Се круговерть…

Секира Трясучки снова бухнула по трубкам. Он не знал, за каким лядом они здесь нужны, но звон от них — охереть. Монза всё-таки успела увернуться снова, покачивая мечом, не сводя с него прищуренных глаз. Наверное ему надо было просто рубануть её по затылку, и положить всему конец. Но ему хотелось, чтоб она знала кто это сделал и почему. Жаждалось, чтоб знала.

— Ты не обязан такое творить, — выпалила она ему. — Ты всё ещё можешь уйти.

— Я думал — мёртвые могут прощать, — заявил он, по кругу срезая ей пространство.

— Я даю тебе шанс, Трясучка. Вернись на Север, никто за тобой не погонится.

— Ебать, полный вперёд, пусть попробуют. Правда я чутка задержусь. Человек ведь должен быть с кем-то, да? У меня всё ещё осталась гордость.

— Срать я хотела на твою гордость! Ты бы торговал своей жопой на талинских переулках, если б не я! — Скоре всего правда. — Ты знал на что шёл. Ты сам взял мои деньги. — Тоже правда. — Я не давала обещаний, и ничего не нарушила! — Всё правильно. — Эта сука Эйдер не даст тебе ни монетки!

На это было трудно возразить. Ладно, уже слишком поздно откатываться назад. Вдобавок, топор в голове — последнее слово в любом споре. — Увидим.

Трясучка направился в её сторону, протаривая путь щитом. — Но дело не в деньгах. Дело в… возмездии. Думал, ты поймёшь.

— Срать я хотела на твоё возмездие! — Она схватила табурет и из-под руки запустила в него. Он подставил щит и отбил его, отбрысавая вниз через край, но она стремительно ринулась следом. Он сумел поймать её меч черенком секиры, лезвие проскребло вниз и задержалось лишь на гвоздях в древесине. Она навалилась вплотную, почти что прижалась к ниму, рыча, острие меча кружило под его здоровым глазом.

Она плюнула ему в лицо, заставив дёрнуться, выбросила локоть и попала под подбородок, запрокидывая назад его голову. Отвела назад меч для рубящего замаха, но он хлестнул первым. Она увернулась, секира рубанула перила и выломала из них громадную палку. Он, изгибаясь, вывернулся в сторону, зная, что её меч на подходе. При ударе ощутил, как сталь скользнула по рубашке и провела по животу горячую полоску боли.

Она качнулась к нему, потеряв равновесие. Он сместил вес, заклокотал и призвав всю свою силу, при поддержке всей своей ярости, наотмашь ударил щитом. Тот плашмя врезался ей прямо в лицо, почти что отрывая ей голову. Бросил её на трубки, там глухо бряцнуло и загудело, затылок оставил здоровенную вмятину. Она отлетела и плюхнулась спиной на половицы, меч загремел из руки.

Некоторе время он смотрел на неё, кровь грохотала под черепом, пот щекотал изрезанное лицо. На её шее подрагивал мускул. Совсем не толстая шея. Он мог бы сделать шаг и срубить ей голову, легко, будто расколоть полено. При этой мысли пальцы беспокойно заелозили вокруг топорища. Она выкашляла кровь, простонала, потрясла головой. С остекленевшими глазами начала перекатываться, подтаскивая себя на четвереньки. Одурманенно потянулась к рукояти меча.

— Нет, нет, нет. — Он шагнул вплотную и пнул его в угол.

Она вздрогнула, отвернулась от него и медленно поползла за клинком, тяжело дыша, кровь из носа пятнышками шлёпала по деревянному полу. Он двинулся следом, возвышаясь над ней, разговривая. Как странно. Девять Смертей однажды сказал ему: собираешься убить — убивай, не трещи об этом — и он старался всё время придерживаться данного совета. Он мог убить её, легко, будто раздавить жука, но бездействовал. Он сам не знал, то ли заговорил чтобы растянуть тот самый миг, то ли чтобы отдалить его. Так или иначе, всё-таки он разговаривал.

— Давай не притворяться, что ты во всём этом — потерпевшая! Ты перебила пол-Стирии чтобы вышло по твоему! Ты коварная, лживая, безжалостная, ядовитая, вероломная, ебавшая брата пизда! А то нет! Я совершаю правильный поступок. Дело лишь в том — как на всё посмотреть. Я не чудовище. Пускай мои причины и не самые достойные. Ведь у всех есть свои причины. Всё-таки без тебя мир станет лучше. — Хотелось бы, чтоб его голос не сбивался на хрип, потому что он выкладывал истинный факт. — Я совершаю верный поступок! — Факт, и он желал, чтобы она его признала. Она задолжала ему это признание. — Без тебя будет лучше! — Он склонился над ней, оскалился, услышал сбоку тяжёлый топот, повернулся…

Дружелюбный на полном ходу протаранил и сбил его с ног. Трясучка рыкнул, обхватил его спину рукой со щитом, но лучшее чего сумел добиться — утянуть заключенного с собой. Под треск реек они проломились сквозь перила и вывалились в пустоту.

В поле зрения показался Никомо Коска, срывая шляпу и театрально запуская ею через всю комнату, где она предположительно разминулась с уготованным ей крюком, поскольку Морвеер заметил, как она свалилась на пол, неподалёку от двери в нужник, за которой он прятался. Его рот скривила торжествующая в зловонной тьме усмешка. Старый наёмник держал в руке железную фляжку. Ту самую, которую Морвеер швырнул в Коску грубым оскорблением в Сипани. Старый презренный бухарь должно

быть впоследствии вернулся и подобрал её, надеясь вылизать до последней захудалой капельки грога. Какой же брехнёй сейчас

казалось его обещание больше не пить! Непосильной для его способности переломить самого себя. От ведущего мирового

специалиста по пустому ухарству Морвеер само собой ожидал малость большего, но почти достойный жалости уровень

падения Коски поразил даже его.

Его ушей достиг звук открываемого буфета. — Надо бы снова её наполнить. — Голос Коски, хоть его самого и не видно. Цокнул металл.

Морвеер мог наблюдать лишь ласкоподобную внешность его собутыльника. — Как ты пьёшь эту ссанину?

— Что-то же я должен пить? Его мне посоветовал старый приятель, ныне, увы, покойный.

— У тебя есть хоть какой-нибудь ещё живой старый приятель?

— Только ты, Виктус. Только ты.

Звон стекла и Коска развязно прошёлся через узкую полоску, до которой уменьшилась видимость Морвеера, в одной руке

фляга, в другой стакан с бутылкой. То был своеобразный лиловый сосуд, который Морвеер ясно помнил как отравил несколько

минут назад. Похоже он сконструировал очередную иронию судьбы. Коска сам окажется виноват в своём крахе, как столь

часто бывало с ним прежде. Но на этот раз, как подобает, окончательно. Он услышал шелестящий перестук перемешиваемых

карт.

— Скинемся по пятёрке серебрянников? — Долетел голос Коски. — Или на кон поставим нашу честь? — Оба мужлана взорвались хохотом. — Давай по десятке.

