Мерзость

Лицо Трясучки почти-что зажило. Слабая розоватая полоса осталась проходить по лбу, через бровь и вдоль по щеке. Скорее всего она спадёт ещё через пару дней. Глаз ещё малость побаливал, но Трясучка держался молодцом и не подавал виду. В постели лежала Монза, в ночной рубашке вокруг талии, повернув к нему исхудавшую спину. Он постоял мгновение, улыбаясь, наблюдая как её рёбра плавно движутся вместе с дыханием, лоскутки тени меж ними сокращались и растягивались. Затем проковылял от зеркала к открытому окну на противоположной стене и высунулся наружу. Снаружи полыхал город, ночь освещали огни пожаров. Всё же странно — он точно не знал, что это за город и для чего здесь он сам. Медленно шевелились мысли. Он сморщился, потирая щёку.

— Больно, — рыкнул он. — Клянусь мёртвыми, больно.

— Ох, неужто болит? — Он резко развернулся, зацепившись за стену. Над ним высился Фенрис Наводящий Ужас, задевая лысой головой потолок, половина его тела в наколках из крошечных буковок, остальное заковано в чёрный металл, лицо скорчилось, напоминая котелок с кипящей овсянкой.

— Ты… ты же, сдох нахуй!

Великан захохотал. — И верно, я же сдох нахуй. — Оказывается в его теле торчал меч — рукоять поверху бедра, острие клинка вылезло из-под руки с другой стороны. Он мотнул толстенным пальцем, тыча на кровь, капающую с рукояти и разлетающуюся по ковру. — Вот, это я понимаю, болит. А ты что, обрезал волосы? Прежде ты мне больше нравился.

Бетод показал на свою разбитую всмятку голову, спутанное месиво крови, мозгов, волос, костей. — Жаткнишешь, вы оба. — Он не мог нормально разговаривать, потому что его рот был вбит внутрь себя. — Вож шшо шакое нашшояшшая боль! — Он в сердцах стукнул Наводящего Ужас. — Пошему ты не мог выигжать, шупой бля полушшёрт?

— Я сплю, — проговорил себе Трясучка, пытаясь ухватиться за эту мысль, но его лицо дёргалось и дёргалось. — Это наверняка сон.

Кто-то пел. — Я… создан… из смерти! — Молот грохнул о гвоздь. — Я — Великий Уравнитель! — Дыщь, дыщь, дыщь, каждый раз вгоняя дрожь страдания в лицо Трясучки. — Я — буря холмов Высокогорья! — Напевал сам себе Девять Смертей, разрубая на части тело брата. Его обнажённый по пояс торс, переплетение жилистых мышц и шрамов, весь вымазан кровью. — Значит ты — хороший человек, а? — Он с усмешкой махнул в сторону Трясучки ножом. — Ёб твою мать, пацан, пора уже становиться твёрже. Ты должен был меня прикончить. А теперь помоги-ка отрезать ему руки, оптимист.

— Мёртвые ведают, я нисколечко не любил эту мразь, но он прав. — Голова трясучкиного брата обращалась к нему со штандарта Бетода, прибитая гвоздями. — Пора становиться твёрже. Пощада и трусость — одно и то же. Как думаешь, сможешь вытащить этот гвоздь?

— Уёбище позорное! — Отец. На безжизненном лице дорожки слёз, трясёт своим кувшином. — Нет, чтобы ты подох, а брат остался жить? Бестолковый хуеплёт! Ты бесполезная, бесхребетная, унылая куча говна!

— Всё это чушь, — огрызнулся Трясучка сквозь стиснутые зубы, присаживаясь у огня на корточки. Всю его голову колотило. — Это просто… просто чушь.

— Что — чушь? — забулькал Тул Дуру, и когда он произносил слова, из взрезанного горла сочилась кровь.

— Всё это. Хари из прошлого, произносящие исполненные смысла речи. По моему пиздец как банально, нет? Получше этой херни вы ничего не смогли придумать?

— Ммм, — сказал Молчун.

