Злейшие друзья

Это было любимое заведение Бенны во всём Вестпорте. Пока они находились в городе, он таскал её сюда дважды в неделю. Святилище зеркал и шлифованного стекла, ошкуренного дерева и блестящего мрамора. Храм бога мужской красоты. Верховный жрец — маленький, юркий цирюльник в тяжёлом вышитом фартуке — стоял точно напротив них, в центре зала, задрав подбородок до потолка, как будто знал, что они войдут в этот самый миг.

— Мадам! Наслаждение видеть вас снова! — Он сморгнул. — Ваш муж не с вами?

— Мой брат. — Монза сглотнула. — И, нет, он… не придёт. Вам предстоит задача покруче, вызов всему вашему…

Трясучка шагнул через порог, тараща по стороным полные страха глаза, как овца в загоне для стрижки. Она открыла рот, но брадобрей успел перебить: — Да, я понял в чём трудность. — Он живо обошёл Трясучку, пока тот насупленно смотрел на него. — Ох, ну как же ты так. Всё снять?

— Что?

— Снять всё, — сказала Монза, беря брадобрея за локоть и кладя ему на ладонь четверть серебренника. — Всё же будьте понежнее. Сомневаюсь, что он привык к таким процедурам, вдруг напугается — До неё дошло, что она говорит о северянине, как о каком-то жеребце. И может быть оказавает ему этим чересчур много чести.

— Конечно. — Цирюльник повернулся и резко втянул воздух. Трясучка уже снял с себя новую рубашку, и, стоя бледной фигурой на фоне дверного проёма, расстёгивал пояс.

— Он имел в виду твои волосы, балда, — сказала Монза, — а не одежду.

— Ух. Подумал — чудно конечно, ну ладно, выкрутасы южан… — Монза глядела, как он застенчиво застёгивает рубашку обратно. У него был длинный шрам — от плеча и через всю грудь, розовый и кривой. Она могла бы решить, что шрам уродлив, если б чуть раньше не сменила своё мнение по поводу шрамов и некоторых других вещей.

Трясучка опустился в кресло. — Эти волосы я носил всю жизнь.

— Значит давно пора освободить тебя от их удушающих объятий. Пожалуйста, голову вперёд. — Брадобрей явил на свет ножницы, потрясая ими. Трясучка быстрей бросился прочь со своего сиденья.

— Думаешь, я позволю мужику, которого никогда не видел, подносить к моему лицу лезвие?

— Вынужден возразить! У меня стригутся благороднейшие мужи Вестпорта!

— Ты, — Монза поймала плечо цирюльника, когда тот пытался отступить, и подтолкнула его вперёд. — Заткнись и режь волосы. — Она запихала ещё одну четверь в карман его фартука и пристально взглянула на Трясучку. — Ты. Заткнись и сядь спокойно.

Он робко вернулся в кресло и так крепко вцепился в его подлокотники, что на тыльной стороне его ладоней проступили сухожилия. — Я за тобой слежу, — прорычал он. Цирюльник испустил долгий вздох, и сморщив губы принялся за работу.

Монза бродила по комнате, пока позади неё щёлкали ножницы. Она прошлась вдоль полки, с отсутствующим видом повытаскивала затычки из разноцветных флакончиков, принюхиваясь к ароматическим маслам внутри. Уловила свой отблеск в зеркале. По прежнему суровое лицо. Ещё тоньше, острее и чётче, чем было раньше. Глаза запали от ноющей боли в верхней части ног и от ноющей жажды шелухи, которая прогонит боль.

Этим утром ты особенно прекрасна, Монза…

Навязчивое стремление покурить застряло, как кость в горле. Привычка росла и просыпалась в ней с каждым днём всё раньше. Всё больше времени она страдала от ран, тошноты и судорог, считая минуты, когда сможет побыть вместе с трубкой и снова погрузиться в мягкое, тёплое ничто. При мысли об этом защипало кончики пальцев, язык алчно заметался по пересохшем нёбу.

— Всегда, всегда носил их длинными. — Она повернулась обратно в зал. Трясучка морщился как жертва пытки, пока клочки срезанных волос падали и громоздились на струганых досках под креслом. Некоторые люди замолкают, когда им нервозно. Некоторые порят чушь. Кажется Трясучка принадлежал к последнему лагерю. — Представь, у моего брата были длинные волосы и я тоже решил отрастить такие же. Постоянно пытался ему подражать. Сравнивал себя с ним. Младшие братья, ну, ты знаешь… А твой брат каким был?

Она почувстовала, как задёргалась щека, вспоминая улыбающееся лицо Бенны в зеркале, и своё, позади него. — Он был хорошим человеком. Все его любили.