— Значит по десять. — Перемешивание продолжилось. — Да уж, вот это я понимаю — культурно. Ничего кроме карт, пока другие воюют, да? Как в старые времена.

— За исключением Эндике, Сезарии и Сазайна.

— Кроме них, — согласился Коска. — Ну что. Ты раздаёшь или я?

Дружелюбный зарычал, высвобождаясь от обломков. Трясучка был в паре шагов, на другой стороне кучи сломанного ценного

дерева и слоновой кости, погнутой меди и спутанной проволоки, что составляло останки клавесина герцога Орсо. Северянин

перекатился на колени, всё ещё со щитом в руке, всё ещё сжимая топор в другой, кровь бежала по скуле от пореза как раз над

мерцающим металлическим глазом.

— Ты, счетоводное хуйло! Я хотел сказать, что моя распря не с тобой. Но теперь она с тобой.

Они медленно поднимались, следя друг за другом. Дружелюбный вынул из ножен кинжал, из куртки — тесак, потёртая рукоять знакомой гладью легла на ладонь. Теперь он мог забыть обо всём хаосе в садах, обо всём безумии во дворце. Мужчина против мужчины, один на один, как положено и привычно по Безопасности. Один да один. Чистейшая арифметика, о которой он только мог просить.

— Погнали, — сказал Дружелюбный, и усмехнулся.

— Погнали, — прошипел сквозь стиснутые зубы Трясучка.

Один из наёмников, тех, что разносили комнату вдребезги сделал полшага им навстречу. — Какого чёрта вы…

Трясучка одним махом перепрыгнул обломки, секира засияла дугой. Дружелюбный припал вправо, пригибаясь под ней,

дуновением от неё вздёрнуло его волосы. Его тесак зацепил край трясучкиного щита, уголок клинка проскрежетал и впился

северянину в плечо. Тем не менее не достаточно, чтобы вышло большее, чем порез. Трясучка быстро извернулся кругом,

секира, вспыхнув, понеслась. Дружелюбный проскользнул, огибая её, слыша как она врезалась в обломки рядом с ним. Он

пырнул ножом, но северянин уже подставил щит, закрутил его, выдёргивая кинжал из кулака Дружелюбного, со стуком отбрасывая его на гладкий пол. Он рубанул тесаком, но Трясучка прижался вплотную и плечом перехватил локоть Дружелюбного, лезвие хлопнуло по незрячей стороне его лица и оставило под ухом кровавую царапину.

Дружелюбный отступил на полшага, отводя тесак для бокового удара, не давая Трясучке места использовать топор. Тот вместо этого бросился вперёд прикрываясь щитом, принял на него летящий тесак Дружелюбного и отбил к верху, хрипя как бешеный пёс. Дружелюбный двинул его в бок, стараясь как следует провести удар в обход той большой круглой деревяшки, но Трясучка больше весил и уже разогнался. Дружелюбного отбросило в дверь, косяк долбанул его по плечу, щит впечатался в грудь, неумолимо набирая скорость. Его башмаки брыкнулись по полу, затем пол ушел из под ног. Он падал. Затылок ударился о камень, его тряхнуло, подбросило, переворачивая снова и снова. Он сипел и хрипел, вокруг него закружились свет и тьма. Ступеньки. Падение со ступеней, и самое худшее, что он даже не мог их сосчитать.

Он снова зарычал, медленно приподнимаясь с подножия лесницы. Он оказался на длинной кухне, сводчатом подвале, освещённом маленькими окошками на самом верху. Левая нога, правое плечо, затылок — всё пульсировало, щека в крови, разорван рукав и щиплет длинная царапина на предплечье, кровь на штанине, наверное он порезался собственным тесаком, когда падал. Зато все части по прежнему шевелились.

Трясучка стоял наверху пролёта из четырнадцати ступеней, два раза по семь, большим чёрным силуэтом с единственным светящимся глазом. Дружелюбный поманил его.

— Спускайся.

Она продолжала ползти. Это всё, что она могла делать. Подтягивать себя на один шаг за один раз. Смотреть только вперёд, на рукоять меча работы Кальвеса в углу. Ползти, и харкать кровью, и желать, чтобы комната стояла спокойно. Весь долгий путь её спина чесалась, пощипывала, в ожидании когда в неё вонзится Трясучкин топор, принося ей тот позорный конец, который она заслужила.

По крайней мере одноглазое чмо наконец заткнулось.

Рука Монзы сомкнулась вокруг рукояти и она перекатилась, рыча, махая перед собой клинком, как трусиха может махать в ночи факелом. Там никого не было. Только рваная дыра в перилах на краю галереи.

Она вытерла кровоточащий нос рукой в перчатке, медленно становясь на колени. Головокружение проходило, рёв в ушах стих до мерного постукивания, лицо — пульсирующее месиво, казалось распушим вдвое по сравнению с обычным размером. Она пошаркала до разломанных поручней и вгляделась вниз. Трое наёмников, занятых разрушением комнаты всё ещё были там, стояли под галереей, таращившись на разломанный клавесин. Ни следа Трясучки, и заодно ни намёка, что произошло. Но на уме у Монзы было другое.

Орсо.

Она схватилась за ноющую челюсть, подошла к дверям на той стороне и навалившись, распахнула их. Снизу, из мрака коридора донёсся нарастающий шум боя. Она боком ринулась на широкий балкон. Великий купол над ней изображал небо, подсвеченное восходящим солнцем. Семь крылатых женщин потрясали мечами. Грандиознейшая фреска Аропеллы — Судьбы несут земле предначертанное. Под ней изгибались вверх два величественных ряда ступеней, высеченных из мрамора трёх различных цветов. На их верхней площадке стояли двойные двери, на них редкими породами дерева выложены львиные лики. Там, перед теми дверьми, она стояла рядом с Бенной в последний раз, и говорила, что любит его.

Что и говорить, кое-что поменялось.

На круглом мозаичном полу нижнего зала, и на широких мраморных ступенях, и на балконе сверху кипела ожесточённая битва. Люди Тысячи Мечей бились смертным боем со стражниками Орсо. Тех было десятков шесть или чуть больше — бурлящая, размахивающая конечностями масса. Мечи врезались в щиты, палицы вминались в латы, топоры вздымались и падали, копья кололи и пронзали. Воины ревели от ярости, завывали от боли, дрались и умирали, зарубленные на месте. Наёмники обезумели от обещанного грабежа, а защитникам бежать было некуда. Обе стороны выказывали нехватку милосердиия. Пара бойцов в талинской форме стояли на коленях на балконе неподалёку, взводя арбалеты. Только один из них выпрямился чтобы выстрелить — тут же словил стрелу в грудь, упал навзничь, перхая, выпучив от удивления глаза, обрызгивая кровью изящную статуэтку позади себя.

Никогда не сражайся за себя, писал Вертурио, если вместо тебя готов сражаться кто-то другой. Монза осторожно отступила обратно в тень.

