обсудим это, когда вы вернетесь в Мэллингхэм.

Губы Пола стали жесткими. Мы снова превратились в покровителя и протеже.

— Вы проявляете глупость и неделовой подход. Предположим, что я подпишу завещание без всякого упоминания о Мэллингхэме и очень скоро умру. Что вы тогда будете делать?

— Разумеется, выкуплю его из оставленного имущества по действующей рыночной цене, как всегда и рассчитывала. Я не вижу здесь для вас проблемы, Пол.

Он остановился как вкопанный, увязнув в рыхлом песке. Легкий ветерок шевелил его редкие волосы, а далеко за его спиной на темном фоне синих вод Саунда покачивались крошечные белые паруса сотен суденышек.

— Я, кажется, сказал вам, — тихо проговорил он, — что все мое имущество отойдет Корнелиусу.

К моему изумлению, меня на этот раз охватила обида за Элана. И не потому, чтобы я желала видеть его наследником Пола. Я мысленно восставала против идеи наследования колоссального состояния, хорошо зная много историй о том, какие несчастья может принести такое богатство наследнику. Я испытывала чувство ревности потому, что Пол оказался способным рассматривать в качестве своего сына и наследника кого-то другого, а не Элана.

Он понял это сразу.

— Дайана, я делаю это именно потому, что забочусь об Элане.

— Я понимаю. — Я заставила себя собраться. — Наверное, это меня просто удивило. Вы почти никогда даже не упоминали о Корнелиусе.

— Он хороший малый со многих точек зрения, — ответил Пол, но, хотя я ожидала продолжения, тут же умолк.

— И тем не менее вы думаете, что он мог бы воспрепятствовать мне в выкупе Мэллингхэма? — упорно добивалась я ответа. — Почему?

— Он предан моей жене. Кроме того, он так старался играть роль моего сына и ему было бы трудно расстаться с ней. И зная о его честолюбии, я думаю, что он вряд ли захочет с кем-то делиться.

Я оглянулась на Элана. В моем мозгу мелькнуло несколько возможных для него дорог в жизни, и все они казались мало приятными. Они тут же растворились во мраке. Я почувствовала озноб.

— Какое угнетающее впечатление производит Корнелиус! — смеясь заметила я. — Надеюсь, что мы никогда с ним не встретимся!

— В этом случае с Мэллингхэмом все будет весьма неопределенно.

— Вот и хорошо. Исключайте его из завещания. Я его выкуплю.

— Хорошо. Теперь вы выглядите более похожей на протеже Ван Зэйла. Когда?

— В понедельник пошлю телеграмму Джеффри и попрошу его организовать оценку именья двумя независимыми фирмами. Он должен будет предложить вам справедливую рыночную цену… О, однако, Пол, я хочу увидеть Мэллингхэм еще раз до того, как вы мне его продадите!

Он устремил взгляд на серебрившуюся воду.

— Я буду там в октябре, — сказал он, — когда на озера опустится осень. Тогда я смогу увидеть эти пламенно-красные заросли камыша и стаи улетающих диких гусей…

— Ах, Пол, это будет замечательно! Мы сможем снова взять яхту и уйти на ней в Ярмут — все будет так, как было раньше… за тем исключением, что я буду не беременная. Разумеется, я не забеременею. Но…

Пол помолчал.

— Может быть…

Он оглянулся на Элана.

— Я торжественно обещаю вам, что не… без вашего согласия… Но, Пол…

Он повернулся лицом ко мне.

— Было бы неплохо, не правда ли? — прошептала я. — Это было бы так прекрасно!

— Да, — отозвался он, — это было бы прекрасно.

Я обвила руками его шею и поцеловала его в губы. Только когда наши губы снова разделились, я заметила блестевшие в его глазах слезы.

— Все это мечты, — сказал он. — Вы живете как во сне, Дайана.

— Но почему бы им не сбыться? — с нажимом спросила я. — Почему?

