5

На первый урок — физику — Серёжа опоздал. Он понял это, миновав железные ворота школьного двора, как всегда в утренние часы, широко распахнутые. Пятиэтажное здание школы всё в огнях, словно просвеченное насквозь, зловеще молчало. Ночные фиолетовые тени жались к стенам ближайших домов, прятались под заснеженные деревья, в беспорядке толпящиеся вдоль бетонного забора. Занимался серенький зимний рассвет.

Одним духом взлетел Серёжа на высокое, уже основательно вытоптанное крыльцо и замер перед массивной двустворчатой дверью, не решаясь распахнуть. Сквозь стекло в желтоватом рассеянном свете он видел центральную часть вестибюля и завуча Нину Петровну (формой тела она удивительно напоминала гитару, лишённую грифа), стоящую как раз против двери в величественной, почти скульптурной позе: голова чуть откинута назад, руки скрещены на могучей груди, и нога в коричневой, лаково блестящей туфле нетерпеливо постукивает об пол тяжёлым, низко срезанным каблуком.

Нина Петровна была вся — ожидание, вся — готовность к действию. Она возвышалась в центре вестибюля, как символ карающей силы, того единственного, что могло ещё, по мнению завуча, поддержать авторитет учителя, порядок и дисциплину в школе.

Серёжа отпрянул от двери. Мурашки пробежали у него по спине, лишь только представил он, как потянет ручку двери на себя и лицо Нины Петровны — грубое, мужеподобное лицо с тёмными усиками над верхней губой — приблизится, наливаясь чернотой, точно грозовая туча. Разящие молнии вылетят из глаз завуча, кажущихся под стёклами очков чудовищно большими. Громовые раскаты её голоса достигнут ушей каждого учителя и каждого ученика, напоминая об ответственности и дисциплине. «Ну, ты знаешь, когда начинается урок? Так, это ты, слава богу, усвоил за восемь с половиной лет. А теперь взгляни на часы… Только не надо оправдываться, не надо лгать!» И с брезгливостью, двумя пальцами принимая из рук его дневник, кивком головы укажет в сторону своего кабинета.

Но Серёже положительно везло в это утро. Когда он вновь с осторожностью приблизился к двери, вестибюль был пуст. Это казалось невероятным, это противоречило всем правилам, ведь Нина Петровна обычно, отпустив вместе со звонком на урок дежурных, сама простаивала у двери до девяти. Ещё не веря своему счастью, Серёжа скользнул в вестибюль, кошачьими, мягко пружинящими шагами прокрался в раздевалку для младших классов — дверь её всегда оставалась открытой. На вешалках, у входа навалены были ворохи одежды, несколько шапок и пальто валялись на полу. Серёжа разыскал свободное место, повесил пальто, сунул шапку и шарф в рукав.

Теперь оставалось подняться по лестнице на второй этаж и на ходу придумать себе хоть какое-нибудь оправдание.

Прежде чем выйти на лестничную площадку, Серёжа на всякий случай обернулся — взглянуть, не выросла ли ненароком в дверях канцелярии грозная фигура Нины Петровны. Но вестибюль был пустынным и тихим на удивление. Серёжины шаги, хоть и старался он ступать неслышно, гулко разносились в тишине. Школа напоминала враждебный лагерь.

Но удача не оставляла его. Дверь физического кабинета оказалась приоткрытой. В противном случае пришлось бы стучать. А так появилась надежда проскользнуть незамеченным.

Вот только что? он скажет физику, какие слова найдёт для своего оправдания, если тот вдруг увидит и спросит? Харитону Петровичу он не мог городить разную чепуху: о будильнике, который отставал на пятнадцать минут; или о больном зубе; или о классной руководительнице, задержавшей по неотложному делу (Харитон Петрович не станет проверять); или, на крайний случай, о расширяющем зрачки лекарстве, которое закапала глазник, запретив писать и читать до вечера… Физик не такой человек. Ему можно сказать правду или промолчать.