Пробка выскочила с тем причмокивающим хлопком, что являлся любимым звуком Коски на всём белом свете. Он перегнулся с бутылкой через стол и нацедил её тягучее содержимое в стакан Виктуса.

— Благодарю, — буркнул тот. — Наверное.

Вежливо говоря, гуркский виноградный самогон приходился по вкусу не каждому. Коска развил в себе к нему, пусть не любовь, но определённо терпимость, пока оборонял Дагоску. Собственно он развил в себе устойчивую терпимость ко всему, содержащему продукты брожения, а гуркский виноградный самогон содержал их дохренища за весьма разумную цену. Сама мысль о том неповторимом омерзительно жгуче-рвотном привкусе наполнила его рот слюнями. Глоток, глоток, глоток.

Он отвинтил колпачёк собственной фляжки, устроился в генерал-капитанском кресле, любовно постукивая по обшарпанной древесине его подлокотника. — Ну?

Худая рожа Виктуса сочилась недоверием, от чего Коске подумалось, что ни один из встреченных им когда-либо людей не обладал более скошенными, бегающими глазами. Они скользнули сперва на свои карты, со своих карт на коскины карты, на деньги между ними, затем обратно на Коску. — Ладно. Удваиваем. — Он бросил несколько монет на середину стола, с тем упоительным дзынь, которым обладает лишь твёрдая валюта. — Вскрывайся, что у тебя, старичок?

— Земля! — Коска самодовольно развернул карты.

Виктус сбросил свою раздачу. — Сволочная земля! У тебя удача демона!

— Зато у тебя его верность. — Коска оскалил зубы, сгребая деньги. — Но не ссы — через время ребята принесут нам горы серебра. Правило Четвертей, то да сё.

— Таким темпом я продую всю свою долю, пока они сюда доберутся.

— Будем надеяться. — Коска пригубил из фляжки и скорчил рожу. Почему-то на вкус оно было ещё кислее обычного. Он поджал губы, втянул воздух через носоглотку, затем протолкнул в себя другой едкий глоток и неплотно закрутил колпачёк обратно. — Так! Страшно срать хочу. — Он придержался рукой за стол и поднялся. — Не мухлюй с колодой пока меня нет, слышишь?

— Я? — Виктус был сама оскорблённая невинность. — Положитесь на меня, генерал.

— Конечно положусь. — Коска начал идти, смотря строго на тёмную щёлку вдоль края двери в сортир, оценивая расстояние, отмечая на внутренней картинке в своём сознании где сидит Виктус. Он покрутил запястьем, ощутил, что метательный нож лёг в подхватившую его руку. — Как уже положился на тебя под Афьери… — Он резко развернулся и застыл. — А.

Виктус откуда-то извлёк маленький самострел, заряженный и с впечатляющей твёрдостью нацеленный Коске в сердце. — Эндике бросился ради тебя под меч? — глумливо усмехнулся он. — Сезария пожертвовал собой? Вспомни, я ж обоих подонков знал как облупленных! Ты меня вообще за, пиздец, дебила тут держишь?

Шенкт запрыгнул в разбитое окно и беззвучно приземлился в зале по ту сторону. Час назад тут бесспорно была грандиозная трапезная, но Тысяча Мечей уже обобрали её от всего, за что можно выручить хотя бы грош. Остались только осколки стекла и посуды, изрезанные полотна в измочаленных рамах и некоторые стеллажи, слишком большие, чтобы их забрать. Три мошки гонялись друг за другом, выписывая математически чёткие узоры над ободранным столом. Возле них ругались двое мужчин, да нервно поглядывал паренёк лет четырнадцати.

— Я сказал тебе, что я, забрал, нахуй, ложки! — рябой мужик орал на другого, в побежалой кирасе. — Но та сука сшибла меня и я их растерял! Хули ты сам ничего не взял?

— Потому что я держал дверь, пока ты всё хапал, злоебучий ты…

Паренёк молча поднал палец и показал на Шенкта. Остальные бросили перебранку, чтобы уставиться на него. — Ты, нахрен, кто? — требовательно спросил ложкокрад.

— Женщина, из-за которой ты потерял свои столовые приборы, — задал вопрос Шенкт. — Муркатто?

— Ты, нахрен, кто такой, я спрашиваю?

— Никто. Просто иду мимо.

— Да ладно? — Он ухмыльнулся своим соратникам, вытаскивая меч. — Ну, эта комната наша, и тут имеется пошлина.

— Пошлина за проход, — просипел тот кто в кирасе, однозначно считая, что говорит запугивающим тоном.

Оба пошли, расходясь, мальчишка неохотно последовал за ними. — Что у тебя для нас есть? — спросил первый.

Когда тот подошёл ближе, Шенкт посмотрел ему в глаза и дал ему шанс. — Ничего, что тебе надо.

— Я сам рассужу, что мне надо. — Его взор пал на кольцо с рубином на среднем пальце Шенкта. — Вот это например.

— Оно не моё, чтобы отдать.

— Значит оно наше, чтобы забрать. — Они сблизились. Тот, с рябой харей подгоняя, ткнул в Шенкта мечом. — Руки за голову, падла, и на колени.

Шенкт помрачнел. — Я не преклоняюсь.

Трое жужжащих мошек замедлились, лениво проплывая, затем зависли почти неподвижно.

Медленно, медленно, хитрая алчная ухмылка ложкокрада обернулась сердитым рыком.

Медленно, медленно, рука потянулась назад, замахиваясь для укола.

Шенкт обошёл его меч, глубоко погрузил в грудь вора ребро ладони и вырвал руку обратно. Вместе с ней вырывая громадный кусок ребра и грудины, что кручёным штопором отправился ввысь и воткнулся в потолок.

Шенкт, не обращая внимания на оружие, схватил другого за кирасу и швырнул его через комнату, голова смялась о дальнюю стену, кровь взметнулась ливнем, под таким давлением, что нарисовала на позолоченных обоях громаднейшую звезду — от пола до потолка. Мошек сдуло ветром его полёта, уволокло и закружило в безумном вихре. Раздирающий уши гром взорвавшейся черепной коробки соединился со свистом брызг крови из распоротой груди его товарища, окатившей раскрывшего рот паренька, когда время продолжило свой надлежащий ход.

— Женщина, из-за которой твой друг потерял свои столовые приборы, — Шенкт стряхнул с ладони пару капелек крови. — Муркатто?

Мальчишка тупо кивнул.

— В какую сторону она пошла?

Его глаза сместились на дальнюю дверь.

— Добро. — Шенкту хотелось бы проявить доброту. Но в таком случае мальчишка мог бы побежать и привести ещё людей и возникли бы дальнейшие осложнения. Порой приходится взять одну жизнь, чтобы спасти многих, и когда та пора настаёт, от переживаний сочуствия никому не легче. Один из уроков старого наставника, которые Шенкт не забывал никогда. — Прошу прощения.

По самую костяшку кулака, с резким хрустом, его средний палец провалился пареньку в лоб.