Он по-прежнему молчал, снова привлекая меня к себе. Мы некоторое время следили за движением лодок по Саунду, пока не услышали, что нас зовет Элан, со всех ног устремившийся к нам по пляжу. Он бежал быстро, как только мог, зарываясь ножонками в песок, с разметавшимися на ветру волосами, и глаза его сияли, озаряя слегка опаленное солнцем личико.

— Тони и Скотт пришли играть! — кричал он, и, взглянув в сторону дома, я увидела обоих мальчиков Салливэна, бежавших по тропинке к пляжу, и Стива, смотревшего на нас из-под деревьев, в тени которых он укрывался от солнца.

Пол в тот вечер должен был вернуться в город, и сразу же после его отъезда я позвонила по телефону Грэйс.

— Милая, какой у вас возбужденный голос! — узнав меня, озабоченно заметила Грэйс.

— Грэйс, чудесная новость — я звоню вам, чтобы рассказать обо всем! У вас есть несколько минут или вы заняты? Ну, тогда слушайте. Я действительно думаю, что мы с Полом наконец-то до чего-то договариваемся, правда! Он более или менее обещал приехать осенью в Мэллингхэм, и — о, Грэйс — самая лучшая новость из всех — он действительно сказал, что было бы хорошо, если бы у меня появился еще один ребенок! О, Грэйс, разве это не потрясающе?

— Вот это да!.. Это грандиозно, Дайана, но… но вы-то сами считаете это достаточно мудрым? Мне думается…

— О, Боже, Грэйс, не запугивайте меня банальностями по поводу незаконных детей, я не расположена выслушивать ни слова в этом духе! Как бы то ни было, я думаю, что Пол женится на мне. Он слишком викторианец, чтобы одобрять рождение внебрачных детей.

— Ну и ну! — протянула Грэйс, отбрасывая сомнения и начиная радоваться услышанному. — Моя свекровь умрет от зависти, если вам удастся выйти замуж за Пола! Подумать только — она добивалась этого двадцать пять лет, но у нее так ничего и не вышло, а вам хватило одного знойного нью-йоркского лета! О, как мне удержаться и не намекнуть ей об этом хоть самую малость сегодня вечером — ведь мы с Брюсом собираемся на обед в Грэмерси Парк. Как устоять! Если зайдет речь о вас и Элизабет допустит в отношении вас какое-нибудь язвительное замечание, я не сдержусь, и «выпущу кошку из мешка»!

— Бедная старая Элизабет! — с сожалением заметила я, действительно чувствуя себя виноватой перед нею. — Я желаю вам хорошо провести у нее время. Позвоните мне завтра, расскажете, что произойдет, когда вы «выпустите свою кошку».

Она позвонила в полдвенадцатого в тот же вечер.

— Дай, я вас разбудила?

— Да, но это пустяки! Расскажите мне все поскорее! Ее небось хватил удар, когда вы «выпустили кошку»?

— Нет, дорогая, совсем наоборот! Поэтому-то я и не могла дождаться утра! Выслушав меня, Элизабет лишь ненадолго остановила на мне свой взгляд, а потом — как вы думаете, что она сказала?

— Наверное, что я опозорила всех женщин? — шутя предположила я.

— Нет, нет, нет! Вы безнадежно ошибаетесь! Она сказала: «Мне, пожалуй, следует пригласить мисс Слейд на чай — по-моему, нам пора поговорить». Ну, и что вы об этом думаете?

Письмо от Элизабет пришло во вторник утром, после отъезда Пола в Мэн. Был уже июль, но я, разумеется, в Англию не вернулась. Я отложила отъезд до начала августа, а Пол обещал приезжать в Нью-Йорк каждую неделю, под предлогом множества дел, но также и для того, чтобы провести ночь со мной в «Плазе». В Манхэттене стояла ужасная жара, и когда я по почтовому штемпелю поняла, что она написала мне из своей квартиры на Грэмерси Парк, мне это показалось удивительным, так как я знала, что у них с мужем есть дача в Ист Хэмптоне, куда они уезжают, когда лето в Нью-Йорке становится невыносимым.