Серёжа, затаив дыхание, потянул ручку двери на себя. Напротив открылась часть белой стены со знакомыми портретами в проёмах между окон. Первым выплыл Резерфорд. Широкополая шляпа сдвинута на лоб, белозубая бесшабашная улыбка рубахи-парня на безупречно красивом лице, аккуратные, треугольничком подстриженные усы — он смахивал на лихого ковбоя из многосерийных вестернов, никак не на учёного. Дальше следовал Дж. Дж. Томпсон, седой усталый джентльмен в котелке. Серёжа выгнул шею так, что хрустнули позвонки, потянулся на цыпочках и увидел наконец деревянную кафедру и Харитона Петровича у доски рядом с Лариской Любавиной.

Пышнотелая Лариска в тесноватой уже кремовой кофточке и синей юбке, поверх которых был надет чёрный форменный фартук, прямо выставляя высокую грудь, сонно щурилась, глядела в сторону сереющего окна. Челюсти её двигались размеренно, неторопливо, она походила на сыто жующую корову. Ленивую томность выражало её круглое, безмятежно спокойное, уверенное лицо.

— Что значит — физика мне не нужна? — обращаясь к ней, говорил глуховато Харитон Петрович. — С таким же успехом ты могла бы сказать: мне не нужен мозг, я не хочу думать. — Морщинистая лысая голова физика едва доставала Лариске до груди. Путаясь в полах синего рабочего халата, Харитон Петрович мелкими шажками отступал назад, к краю кафедры, пытаясь заглянуть Лариске в лицо. — Ведь физика — это знание о строении, о законах того мира, в котором мы живём. Это постоянный поиск первооснов материи, первоэлементов природы. Мир элементарных частиц… Удивительный, загадочный мир, где продолжительность жизни измеряется миллионными долями секунды, И это ведь ещё относительное долголетие. Рождению там неизменно сопутствует смерть, а смерти — рождение. Кипит неостановимая, не прерывающаяся ни на мгновение работа вечно творящей жизни. Невидимый, неуловимый, невероятный мир… Какое касательство к нам с вами он может иметь? Но вот история. Когда Резерфорд зимой тысяча девятьсот одиннадцатого года вошёл в лабораторию, где работал его ученик Ганс Гейгер, со словами: «Теперь я знаю, как выглядит атом!» — никто и помыслить не мог, что начинается новый век, век атома, поставивший на повестку дня вопрос о жизни всего человечества, о судьбах Земли… — Харитон Петрович извлёк из кармана платок и вытер лицо устало. — Садись, Любавина. Надо бы записать тебе пару…

Лариска прошла между столов очень прямо, покачивая бёдрами. Она чувствовала следовавшие за ней взгляды мальчишек и, не поворачивая головы, из-под ресниц косила на тех, кто смотрел на неё. Она улыбалась беспечно, заманчиво, видом своим как бы говоря, что оценки вовсе не интересуют её. У неё есть в жизни что-то несравненно более важное, что делает её нужной, желанной, необходимой. Она спокойна за себя.

Лариска подошла к своему столу и на мгновение спиной, заслонила от Харитона Петровича входную дверь. Вот тут-то Серёжа и решился наконец. Но разве прошмыгнёшь незамеченным? Дверь скрипнула предательски, и сразу же, словно по команде, все головы повернулись в его сторону. Любопытство сменилось ожиданием бесплатного развлечения.

— Горе-елов… — прошелестело по рядам приглушённо, на выдохе.

И звонко, во весь голос кто-то вскрикнул:

— Стой, Горел! Куда-а?

Кто-то вцепился Серёже в полу пиджака, кто-то подставил ножку. Серёжа споткнулся, с грохотом опрокинулся стул. В классе засмеялись.

Харитон Петрович оглянулся на шум. Поскрипывая протезом, тяжело спустился с кафедры. Отдышался, держась за край ближайшего стола, и кивком головы указал на место. От этого сухого кивка и от того ещё, как он посмотрел, сощурившись укоризненно, Серёже стало не по себе.