Они сокрушительно пронеслись сквозь кухни. И тот и другой равно, наихудшим образом, старались убить друг друга. Трясучка на такое не рассчитывал, но теперь его кровь уже кипела. На его, блядь, пути был Дружелюбный, а надо чтобы его там не было, вот так всё просто. Его гордость начинала распаляться. Трясучка лучше вооружён, у него есть пространство, у него есть щит. Но Дружелюбный оказался скользким как угорь и терпеливым как зима. Пятился, пригибался, не напирал, не подставлялся. Всё что у него было — один тесак, но Трясучка знал, что им одним тот поубивал изрядно, и не планировал прибавить к списку ещё и своё имя.

Они снова сплелись, Дружелюбный изогнулся, обходя удар секирой и равнулся вплотную, рубя тесаком. Трясучка шагнул под удар, поймал его на щит, затем навалился, лязгнув металлом, отбрасывая Дружелюбного к столу, об который тот запнулся. Трясучка ухмылялся, пока не увидел, что на столе разложены ножи. Дружелюбный схватился за лезвие, занося руку для броска. Трясучка присел за щит, почувствовал толчок, когда нож погрузился в дерево. Он выглянул из-за края и увидел, как на него вращаясь, несётся новый. Тот отскочил от железной кромки и сверкнув, полетел в лицо, оставляя жгучую царапину дволь щеки. Дружелюбный хлёстко бросил очередной нож.

Трясучка не намеревался щемиться и служить тренировочной мишенью. Он, заревев, ринулся вперёд, толкая щит перед собой. Дружелюбный отпрыгнул назад, перекатился через стол. Секира едва не зацепила его, прорубая громадную щель в столешнице и подбрасывая ножи в воздух. Северянин понёсся следом за заключенным, пока тот не восстановил равновесие, колошматя краем щита, неистово размахивая секирой, пылала кожа, разражал пот, глаз дико вспучился, сквозь стиснутые зубы вырывался клёкот. Крошились тарелки, валились сковороды, бились бутылки, летели осколки, лопнул мешок с мукой и кухню окутала режущая глаза пыль.

Трясучка оставил здесь такой след опустошения, которым мог бы гордиться сам Девять Смертей, но сиделец плясал и уворачивался, тыркал и хлестал ножом и тесаком, всегда чуть-чуть за пределами досягаемости. К бешенству Трясучки, всё что он сумел добиться к моменту, когда они исполнили свою страшную пляску по всей длине протяженного помещения, представляло собой кровоточащий порез на собственной руке и покрасневшую отметину на скуле Дружелюбного, куда того зацепило щитом.

Заключенный стоял наготове и в ожидании, взойдя на пару ступенек ведущего отсюда пролёта, по бокам болтались нож и тесак, плоская ряха переливалась от пота, с кожей окровавленной и помятой от дюжины всяких мелких ушибов и порезов, плюс, естественно, падение с балкона и кувырки через ступеньки. Но Трясучка пока не приметил ничего, серьёзно на нём сказавшегося. Он не выглядел настроенным лечь в могилу.

— Давй сюда, шустряк хуев! — Трясучка шипел, руку от взмахов секирой ломило от плеча до пальцев. — Пора тебя кончать.

— Ты давай сюда, — Дружелюбный заворчал в ответ. — Пора кончать тебя.

Трясучка поводил плечами, помотал руками, рукавом утёр кровь со лба, повращал головой то в одну, то в другую сторону. — Ладно… ёб твою мать… уговорил! — И снова бросился вперёд. Его не надо было просить дважды.

Коска недоумённо уставился на собственный нож. — Если я скажу, что просто собирался почистить апельсин, есть маза, что ты мне поверишь?

Виктус усмехнулся, от чего Коске подумалось, что ни один из встреченных им когда-либо людей не лыбился более скошенной, дёрганой улыбкой. — Вряд ли я хоть раз ещё поверю любому твоему слову. Но не ссы. Особо много чего ты уже не скажешь.

— И какого рожна люди, наводящие заряженные арбалеты постоянно упиваются злорадством, вместо чтобы просто выстрелить?

— Упиваться злорадством прикольно. — Виктус потянулся к стакану, не сводя с Коски глупо ухмыляющихся глаз, прицел арбалета твёрд как камень; и закинул самогонку в рот одним глотком. — Йоххх. — Он высунул язык. — Вот зараза, кислая.

— Послаще моей ситуации, — пробормотал Коска. — Полагаю, теперь генерал-капитанское кресло — твоё. — Как жаль. Он едва успел снова привыкнуть в нём восседать.

Виктус фыркнул. — Оно мне нахуй не надо. Те задницы, что в нём сидели, особо добра не нажили, так ведь? Сазайн, ты, семья Муркатто, Верный Карпи и снова ты. Каждый заканчивал мёртвым или почти мёртвым, и всё это время я стоял в тени и обогащался гораздо круче, чем заслуживает скверный негодяй типа меня. — Он снова поморщился. — А, херь какая. А! — Он поднялся с кресла, схватился за край стола, на лбу вздулась толстая жила. — Ты что со мной сделал, пидарюга? — Он покосился в сторону, арбалет внезапно качнулся.

Коска кинулся вперёд. Щёлкнул спуск, тренькнула тетива, болт грохнул в обивку, чуть левее него. Он подкатился за столом с торжествующим уханьем, поднимая нож. — Ха-ха!..

Арбалет Виктуса двинул его по лицу, прямо в глаз. — Гургх! — Взор Коски внезапно озарился сиянием, колени пошли дугой. Он вцепился в стол, тыркая кинжалом в никуда. — Тьфуп. — На его горле сомкнулись руки. Руки покрытые увесистыми перстнями. Розовое лицо Виктуса маячило перед его лицом, брызжа слюной из перекошенного рта.

Сапоги разъехались из под Коски, комната закачалась и опрокинулась, его голова врезалась в стол. И всё вокруг стало тьмой.

Бой под куполом закончен, и сражавшиеся стороны превратили ухоженную ротонду Орсо в полный бардак. Блестящий мозаичный пол и изогнутые ступени над ним усеяны трупами, усыпаны брошенным оружием, испещрены и испачканы, заплёсканы и залиты лужами тёмной крови.

Победили наёмники — если дюжина оставшихся на ногах считалась победой. — Спасите! — истошно вопио один из раненых. — Спасите! — Но у его соратников на уме было другое.

— Давайте быстрее откроем ту хуятину! — Власть в свои руки брал Секко, капрал, которого она встретила на страже лагеря Тысячи Мечей, когда приехала, чтобы узнать, что её уже опередил Коска. Он оттащил мёртвого талинского солдата с хода львиноголовых дверей, и труп вниз по ступеням. — Ты! Неси топор!

Монза нахмурилась. — У Орсо там наверняка есть люди. Лучше подождать подкрепления.