«Дорогая мисс Слейд, — писала она черными чернилами на толстой белой бумаге. — Мой сын всячески пытался не допустить нашей встречи, но мне кажется, что вы сможете разделить мое мнение о том, что его стремление оградить нас друг от друга не только неоправданно, но и ошибочно. Почему бы нам не встретиться? Не говоря уже о моем естественном любопытстве, мне искренне хочется встретиться с другом сына и невестки, и поэтому я была бы счастлива, если бы вы навестили меня в четверг, часа в четыре. Если у вас нет машины, дайте мне об этом знать, и я пошлю за вами в Грэйт Нек своего шофера.

Искренне, Элизабет Клейтон.

P.S. Приезжайте, пожалуйста, с Эланом и с его няней».

Мы с Полом договорились не звонить друг другу, пока он находился в Бар Харборе, и, поскольку к тому времени, как пришло письмо от Элизабет, его уже не было в Нью-Йорке, я не могла сообщить ему об этом приглашении. Можно было бы написать ему, но этого я не сделала, рассчитывая рассказать ему обо всем, когда он вернется в Манхэттен.

Грэмерси Парк представлял собой красивую площадь, обрамленную великолепными домами. Было ровно четыре часа, когда шофер Элизабет высадил нас перед подъездом ее дома.

Нас встретила пожилая горничная в хрустевшем крахмалом форменном платье, и тут же появился англичанин-дворецкий, который повел нас в гостиную на втором этаже. Атмосфера там была довоенная, даже, пожалуй, напоминавшая последние годы девятнадцатого века, и, когда мы тяжело, как на похоронах, шагали вверх по лестнице, меня бросало в дрожь от мрачных натюрмортов, развешанных поверх оливково-зеленых обоев.

— Мисс Слейд, мадам, — объявил дворецкий, открывая двустворчатую дверь.

Я вошла в большую светлую комнату, окна которой выходили на площадь с одной стороны и в узкий и длинный, обнесенный стеной сад — с другой. Пол был покрыт персидским ковром, в шкафах сиял китайский фарфор, а на стенах висели картины английских художников! Я недоверчиво всматривалась в полотно Тёрнера, когда услышала спокойный и властный женский голос:

— Мисс Слейд! Я вам так рада! Здравствуйте!

Элизабет была высокой женщиной, когда-то, вероятно, стройной. Даже теперь она была не тучной, а просто внушительной, что обычно для женщин среднего возраста. Она была консервативно одета в темно-синее платье, ее открывавшие лицо волосы, уложенные в тяжелый узел, были серыми, как и глаза, а рот под царственным носом был волевым и твердым. В ней, казалось, так полно воплощались достоинства римской матроны времен ранней Республики, что я поначалу забыла, что за долгую замужнюю жизнь у нее было два неверных мужа.

— С вашей стороны было так мило пригласить нас, госпожа Клейтон…

Мы обменялись рукопожатием. Она за две секунды окинула меня подобающим гостеприимным взглядом, и, не замечая Мэри, повернулась на секунду к Элану.

— Хэлло! — обратилась она к нему, но раньше, чем он успел спрятаться за юбку Мэри, уже обернулась и широким жестом указала на софу. — Садитесь, пожалуйста. Я велела подать чай в сад — сегодня намного холоднее, и, наверное, детям будет приятнее поиграть на воздухе. Мы спустимся, когда у Джексона будет все готово. Кстати, как вам нравится наша нью-йоркская погода? Довольно изнурительная, наверное, в сравнении с английским летом?