Харитон Петрович никогда не наказывал, не кричал, не вызывал родителей для разговора, не грозил отвести к директору. Он только смотрел на тебя вот так, с лёгким прищуром, и покачивал слегка головой. «Ну что же, всякое в жизни бывает. А жаль, жаль… Ведь я так надеялся на него», — казалось, говорил он себе в эту минуту, глухо покашливая в кулак, И под взглядом маленького хромого человека с желтоватым, болезненным лицом, так много вынесшего и знающего, каждый, на кого смотрел он так, невольно испытывал странное беспокойство.

— Ну, Костя Зубик, что ты расскажешь нам о параллельном соединении проводников? — сказал Харитон Петрович и двинулся медленно к своему стулу, припадая сильно на правую неживую ногу в скрипучем, похожем на утюг, чёрном ботинке.

Зубик оторвался от схемы, которую, бойко постукивая мелом, вычерчивал на доске. Вытер пальцы о тряпочку, каждый в отдельности, неторопливо, оправил форменный, без единой складочки пиджак, провёл рукой по свежевыглаженным брюкам. Зубик любил отвечать у доски. Хотя и не был зубрилой, книжным «сушёным тараканом» и не просиживал вечера напролёт, до отупения за учебниками. Просто ему нравилось знать. Со стороны казалось: науки даются ему легко и просто, без видимых усилий.

— При параллельном соединении двух проводников с сопротивлениями R1 и R2 … — начал он уверенно.

Харитон Петрович присел на стул. Его почти не стало видно из-за высокой массивной кафедры: одна лысоватая голова на тонкой, в дряблых складках шее, словно лишённая туловища, да узкая подрагивающая рука, которой он что-то быстро писал в журнале успеваемости.

Серёжа давно уже хотел поговорить с Максом. Искал только удобного случая, чтобы рассказать ему историю с сочинением. Верилось — не оставит в беде старый дружище, посоветует что-нибудь, поможет.

— Слушай, Макс, — обратился Серёжа шёпотом к своему соседу.

Но Макс не мог слушать. Максу было не до того. Он только что расстегнул широкую перламутровую заколку, стягивающую сзади хвостом роскошные волосы Лариски Любавиной. Рассыпались освобождённо по округлым Ларискиным плечам чёрные с синеватым отливом кудри. Расставив локти, грудью навалясь на крышку стола, Макс стал неторопливо перебирать, гладить их, большими пальцами лаская Ларискину шею под подбородком. Лариска жмурилась от удовольствия, потягивалась всем телом в истоме, клонила голову назад. По лицу Макса блуждала бессмысленная шалая улыбка.

Серёжа следил оцепенело, неотрывно, как шевелятся в густых Ларискиных волосах длинные тонкие пальцы Макса, похожие на щупальца. Он видел упругую Ларискину щёку с проступиашим слабым румянцем, кончик маленького носа, крапинки туши на нижнем веке, треугольный разрез полураскрытых губ. Его охватило горячечное волнение. Гулко забилось сердце, пересохло во рту. С трудом отвернулся Серёжа, пытаясь понять то, о чём говорил у доски Зубик.

— …Величина, обратная полному сопротивлению участка aB, равна сумме величин, обратных сопротивлениям отдельных проводников…

Зубик отвечал старательно, чётко. Сочный голос его разносился по всему классу. Лицо Харитона Петровича прояснилось. Скоро он отложил ручку и, устремив взгляд в потолок, стал легонько барабанить по голому темени указательным и средним пальцами, что означало минуты полнейшего удовлетворения.