— Ждать? И разбить добычу на всех? — Секко наградил её испепеляющей насмешкой. — Пошла нахуй, Муркатто, ты нами больше не командуешь! Открывай! — Двое начали колошматить топорами, полетели щепки отделки. Остальные выжившие опасно толкались позади них, от жадности затаив дыханье. Похоже двери всё же предназначались поражать гостей, а не сдерживать армии. Они содрогались, ослабевая петли. Ещё несколько ударов и один из топоров прорубился насквозь, выламывая громадный кусок деревяшки. Секко торжествующе ухнул, когда потаранил щель копьём, как рычагом выдёргивая засов из скобы на той стороне. И толчком открыл двери настеж.

Визжа от восторга, как детишки праздничным днём, путаясь друг в друге, пьяные от крови и алчности, наёмники протиснулись и высыпали в светлый зал, где умер Бенна. Монза знала, что не стоило идти за ними. Она знала, что Орсо вообще здесь может не быть, а если и есть — он будет наготове.

Но порой приходится рвать крапиву руками.

Она пробилась в дверь вслед за ними, стараясь не высовываться. Мгновением позже послышался стук арбалетов. Впереди неё упал наёмник, и ей пришлось упасть и спрятаться за ним. Ещё один завалился навзничь, схватившись за заряд в груди. Загрохотали сапоги, заголосили люди, великий чертог с громадными окнами и изображениями исторических победителей закачался вокруг неё, когда она побежала. Она заметила фигуры в полных латных доспехах, отблески сверкающей стали. Ближняя дружина Орсо. Она увидела, как Секко колет копьём одного из них, острие бестолково проскребло по тяжелым латам. Она услышала будто громкий звук затрещины, когда наёмник врезал большой булавой по шлему, а потом он заорал — зарубили уже его самого, рассекли сзади двуручным мечом чуть ли не надвое, вверх ударили струи крови. Ещё один выстрел снял воина на бегу, распластывая его навзничь. Монза присела, уперлась плечом под край мраморного столика и с трудом перевернула его, стоявшая сверху ваза разлетелась по полу на куски. Она скорчилась за столиком, вздрогнула, как арбалетный болт срикошетил от камня и зазвенел прочь.

— Нет! — Донесся чей-то крик. — Нет! Мимо неё промелькнул наёмник, убегая к двери, через которую с не меньшей пылкой страстью только что рвался внутрь. Был свист тетивы и он оступился, с торчащим в спине болтом, пошатнулся ещё на шаг и рухнул, проскользив вперёд лицом вниз. Он попытался поднять себя на ноги, харкая кровью, затем обмяк. Глядя прямо на неё он умер. Вот что бывает, когда жадничаешь. А она сидела здесь, вжимаясь в столик. Своих больше не осталось и более чем вероятно сейчас придёт её черёд.

— Рвать, нахуй, крапиву руками, — выругала она себя.

Дружелюбный попятился на последнюю ступеньку, его башмаки внезапно выбили гулкое эхо, когда позади него открылось большое пространство. Великая круглая палата под куполом с нарисованными семью крылатыми женщинами, со входами из семи высоченных арок. Со стен вниз взирали статуи, рельефные скульптуры, сотни пар глаз следили за тем, как он движется. Должно быть здесь держали оборону, по полу и двум изогнутым лестничным маршам были разбросаны тела. Наёмники Коски и стражники Орсо перемешались вместе. Тепрь они все на одной стороне. Дружелюбному показалось, что он слышит отголоски боя откуда-то сверху, но ему и здесь, внизу, хватало сражения.

Из арки выступил Трясучка. Его волосы с одной стороны потемнели от крови, прилипли к черепу, щербатое лицо исполосовано красным. Его покрывали порезы и ссадины, правый рукав совсем разорван, по руке стекала кровь. Но Дружелюбный был не в силах нанести последний удар. Северянина по прежнему наготове, в руке зажата секира, шит крест накрест расчертили выбоины. Он кивнул, медленно обводя палату единственным глазом.

— Полно трупов, — прошептал он.

— Сорок девять, — пояснил Дружелюбный. — Семь раз по семь.

— Зашибись. Добавим тебя — будет ровно пятьдесят.

Он бросился вперёд, вроде замахиваясь высоко, а затем крутанул секирой в великом подрубающем ноги ударе снизу. Дружелюбный перепрыгнул, тесак опускался навстречу голове северянина. Трясучка в последний миг дёрнул щитом и клинок звонко грохнул о его окованную шишку, отдача до плеча протрясла Дружелюбному руку. Проносясь мимо он пырнул Трясучку ножом, руке помешала рукоять секиры, возвращающейся на противовзмахе, но всё равно получилось нанасти длинный порез вниз по рёбрам северянина. Дружелюбный крутанулся, поднимая теска завершить начатое, получил от Трясучки локтём по горлу, прежде чем смог его опустить, отступил назад, едва не споткнувшись о труп.

Они снова стояли лицом к лицу, Трясучка согнывшись, оскалив зубы, прижимая руку к раненому боку. Дружелюбный кашляя, пытаясь сразу одновременно восстановить дыхание и равновесие.

— По новой? — прошептал Трясучка.

— Ещё, — прокаркал Дружелюбный.

Они опять сошлись, их прерывистое дыхание, скрипящие башмаки, рычанье и хрип, скрежет железа по железу, звон железа по камню, отражалось эхом от мраморных стен и раскрашенного потолка, словно люди сражались насмерть повсюду вокруг них. Они секли, рубили, кололи, били ногами, тыкали друг в друга перескакивая через тела, спотыкаясь на оружии, скользя и скрипя сапогами в чёрной крови на гладком камне.

Дружелюбный одёрнулся от неловкого взмаха секирой, что поразил стену и высек крутящуюся в воздухе мраморную крошку, обнаружив, что пятится вверх по ступеням. Теперь они оба уставали, замедливались. Так долго человек способен лишь драться, потеть, да истекать кровью. Трясучка надвигался за ним, тяжело дыша, выставив вперёд щит.

Пятиться назад по ступенькам не лучшая мысль, даже если они не завалены телами. Дружелюбный так сосредоточенно следил за Трясучкой, что поставил башмак на ладонь трупа, подвернув щиколотку. Трясучка заметил это, коля секирой. Дружелюбный никак не смог бы убрать ногу вовремя, и лезвие рассекло глубокий надрез вдоль икры, почти что подтащив его за собой. Трясучка зарычал, высоко занося секиру. Дружелюбный качнулся вперёд, ножом полоснул трясучкино предплечье, нанося чёрно-красную рану. Хлынула кровь. Северянин хрюкнул, выронил секиру, тяжелое оружие загремело рядом с ними. Дружелюбный рубанул его тесаком в череп, но Трясучка подставил щит, оба запутались, лезвие лишь скользнуло по трясучкиной коже, в ране запузырилась кровь, окрашивая их обоих. Северянин окровавленной ладонью сгрёб плечо Дружелюбного, подтягивая его ближе, здоровый глаз пучила нездоровая ярость, стальной глаз усеян красными блёстками, губы скривились в безумном урчании, когда тот обрушил назад его голову.