Сначала мы поговорили о погоде, потом о Нью-Йорке. Она вела себя вполне непринужденно, как если бы ей было совершенно чуждо чувство неловкости, и к тому времени, как мы стали спускаться по лестнице, я уже отказалась от своих предвзятых представлений. Кем бы ни была Элизабет Клейтон, она вовсе не казалась патетической старухой.

Я быстро подавила чувство тревоги, с которым вошла в ее дом.

Она снова попыталась заговорить с Эланом, но, понимая, что он слишком застенчив, мудро оставила его в покое.

— Брюс в этом возрасте тоже был очень застенчивым, — заметила она. — Я это очень хорошо помню.

Словно смущенный этим сравнением, Элан крепко сжал в руке пирожок, из которого выдавился джем, и попросил разрешения выйти из-за стола.

— Не раньше, чем закончишь, дорогой.

Он тут же соскользнул со своего стула и, не выпуская из руки пирожок, вприпрыжку убежал в дальний конец сада.

— Элан! — раздраженно воскликнула я, а Мэри побежала ему вдогонку, но Элизабет сказала:

— Пустяки — он славный мальчик. Скажите, это мне просто кажется, или он действительно немного похож на Пола?

— Я думаю, что некоторое сходство есть.

— Наследственность всегда так загадочна, не правда ли? Еще чаю? — она потянулась к серебряному чайнику. Над кексами жужжала муха. Сияло солнце. В небольшом саду было тепло, и он казался сонным. — Пол пошел в отца, — тихо говорила Элизабет, подливая мне чай. — Ван Зэйлы — семья красавцев, но, к сожалению, сестра Пола, Шарлотта, была вся в мать, и выглядела простовато. Но женщины в этой семье были очень умными. Несомненно, это объясняет, почему Пол, в противоположность большинству мужчин, так легко находит общий язык с сильными, умными женщинами. Это должно быть, пугало его, когда он был моложе — разумеется, поэтому он и женился в первый раз на девушке ниже его и по положению, и в интеллектуальном смысле. Но как только он убедился, что сильнее и умнее своих матери и сестры, у него пропал интерес к тупым женщинам… Еще кекс, мисс Слейд?

Я отказалась от кекса, но не от интереса к ее воспоминаниям, которыми она так охотно делилась со мной.

— Вы знали его первую жену? — спросила я, стараясь говорить так, чтобы мое любопытство не казалось слишком вульгарным.

— О, нет. Нет… она была очень невзрачна, и он никогда никуда с ней не ходил. Кроме того, моя связь с Полом началась только после ее смерти. Когда она была жива, он был от нее без ума, несмотря даже на то, что, как я подозревала, ему с ней было очень трудно… Как ни говорите, а все же сексуальное влечение действительно загадочный феномен, не так ли, мисс Слейд? добавила она мимоходом, наливая себе новую чашку чая.

Слово «сексуальное», так неожиданно прозвучавшее в устах этой в высшей степени достойной женщины глубоко викторианской закваски, показалось мне так эротически насыщенным, что я залилась краской.

— Ээ… да, — запинаясь ответила я. — Да, думаю, что так. Совершенно верно.

— Хотя он в этом никогда не признавался, подозреваю, что в его отношениях со второй женой, Мариэттой, на которой он женился, якобы, по расчету, тоже присутствовал этот сильный элемент. Однако он всегда прекрасно контролировал ситуацию, и, хотя этот брак оказался таким же несчастным, как и первый, совершенно очевидно, что он был для него не столь болезненным. После того, как он от нее избавился, мы с ним провели несколько счастливых лет вместе. Эллиот надолго уезжал, и я часто оставалась одна. Разумеется, о разводе речи не было. До войны все было по-другому, и я не хотела, чтобы Брюс страдал от какого-то клейма в результате моего социально неприемлемого поведения. Кроме того, я думаю, и Пол и я понимали: мы слишком похожи, чтобы сделать друг друга счастливыми в браке. Полу нужен кто-то, кто смог бы поглощать его недостатки, а не служить для него их зеркалом… Однако не могло быть и речи о новом браке для мужчины с его положением, и можно себе представить, каким облегчением после пережитых им несчастий стало для всех нас то, что он, наконец, нашел женщину, достойную стать его женой.