— И мой брат был хорошим человеком. Намного лучше меня. По крайней мере отец так думал. Никогда не упускал случая напомнить мне об этом… Я, в смысле, просто о том, что в длинных волосах нет ничего страшного, там откуда я родом. Вообще-то, на войне людям отрезают иные вещи, нежели волосы. Чёрный Доу любил надо мной ржать, потому что всегда не задумываясь очекрыживал свои, чтоб не мешались во время драки. Но он-то, Чёрный Доу, всё на свете ценил на вес говна. Суровая речь. Твёрдый мужик. Только один человек был твёрже, сам Девять Смертей. Я считаю —

— Для того кто плохо говорит по нашему, ты слишком любишь болтать, не так ли? Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Люди много говорят, когда им нечего сказать.

Трясучка тяжко вздохнул. — Просто стараюсь, чтобы завтра было чуточку лучше, чем сегодня, вот и всё. Я один из этих… у тебя припасено для этого словечко, не так ли?

— Идиотов?

Он скосил на неё глаза. — Я имел в виду другое слово.

— Оптимистов.

— Вот это оно. Я оптимист.

— И как, помогает?

— Не особо, но я не теряю надежды.

— Таковы оптимисты. Вас, тварей, ничто ничему не учит. — Она наблюдала как лицо Трясучки проступало освобождаясь от спутанных клоков немытой шевелюры. Твёрдокостное, остроносое, с рубцом шрама на одной из бровей. Приятное лицо, насколько её это могло волновать. Она вдруг осознала, что её это волнует больше, чем она предполагала. — Ты был солдатом? Как их называют, наверху, на Севере… карлом?

— Раз уж на то пошло, я был Названным, — и в его голосе ей послышалась гордость.

— Молодец. Так ты возглавлял отряд?

— Были те, кто меня слушался. У меня был прославленный отец, и брат тоже. Может, что-то от них досталось и мне.

— Так зачем ты всё бросил? За каким приехал сюда, чтобы стать никем?

Он смотрел на её отражение в зеркале, пока ножницы щёлкали вокруг его лица.

— Морвеер сказал, ты сама была солдатом. И пользовалась славой.

— Не такой уж и славой. — Это только половина лжи. Вернее было сказать — дурной славой.

— Необычное занятие для женщины, там откуда я родом.

Она пожала плечами. — Полегче, чем крестьянский труд.

— И ты знаешь, что такое война, правильно?

— Да.

— Скажу даже, что ты повидала несколько битв. Ты видела убитых людей.

— Да.

— Тогда ты видела что там происходит. Походы, ожидания, болезни. Как одни люди насиловали, грабили, калечили, сжигали других, тех, кто ничем такого не заслужил.

Монза подумала о своём поле, горевшем много лет назад. — Если тебе есть что сказать, можешь говорить прямо.

— Та кровь порождает ещё большую кровь. Те единожды сведённые счёты открывают другие. Тот кисло-тухлый вкус войны нравиться только полупсихам, и со временем становится лишь противней. — Она не отрицала. — Теперь ты понимаешь, почему я должен от этого избавиться. Что-нибудь вырастить. Что-нибудь такое, чем можно гордиться, взамен разрушений. Стать… хорошим, я бы сказал.

Скрип, щёлк. Волосы, комкаясь, валились на пол. — Хорошим, хмм?

— Вот именно.

— Итак, ты сам насмотрелся на мёртвых?

— Повидал своё.

— Ты видел сразу много их? — спросила она. — Сваленных в кучу после прихода чумы, раскиданных порознь после битвы?

— Айе, видел и такое.

— Ты не замечал, над некоторыми трупами не было чего-то, вроде сияния? Или сладкого запаха роз весенним утром?

Трясучка помрачнел. — Нет.

— Хорошие и плохие люди, стало быть — все выглядят одинаково, нет? Про себя скажу точно — по мне они таковы всегда. — Пришёл его черёд замолчать. — Если ты добрый, и стараешься каждый день думать как поступить правильно, и делаешь полезные вещи, которыми гордишься, чтобы могли прийти подонки и сжечь их в одно мгновение, а ты деликатно и вежливо говоришь спасибо, всякий раз когда они выбивают из тебя кишки, что, думаешь, когда сдохнешь и тебя втопчут в грязь, ты превратишься в золото?

— Что?

— Или ты превратишься в сраное говно как все остальные?

Он медленно кивнул. — Ты превратишься в говно, согласен. Но вдруг у тебя получиться оставить после себя что-нибудь хорошее.

Она обрушила на него выхолощенную усмешку. — Что мы оставляем после себя, кроме слов и дел — не доделанных, не досказанных, на завершённых? Пустую одежду, пустые дома, пустое пространство в тех, кто нас знал? Ошибки, что никогда не исправить и надежду, что сгнила и истлела?

— Может ту надежду, что сбылась. Добрые слова. Радостные воспоминания — думаю так.

— И все те улыбки покойников, что бережно хранятся в твоём сердце, согревали тебя теплом, когда я тебя нашла, а? Приятны ли они были на вкус, когда ты голодал? Они хотя бы помогли тебе улыбнуться, когда ты был в отчаянии?

Трясучка чпокнул губами. — Чёрт, ты прямо как луч солнца. Может всё же они дарили мне добро.