Дружелюбный вогнал нож в ляжку Трясучки, чувствуя, что металл вошёл по рукоять. Трясучка издал звук, одновременно напоминающий визг, боль и бешенство. Его лоб врезался в зубы Дружелюбного с болезненным хрустом. Зал перекувырнулся, ступени ударили Дружелюбного в спину, голова с треском стукнулась о мрамор. Он увидел, как над ним навис Трясучка, подумал, что неплохо бы ударить вверх тесаком. Прежде чем он сумел так и сделать, Трясучка ударил вниз щитом, окованная кромка лязгнула о камень. Дружелюбный почувствовал, как сломались две кости в предплечье, из онемевших пальцев вывалился тесак и загремел вниз по ступеням.

Трясучка наклонился ниже, разбрызгивая капельки красной жидкости со своих стиснутых зубов с каждым полустоном-полувздохом, ладонь сомкнулась на рукояти секиры. Дружелюбный наблюдал за его движениями, чувствуя не более чем слабое любопытство. Сейчас всё стало ярким и расплывчатым. Он заметил шрам на толстом запястье северянина, в форме цифры семь. Семёрка была хорошим числом, как и тогда, в первый день их встречи. Как и всегда до этого.

— Простите. — Трясучка на мгновение замер, его глаз скользнул вбок. Он начал оборачиваться, следом занося секиру. Позади стоял человек, стройный человек с бледно-пепельными волосами. Трудно сказать, что случилось. Секира исчезла, щит Трясучки распался на град летящих деревянных щепок, его самого сшибло с ног и швырнуло через всю палату. Булькнув, он ударился о дальнюю стену, отскочил и сполз по противоположному ряду ступеней, перевернувшись один, два, три раза, и неподвижно затих у подножия.

— Три раза, — булькнул Дружелюбный сквозь рассечённые губы.

— Лежи, — сказал бледный человек, обходя его и отправляясь вверх по ступенькам. Послушаться было вовсе не сложно. Других планов у Дружелюбного и не было. Он только выплюнул обломок зуба из одеревенелого рта, и всё. Он лежал, медленно моргая, всматриваясь вверх, на крылатых женщин на потолке.

Семеро их было, с семью мечами.

Целый веер эмоций пронёсся над Морвеером за прошедшие считанные мгновения. Наслажденье триумфа, когда он увидел, что Коска пьёт из фляжки и в полном неведении обрекает себя на гибель. Ужас и бесцельные поиски укрытия, когда старый наёмник объявил о намерении посетить нужник. Ошарашенность, когда затем он увидел, как Виктус достал из-под стола взведённый арбалет и наставил его Коске в спину. Снова триумф, когда Виктус принял собственную фатальную дозу самогона. Наконец ему пришлось зажать рот рукой, чтобы унять восторг, когда отравленный Коска нелепо бросился на отравленного соперника и двое сцепились, упали на пол и затихли в последнем объятии.

Определённо, ирония на иронии сидит, и иронией погоняет. Они так истово стремились убить друг друга, не подозревая, что Морвеер уже сделал всю работу за них.

С той же улыбкой на лице он извлёк заряженную иглу из потайного кармашка в складках его стёганой наёмничей куртки. Всегда первым делом убедись. В случае, если в каком-то из двух старых кровожадных наёмников ещё теплятся остатки жизни, легчайший укол этой сверкающей металлической колючкой с его собственным Препаратом Номер Двенадцать надёжно их ликвидирует, всему миру на радость. Морвеер тихонько приоткрыл дверь сортира, лишь еле-еле скрипнув, и на цыпочках прокрался в комнату.

Столик опрокинули набок, повсюду рассыпав монеты и карты. Коска лежал подле него на спине, левая рука неподвижно свисала. Тут же была его фляжка. Его обвивал Виктус, крохотный арбалетик по прежнему зажат в ладони, зажим на его конце помечен алым пятнышком крови. Морвеер преклонил колени перед умершими, подцепил свободной рукой тело Виктуса и, кряхтя от усилий, скатил его в сторону.

Глаза Коски были закрыты, рот открыт, кровь от раны на лбу прочертила дорожку по щеке. Восково бледная кожа, с безошибочно узнаваемым блеском смерти.

— Человек способен измениться? — глумился Морвеер. — Так много слов!

К его жутчайшему потрясению, Коска внезапно распахнул глаза.

К его ещё более жутчайшему потрясению, неописуемо страшная боль пронзила его живот. Он, судорожно содрогаясь, вдохнул глубоко, как только мог и испустил неземной вой. Посмотрев вниз он осознал, что старый наёмник всадил нож ему в пах. Морвеер снова глотнул воздух. В отчаянии занёс руку.

Был негромкий отзвук шлепка, когда Коска схватил его запястье и резко вывернул вбок, от чего игла вонзилась в шею Морвеера. Наступила многозначительная пауза. Они оставались неподвижны, живая скльптура, нож всё ещё в паху Морвеера, игла в его шее, сжатая его рукой, сжатой рукой Коски. Коска мрачно поднял глаза. Морвеер уставился вниз. Его глаза напряглись. Его тело задрожало. Он не произнёс ни слова. О чём тут говорить? Последствия сокрушительно очевидны. Самый сильнодействующий яд из всех известных ему, стремительно несло от шеи в мозг, обволакивая окоченением его конечности.

— Отравил виноградную бормотуху, да? — просипел Коска.

— Па, — булькнул Морвеер, уже неспособный складывать слова.

— Ты, что, забыл, что я пообещал тебе больше не пить? — Старый наёмник отпустил нож, пошарил по полу окровавленной рукой, нащупал фляжку, выверенным движением открутил колпачок и перевернул её. На пол выплеснулась белая жидкость. — Козье молоко. Слыхал, оно помогает пищеварению. Крепчайшая штука, что я брал в рот после Сипани, но едва ли я мог позволить знать об этом каждому. У меня здесь проверенная репутация, которую надо поддерживать. Отсюда все те бутылки.

Коска спихнул с себя Морвеера. Сила мгновенно покинула руки и он оказался неспособен сопротивляться. Руки схлопнулись поперёк трупа Виктуса. Он уже едва ли чувствовал свою шею. Агония в паху угасла до тупого подёргивания. Коска опустил на него взгляд.

— Разве я не обещал тебе прекратить? Да за какого ж нелюдя ты меня принимал, раз решил, что я нарушу своё слово?

У Морвеера не осталось дыхания говорить, тем более кричать. Так или иначе боль стихала. Он представил, далко не в первый раз, как могла бы обернуться его жизнь, если бы он не отравил свою мать, и не обрёк себя на сиротский приют. Его взор затуманивался, расплывался, проступала тьма.

— Надо тебя поблагодарить. Видишь, Морвеер, человек способен измениться, был бы правильный стимул. А твои издёвки как раз стали нужными мне шпорами.

Убит своим собственным веществом. Точно также, как закончили свои жизни многие великие специалисты-практики его ремесла. Вдобавок, на самом закате карьеры. Наверняка здесь скрывалась ирония, вот тут, где-то здесь…

— Знаешь, что во всём этом самое прекрасное? — Голос Коски колоколом бил в его уши, усмешка Коски проплывала где-то наверху. — Теперь я снова начинаю пить.