Чёрный Доу выглядел малость смущённым. — Не вини нас, паренёк. Ты же спишь, нет? Ты отрезал волосы?

Ищейка пожал плечами. — Буть ты умнее, может тебе бы и сны снились более умные.

Он почувствовал за спиной чью-то хватку, за плечом виднелось искривлённое лицо. Это Девять Смертей был рядом с ним, кровавые волосы не отлипали от головы, изрезанное шрамами лицо обрамляла чернота. — Будь ты умнее, может тебе бы и глаз не выжгли. — И он всадил палец в глазницу Трясучки, давя сильнее и сильнее. Трясучка забился, и скорчился, и заорал, но избежать происходящего не мог. Всё уже было сделано.

Он проснулся, конечно же с криком. Теперь он всегда так просыпался. Вообще-то криком назвать это трудно, его голос износился до глухого крошашегося огрызка, камнями царапавшего ободранную глотку.

Было темно. Боль раздирала его лицо как волк забитую тушу. Он раскидал одеяла, шатаясь, пошёл в никуда. Словно горящее железо прижимали к нему до сих пор. Врезался в стену и упал на колени. Согнулся, сдавливая череп ладонями, как будто они могли помешать голове расколоться.

Он качался из стороны в сторону, напрягая до отказа каждую мышцу. Стенал и стонал, рычал и канючил, пускал слюни и сопли, бормотал и бредил, сошёл с ума, лишился рассудка. Трогал его. Нажимал туда. Теребил трепещущими пальцами бинты.

— Шшшш, — прикосновение руки. Монза шарила по его лицу, убирая назад его волосы. Боль разрубала голову там, где раньше был его глаз, как топор раскалывает полено, а вместе с ней разрубала его сознание, ломала его и выворачивала наизнанку, разбрызгивая ошмётки мыслей, как ошмётки мозгов. — Клянусь мёртвыми… пусть перестанет… нахер, нахер. — Он схватил её за руку и она поперхнувшись, поморщилась. Ему было всё равно. — Убей меня! Убей. Но только пусть перестанет. — Он даже не осознавал, на каком языке говорит. — Убей меня. Клянусь… — Он рыдал, слёзы жалили глаз. Тот который ещё у него оставался. Она отняла руку и он снова качался, раскачивался, боль проходила сквозь его лицо, как пила сквозь деревянную колоду. Он же пытался быть хорошим человеком, неужто нет?

— Я пытался, блядь, сука, пытался. Пусть перестанет… прошу, прошу, прошу, прошу….

— Вот. — Он схватил чубук трубки и присосался к ней, жадно, словно к бутылке пьяница. Он едва ли замечал, как щипет дым, просто тянул в себя воздух, пока не заполнились лёгкие, и всё это время она держала его, крепко обнимая руками, качала его вперёд-назад. Теперь во тьме появилось множество красок. Сверкающие лужицы. Взамен раскалённого нажима, боль отступила на шаг. Дыхание смягчилось и стало хныканьем, измотанное тело сводила ломота.

Она помогла ему подняться, поставила на ноги, трубка со стуком выпала из его кривых рук. Покачивалось открытое окно, картина иного мира. Может быть ада, с красными и жёлтыми проблесками огня, длинными мазками прочерчивающими тьму. Кровать подступила вплотную и поглотила его, засосала в себя. Его лицо по прежнему билось, стреляло тупыми мучительными ударами. Он всё тужился вспомнить от чего.

— Мёртвыми… — прошептал он, по другой щеке бежали слёзы. — Мой глаз. Мне выжгли глаз.

— Шшшш, — прошептала она, нежно поглаживая здоровую сторону его лица. — Потише, Коль. Тише.

Ночь потянулась к нему, обернулась вокруг него. Прежде чем тьма забрала его, он неуклюже погрузил свои пальцы в её волосы и притянул её лицо к своему, так близко, что можно дотронуться губами до бинтов.

— Такой была бы ты, — шепнул он ей. — Была бы ты.

Оглавление