— Больше, чем набитый серебром карман?

Он моргал глядя на неё, а потом отвернувшись. — Может и нет, но я считаю, что всё равно лучше буду думать по моему, так как раньше.

— Ха. Доброго тебе счастья, добрый человек. — Она встряхнула головой, как будто в жизни не слыхивала такой глупости. Дайте мне в друзья одних злодеев, писал Вертурио. Их я понимаю. Последнее шустрое щёлканье ножниц, и цирюльник отошёл в сторону, промокнув рукавом вспотевшую бровь. — А мы закончили.

Трясучка уставился в зеркало. — Я выгляжу другим.

— Сир выглядит как стирийский аристократ.

Монза фыркнула, — Полюбому, не слишком похож на северного нищеброда.

— Может и так. — Трясучка выглядел не слишком похожим на счастивого человека. — Мне кажется тот, вон там, выглядит лучше меня. Умнее меня. — Он провёл рукой по коротким тёмным волосам, хмурясь своему отражению. — Всё же не думаю, что доверился бы этой сволочи.

— И под занавес… — Брадобрей наклонился вперёд, держа бутылку цветного хрусталя, и брызнул тонким облачком духов над головой Трясучки. Северянин вскочил как кот на раскалённых углях. — Чё за хуйня? — рявкнул он и сжимая громадные кулаки, оттолкнул цирюльника на другой конец комнаты. Тот, вскрикнув, чуть не упал.

Монза разразилась хохотом. — С виду, может и стирийский вельможа. — Она вытящила пару дополнительных четвертаков и засунула их в распахнутый карман цирюльникова фартука. — Только вот воспитание покамест запаздывает.

Уже темнело, когда они вернулись обратно в ветхий особняк. Монза в натянутом капюшоне и Трясучка, гордо вышагивающий рядом, в своей новой куртке. Холодный дождь лил на разрушенный дворик, на втором этаже горел единственный светильник. Она хмуро посмотрела туда, а затем на Трясучку, левой рукой нашарила рукоятку ножа за поясом сзади. Лучше быть готовой к любому повороту. Наверху скрипящей лестницы обшарпанная дверь была приоткрыта, изливая на доски свет. Она шагнула к двери и токнула её сапогом.

На той стороне пара горящих поленьев в закопчёном камине с трудом согревала комнату. Дружелюбный стоял у дальнего окна, засмотревшись на банк сквозь ставни. Морвеер расстелил на шатком старом столе какие-то листы бумаги, оставляя следы перепачканной чернилами рукой. Дэй сидела, скрестив ноги, на столешнице и чистила кинжалом апельсин. — Определённо, так лучше, — проворчала она, бросив взгляд на Трясучку.

— О, я вынужден согласиться, — заулыбался Морвеер, — Этим утром из дома ушел придурок — грязный, длинноволосый. Чистый, короткостриженый придурок вернулся. Однозначно — магия.

Монза разжала руку на рукояти, пока Трясучка злобно бормотал что-то по северному. — Раз ты не каркаешь себе хвалу, думаю, что работа не выполнена.

— Мофис — наиосторожнейший и защищённейший тип. Днём банк чересур серьёзно охраняется.

— Значит, по дороге в банк.

— Он уезжает в бронированной карете, с дюжиной охранников впридачу. Перехватывать их было бы слишком рискованно.

Трясучка бросил очередное полено в огонь и протянул к нему руки. — У него дома?

— Пфа, — усмехнулся Морвеер. — Мы за ним туда проследовали. Он живёт на острове-крепости в заливе, там где апартаменты лишь немногих городских советников. Народ там неприветливый. Нам не придумать способа проникнуть в дом, даже если мы вычислим, который из них его. Вдобавок, сколько там может быть охранников, слуг, домочадцев? Неизвестно. Я категорически отвергаю построение работы такой сложности на догадках. На что я никогда не полагаюсь, Дэй?

— На случай.

— Правильно. Мне нужна определённость, Муркатто. За этим ты ко мне и пришла. Меня наняли, чтобы определённый человек определённо скончался, а не для кровавой резни, которая поможет мишени ускользнуть воспользовавшись хаосом. Мы сейчас не в Каприле…

— Я знаю где мы, Морвеер. Какой тогда у тебя план?

— Я собрал необходимые данные и устроил веские предпосылки для достижения желаемого эффекта. Мне нужно лишь попасть в банк в ночное время суток.

— И как ты планируешь это сделать?

— Как я планирую это сделать, Дэй?

— Путём неукоснительного применения наблюдений, логики и системного подхода.

Морвеер снова расцвёл своей самодовольной улыбочкой. — Совершенно верно.

Монза глянула в сторону Бенны. Правда Бенна был мёртв, и на его месте стоял Трясучка. Северянин поднял брови, протяжно выдохнул и отвернулся к огню. Дайте мне в друзья только злодеев, писал Вертурио. Но пора бы и провести предел.

Оглавление