Один из наемников причитал, пускал пузыри, умолял не убивать его. Монза сидела прислонившись к холодной мраморной столешнице и слушала его, тяжело дыша, обильно потея, изнемогая под весом Кальвеса. Он был бы чуть более, чем бесполезен против тяжелой брони дружинников Орсо, даже если бы она размечталась одолеть их всех скопом. Она услышала влажный хлюп вошедшего в плоть клинка и мольбы оборвались долгим воплем и коротким клёкотом. В натуре, не тот звук, что вселяет уверенность.

Она выглянула за край столика. Насчитала семерых стражей — одного, выдёргивающего копьё из груди наёмника, двух поворачивающих к ней с тяжелыми мечами наголо, и ещё одного, расшатывающего топор из расколотого черепа Секко. Трое на коленях взводили арбалеты. Позади них стоял большой круглый стол на котором оказалась развёрнута карта Стирии. На карте лежала корона, искрящийся золотой обруч с торчащими, инкрустированными драгоценными камнями дубовыми листьями, не так и отлична от той, что убила Рогонта и его мечту об объединённой Стирии. Подле короны, одетый в чёрное, с чугунного цвета чёрными волосами и как обычно безукоризненно ухоженной бородой, стоял великий герцог Орсо.

Он увидел её, и она его увидела, и вскипела злость, горячо и привычно. Один из стражников вставил в арбалет заряд и навёл на неё. Она почти уже нырнула обратно за мраморную глыбу столика, когда Орсо протянул руку.

— Стой! Подождите. — Тот самый голос, которого она ни разу не ослушалась за восемь тяжелейших лет.

— Это ты, Монцкарро?

— Вот падла, угадал! — огрызнулась она. — Скоро сдохнешь, уёбище, готовься! — Хотя, судя по обстановке, она наверное будет первой.

— Давно готов, — мягко отозвался он. — Ты уже наверняка заметила. Поздравляю! Благодаря тебе разрушены все мои надежды.

— Не благодари! — крикнула она. — Я всё делала ради Бенны!

— Арио умер.

— Ха! — пролаяла она в ответ. — А ты чё думал, раз я пырнула безмозглую пизду в шею и выбросила его в окно! — Судорожная рябь проползла по скуле Орсо.

— Но к чему заострять внимание на нём? Были и Гобба, и Мофис, и Ганмарк, и Верный — я перерезала всё стадо! Каждого, кто был в этой комнате, когда ты убивал моего брата!

— А Фоскар? Я ни слова не слышал о нём, после поражения на бродах.

— Может больше не прислушиваться! — Произнесено с ликованьем, которое она наврядли ощущала. — Готов. Башкой об пол в деревенском доме!

Весь гнев сошёл с лица Орсо и оно вяло и страшно обвисло. — Должно быть ты счастлива.

— Мне нихуя не грустно, вот что я скажу!

— Великая герцогиня Монцкарро Талинская. — Орсо неспешно щёлкнул пальцами, резкий звук отразился от высокого свода. — Поздравляю с победой. В конце концов ты добилась, чего хотела!

— Что я хотела? — На мгновение она не могла поверить в то, что слышит. — Думаешь, я этого хотела? После всех битв, где я за тебя сражалась? После всех моих побед для тебя? — Она едва не визжала, плюясь от ярости. Она зубами сорвала перчатку и потрясла перед ним раздавленной рукой. — Я, блядь, этого хотела? Какой повод мы тебе дали, что ты нас предал? Мы тебе служили верой и правдой! Всегда!

— Верой и правдой? — Орсо сам неверяще поперхнулся. — Бахвалься своей победой, раз так надо, но не бахвалься передо мной своей невинностью! Мы оба лучше знаем!

Все три арбалета уже заряжены и наведены. — Мы верно тебе служили! — возопила она снова, надрывным голосом.

— Ты отрицаешь? То, что Бенна выискивал оппозиционеров, революционеров, изменников среди моих неблагодарных подданных? То, что предлагал им оружие? То, что обещал, что ты поведёшь их к славе? Займёшь моё место? Сместишь меня! Ты думала я об этом не узнаю? Ты думала я буду стоять и хлопать ушами?

— Что за… Пиздишь, сука!

— Ты всё ещё отрицаешь? Я и сам не мог поверить, когда мне рассказали! Моя Монза? Кто была мне дороже собственных детей? Моя Монза предала меня? Я видел собственными глазами! Своими собственными глазами! — Эхо его голоса медленно угасло, и погрузило зал в почти полную тишину. Лишь нежное побрякивание доспехов, тех четверых, что потихоньку приближались к ней. Она же только таращила глаза. В неё медленно закрадывалось осознание.

У нас мог бы быть свой собственный город, говорил Бенна. Ты могла бы быть герцогиней Монцкарро… каковской то-там. Талинской, не договорил он. Мы заслуживаем, чтобы нас помнили. Он задумал всё сам, один, и не оставил ей выбора. Прямо как тогда, когда он предал Коску. Так будет лучше. Прямо как тогда, когда он забрал золото Хермона. Оно наше.

Он всегда был тем, кто строит обширные планы.

— Бенна, — заскулила она. — Ты придурок.

— Ты не знала, — тихо произнёс Орсо. — Ты не знала и теперь всё стало ясно. Твой брат обрёк себя на смерть, и нас обоих вместе с собой, и вдобавок половину Стирии. — У него вырвался печальный смешок. — Как только я посчитаю, что знаю всё, жизнь всегда найдёт способ меня огорошить. Ты опоздал, Шенкт. — Его глаза переметнулись в сторону. — Убей её.

Тень пала на Монзу и она, покачнувшись, обернулась. Пока они разговаривали, подошёл человек, его мягкие рабочие ботинки не издавали ни малейшего звука. Он уже стоял над ней, так близко, что можно дотронуться. И протягивал руку. На ладони лежало кольцо. Кольцо Бенны с рубином.

— По моему это твоё, — сказал он.

Бледное тонкое лицо. Не старое, но в глубоких морщинах. Твёрдые скулы, глаза голодно блестят в посиневших глазницах. Глаза Монзы полезли на лоб, холодный шок узнавания окатил её ледяной водой.

— Убей её, — повысил голос Орсо.

Вновь прибывший улыбнулся, но улыбка, как у оскаленного черепа, не коснулась его глаз.

— Убить её? После всех моих стараний сохранить ей жизнь?

С её лица сошёл цвет. В общем-то она выглядела практически также бледно, как и тогда, когда он в первый раз нашёл её, переломанную, среди отходов на склоне Фонтезармо. Или когда она впервые очнулась, после снятия швов и в ужасе уставилась на своё исполосованное шрамами тело.

— Убить её? — снова спросил он. — После того, как я вынес её с горы? После того, как я срастил её кости и сшил её воедино? После того, как я защитил её от ваших посланцев в Пуранти?