Она умолкла. Я вдруг поняла, что до боли в пальцах сжимала чашку.

— Вы не знакомы с Сильвией, мисс Слейд?

— Нет.

— О, она совершенно очаровательна! Намного лучше всех жен Пола — это всеобщее мнение! И Пол так предан ей, как она ему. Возможно, вы, мисс Слейд, не вполне понимаете, — проговорила Элизабет Клейтон самым доброжелательным и серьезным тоном, — как они счастливы вместе и как подходят друг другу.

— Я…

— О, я знаю! Это так естественно, что вы не вполне поняли ситуацию! Как я уже говорила, страсть очень сильно искажает суждения и влияет на восприятие. Но вся моя страсть уже растрачена, мисс Слейд, и я могу оценивать ваше положение со стороны, что для вас самой недостижимо.

— Госпожа Клейтон, — решительно проговорила я, оправившись после этого вызывающего натиска, — вы можете претендовать на понимании чувств Сильвии к Полу, но поскольку мы совершенно разные, у вас нет никаких оснований считать, что вы понимаете мои чувства. Кроме того, разве все не зависит от чувств Пола, а вовсе не от наших? И уж во всяком случае, это его дело, а не ваше, с кем он решит в конце концов жить.

— Боюсь, что вы ошибаетесь, мисс Слейд, — учтиво сказала Элизабет, — но вы еще очень молоды, и следует сделать скидку на вашу неопытность. В действительности проблема не в чувствах Пола. Он никогда не позволял себе романтической роскоши в личной жизни, и уж, разумеется, не может позволить себе этого теперь. Действительная проблема состоит в том, кто может предложить ему больше, — а что можете предложить ему вы, мисс Слейд? Как я понимаю, вы не заинтересованы в замужестве.

— Что ж, если бы Пол захотел жениться на мне, чтобы удовлетворить какую-то часть своего викторианского сознания, это его дело. Но я слишком люблю его, чтобы думать о том, женится он на мне, или нет. Когда в тысяча девятьсот двадцать втором году он был со мной в Мэллингхэме, у нас были абсолютно честные, полностью моногамные и вполне достойные отношения.

— В самом деле? Вы уверены в этом?

— Разумеется, уверена! — сдерживая ярость, отвечала я и, не желая ничего другого, как вывести ее из себя, страстно добавила: — И если уж вы действительно так хотите это знать, я скорее была бы согласна на это, нежели на брак!

— Ну, конечно, — сказала Элизабет, совершенно спокойная и более уравновешенная, чем когда-либо. — Надеюсь, что так оно и есть. Брак налагает такие тяжелые обязательства, не правда ли, и так много обещаний!

— Лицемерные, бесчестные обещания! Как можно обещать любить кого-то вечно…

— «В достатке и в нужде», — процитировала Элизабет, — «в болезни и во здравии».

— Но, по-моему, это просто бессмысленно, разве нет? Каждому известно, что любовь может умереть! В конце концов, если быть честным…

— Ах, конечно, мисс Слейд, — перебила Элизабет, — всеми силами постараемся быть честными. Будем говорить откровенно. Цена вашей связи с Полом гораздо меньше цены трех обетов, которыми они обменялись с Сильвией, не так ли?

— О, я… я не думала… чтобы я…

— Будьте честной, мисс Слейд! Если бы Пол заболел так серьезно, что не смог бы больше жить нормальной жизнью, вы остались бы с ним, а?

— Да, осталась бы! Конечно, осталась бы!

— Но вы только что сказали, что при некоторых обстоятельствах любовь может умереть?

— Да, но, госпожа Клейтон, не думаете ли вы, что эта дискуссия несколько отклонилась от нашей темы?