Шенкт повернул ладонь и дал кольцу упасть, и оно отскочило раз, и вращаясь, звенело на полу, рядом с её искорёженной правой рукой. Она не поблагодарила его, но он и не ждал благодарностей. Он совершил всё это не ради её спасибо.

— Убейте обоих! — прокричал Орсо.

Шенкта постоянно поражало, какими коварными могут быть люди по пустякам, но при этом, какую они могут проявлять верность, когда их жизни им уже не принадлежат. Эта последняя горстка стражи до сих пор стояла за Орсо насмерть, несмотря на очевидный закат его дней. Наверное у них просто в голове не укладывалось, что столь могущественный человек, как великий герцог Талинса может умереть подобно любому другому, и столь же легко рассыплется в пыль вся его власть. Наверное для иных людей послушание становится привычкой и отсекает лишние вопросы. А может быть они искренне посвятили себя служению своему хозяину, и избрали быстрый шаг в смерть как часть чего-то великого, заместо похода по долгой, трудной дороге жизни, вкушая её ничтожность.

Что ж, раз так, Шенкт не станет им препятствовать. Медленно, медленно, он вдохнул. Треньканье спущенной арбалетной тетивы впилось ему в уши. Он шагнул в сторону с пути полёта первого болта, позволяя ему проплыть под поднятой рукой. У другого был верный прицел — прямо в горло Муркатто. Он двумя пальцами выхватил заряд из воздуха, и двинувшись через комнату положил его на гладко отполированный стол. Оттуда он снял героический бюст одного из предшественников Орсо — ео деда, предположил Шенкт, того кто сам был наёмником. Он запустил его в ближайшего стрелка, до сих пор недоумённо опускающего оружие. Попал в живот, бюст погрузился глубоко в броню, сложил дружинника пополам в облаке каменного крошева. Тот сорвался с места, вперёд спиной к дальней стене, вытянув руи и ноги. Самострел, вращаясь, улетел куда-то вверх.

Ближайшего к нему воина Шенкт ударил по шлему и вбил его в плечи, из под треснувшего забрала брызнула кровь, из вывернутой руки медленно выпал топор. На следующем была открытая каска, удивлённый вид только-только проступал на лице, когда шенктов кулак вмял его нагрудник так глубоко насквозь, что тот дугой выгнулся на спине. Застонал искорёженный металл. Он прыгнул к столу, мраморный пол при приземлении пошёл трещинами под его ботинками. Ближайший из двух оставшихся лучников медленно поднимал самострел, будто пытался защититься им как щитом. Шенкт расколол его пополам, забилась тетива, срывая с воина шлем и подбрасывая его в потолок. Тело пошатнулось вбок, брызжа кровью, вмялось в стену, корёжа панели обивки. Шенкт взялся за другого лучника и выбросил его в одно из высоких окон, посыпались блестящие осколки, отскакивая, вращаясь, крошась. От шумного звона бьющегося стекла тонко запел воздух. Предпоследний держал поднятый меч, капельки слюны неспешно воспаряли с его искаженных боевым кличем губ. Шенкт поймал его за руку, вверх ногами швырнул через всю комнату в его оставшегося товарища. Они сплелись воедино, клубком измятых доспехов, врезались с стеллажи, вспарывая ряд позолоченных книг, оторванные листы взмыли в воздух, мягко планируя вниз, когда Шенкт выдохнул и время снова пошло своим чередом.

Рухнул, вращаясь, арбалет, подпрыгнул на плитке и загремел в угол. Великий герцог Орсо стоял где стоял, возле круглого стола у той самой карты Стирии, сверкающая корона лежала в её центре. Его челюсть отвисла.

— Я никогда не бросаю недоделанную работу, — сказал Шенкт. — Но я никогда не работал на вас.

Монза поднялась на ноги, уставившись на разбросанные, скомканные, перекрученные тела на дальнем конце чертога. Бумаги планировали вниз как осенние листья, из растерзанного книжного шкафа, вокруг месива окровавленных доспехов. Во все строны от него мраморная стена покрылась стрелами трещин.

Она обошла перевернутый столик. Мимо тел наёмников и стражи. Через труп Секко — его вытекшие мозги поблёскивали в одной из полосок света, очерченных высокими окнами.

Орсо молча смотрел, как она приближается, его великий портрет, гордо провозглашающий победу при Этрее возвышался на десять шагов за его плечом. Маленький человек и раздутый миф о нём.

Похититель костей стоял позади, с руками по локоть вымазанными кровью, наблюдая за ними. Она не понимала, что он сотворил, и как, и зачем. Какая теперь разница. Сапоги скрипели по битому стеклу, по расколотой древесине, порваной бумаге, раскрошенной керамике. Всё везде запачкано чёрными пятнами крови и её подошвы впитывали кровь, и оставляли кровавые отпечатки позади неё. Словно тот кровавый след, что она оставила по всей Стирии, чтобы добраться сюда.

Чтобы стать в том месте, где убили её брата.

Она остановилась, между ней и Орсо длина меча. В ожидании, вряд ли сама понимая чего. Теперь, когда наконец настал час, тот час ради которого она боролась каждой частичкой тела, так много вынесла боли, так много истратила сил и денег, переступила через столько жизней — ей оказалось тяжело сдвинутья с места. Что же настанет потом?

Орсо поднял брови. Он взял со стола корону, с черезмерной осторожностью, подобно тому, как мать берёт в руки новорождённое дитя. — Она предназначалась мне. Она почти что стала моей. Это за неё ты сражалась все эти годы. И ты уберегла её от меня, в самом конце. — Он медленно покрутил её в руках, блеснули самоцветы. — Когда ты строишь свою жизнь опираясь на одну единственную вещь, любя лишь одного человека, мечтая лишь об одной мечте, ты рискуешь вдруг потерять всё сразу. Основой твоей жизни был брат. Основой моей — корона. — Он тяжко взодхнул, сжал губы, затем отбросил золотой обруч и смотрел как он со стуком кружит по карте Стирии. — А теперь взгляни на нас. Оба одинаково несчастны и жалки.

— Не одинаково. — Она подняла истёртый, зазубренный, изношенный клинок меча Кальвеса. Клинок, что она приготовила Бенне. — У меня ещё есть ты.

— А когды ты меня убъёшь, ради чего ты будешь жить? — Его глаза сместились с меча на неё. — Монза, Монза… что ты без меня будешь делать?

— Я что-нибудь придумаю.

Острие с тихим шорохом надсекло его камзол, без сопротивления вошло в его грудь и вышло со спины. Он издал негромкий хрип, расширив глаза, и она вытащила клинок. Мгновение они стояли так, напротив друг друга.

Он недоумённо смотрел на неё. — Я ожидал… большего.

Внезапно он осел, колени стукнулись о гладкий пол, затем упал лицом вперёд и приглушенно ударился скулой о мрамор у её сапог. Тот единственный глаз, что ей было видно медленно сместился в её сторону, и уголок его рта изогнулся в улыбку. Больше он не двигался.

Семь из семи. Дело сделано.

Оглавление