— Вы имеете в виду соображения о его болезни? — с удивлением ответила вопросом на вопрос Элизабет. — Я была бы склонна считать, что при существующих обстоятельствах наш разговор трудно не признать прямо относящимся к делу.

В саду было удивительно покойно. Где-то вдалеке Элан болтал с Мэри, но я не различала его слов. Мне хотелось заглянуть прямо в глаза Элизабет, но это было слишком трудно, и я вместо этого смотрела в затянутое дымкой небо, на тронутые багрянцем деревья и на выгоревшую жесткую траву газона.

— Разумеется, если уж вы так честны по отношению друг к другу, он должен был бы сказать вам все о болезни, преследующей весь его род.

У меня не было сил сказать хоть что-то.

— Самое худшее во всем этом, — продолжала Элизабет, потягивая чай, — это то, что болезнь снова дала о себе знать после более тридцати лет прекрасного самочувствия. Он очень болел в детстве, но потом поправился и вел нормальную жизнь. И только после смерти Викки… Но, разумеется, он рассказывал вам обо всем этом.

— Да, конечно, — прошептала я, — разумеется.

— За последний год произошло сильное ухудшение его здоровья… Слава Богу, мисс Слейд, удалось помочь ему вернуться в нормальное состояние! Пол получил новый стимул к жизни, когда Сильвия предложила ему вызвать вас из Англии, не так ли?

Сначала я подумала, что, должно быть, ослышалась. И снова потеряла дар речи. Я молча смотрела на нее, и мне мерещилось, что в полосе света возникла, как тень, фигура Сильвии.

— О, вы об этом ничего не знали? — удивилась Элизабет. — Да, это Сильвия пригласила вас в Нью-Йорк. Моя роль здесь была невелика, потому что я оказала ей лишь моральную поддержку. Как вы можете догадываться, это было очень трудное решение, но принять его могла одна она, потому что Пол, любящий ее так, как он ее любит, никогда не пригласил бы вас без ее согласия. Но, знаете, она была в совершенном отчаянии. Пол был так болен, и доктора ничего не могли сделать. У меня сложилось впечатление — хотя Сильвия, разумеется, слишком хорошо воспитана, чтобы обсуждать сугубо личные супружеские проблемы с кем бы то ни было, кроме мужа, — что у них были какие-то трудности, которые, по мысли Пола, могли быть разрешены только кем-то другим, например, вами. Ведь вас так мощно влекло друг к другу! Разве нет, мисс Слейд? Сильвия очень беспокоилась, мне это было известно, но я успокаивала ее. Я знаю Пола. Он не сумасшедший. Он отлично знает, что его болезнь может в любой момент вернуться, и что Сильвия единственная женщина, которая всегда останется с ним. Страшно досадно, что болезнь эта неизлечима — поистине трагическая судьба, — размышляла вслух Элизабет Клейтон, обратив свой взгляд на игравшего в глубине сада Элана, — унаследовать эпилепсию.

Мы просидели молча секунд двадцать. Молчать целых двадцать секунд — это долго после разговора, длившегося не меньше часа.

Элан расстался с клумбой в конце сада и бежал ко мне:

— Мама, там такая большая бабочка!

Я смотрела на него, на своего красивого мальчика с темными глазами, сиявшими на светлом личике, и у меня мучительно заныло где-то в животе.

— Она все еще здесь, Элан? — спросила Элизабет. — Ты можешь мне ее показать?

Когда она встала, взяв его руки в свои и направившись с ним вместе по лужайке, Элан позабыл про свою застенчивость. Я слышала, как он болтал с ней, но не услышала ни одной ее ответной реплики, потому что уже вошла в дом. Встретив дворецкого, я спросила у него, где туалет, и парой минут позже почувствовала себя совсем больной в крошечной темной комнатке под лестницей.

 

[20]Морское чудовище (сканд. миф.)

Оглавление

Обращение к пользователям