Серёжа поискал глазами Демьяна. Демьян сидел преспокойненько на своём обычном месте за третьим столом рядом с Лёкой Голубчиковым. Но почему же, почему они не встретились там, в подъезде, на узкой, освещённой тускло площадке возле лифта? Может быть, Демьян слишком рано пришёл в школу или совсем не ночевал дома? Серёжа терялся в догадках, исподтишка поглядывая на Демьяна. На уроках он незаметен. Смахивает на обыкновенного «хорошиста» — прилежного, исполнительного, аккуратного, скрывшегося от глаз Харитона Петровича (так, для собственного спокойствия) за широкой спиной Пилюли.

Но вот Демьян повернул голову, и Серёжа увидел его лицо, вытянувшееся в мучительном напряжении, даже кончик языка прикушен. И он понял, как обманчиво первое впечатление. Нет, Демьян всегда и везде останется Демьяном. Наверное, опять выводит округлым уверенным почерком на очередном учебнике Голубчика: «Демьянов В. Г.». Крупно, через всю обложку красным фломастером. Внизу — число, месяц и год, Так расписал он не только сумку, все учебники и тетради своего подневольного соседа, но и на пиджаке ему намахал через спину наискосок: «Демьянов». Как ни старался потом Голубчик смыть, стереть — буквы сохранились. Выделялось отчётливо на синем фоне хозяйское клеймо.

И впервые со страхом подумал Серёжа, вернее, даже не подумал, понял каким-то внутренним тайным чутьём, что Лёка Голубчиков для Демьяна теперь не человек, а вещь, предмет неодушевлённый, как сумка, скажем, или шапка, или кресло глубокое, в котором так покойно смотреть телевизор. И, как с собственной вещью, Демьян может сделать с Лёкой всё, что ему только заблагорассудится.

Почти восемь лет они не обращали на Витю Демьянова ни малейшего внимания. Витя да Витя, таких десятки. Но вот весной прошлого года будто молния прочертила косо школьный небосклон. И в узком пространстве, освещённом её голубоватым дрожащим светом, возник не ведомый никому до тех пор грозный Демьян.

Первым пострадал девятиклассник Казанцев, известный в школе силач, разрядник по тяжёлой атлетике. Пострадал из-за ничтожнейшего пустяка. Пробегая по лестнице вниз на одной из перемен, он случайно толкнул Витю, и Витя больно ударился о перила спиной. Тем бы дело, по-видимому, и кончилось, не крикни Витёк вслед Казанцеву в запальчивости: «Красномордый павиан!» Казанцев, лицо которого действительно было красным от прыщей и шелушилось, подобных слов простить не мог. Он вернулся и под дружный хохот окружающих наградил Витю звонкой оплеухой.

И вот тогда в школе появился плотный, приземистый парень в чёрных перчатках: чуть сплющенный нос, тяжёлый подбородок, маленькие глазки, глядящие жёстко, недвижно из-под козырька кожаной чёрной кепки. После уроков он разыскал Казанцева. Вместе они скрылись за школой. На другой день на занятия Казанцев не явился. Пришёл только через неделю — молчаливый, испуганный, будто даже уменьшившийся ростом. Под левым глазом у него белела круглая нашлёпка.

К Вите Казанцев резко переменился. При встречах первым спешил подать руку, изгибаясь в поясе и хихикая, как паяц. Изменился и Витя. Он сразу стал заметен, выделился из общей массы, словно его вдруг поставили на ходули. И поползли по школьным коридорам упорные слухи о том, что парень, разукрасивший Казанцева, — Витькин старший брат по кличке Маркиз. Только что из тюряги. Понт у него в районе колоссальный. Четырнадцатый, двадцать первый, восемнадцатый и ещё с десяток домов под ним ходят…

— Сформулируй теперь закон Ома для участка цепи и можешь быть свободен, — донёсся до Серёжи глуховатый голос Харитона Петровича.

Зубик запнулся. С первого стола ему что-то зашептал, отчаянно жестикулируя, Фонарёв. Зубик демонстративно отвернулся. Ну, как же, разве мог он унизиться до того, чтобы выезжать на подсказках? Он стоял и молчал теперь уже из принципа.

«Корчит из себя неизвестно кого. Носится со своей принципиальностью», — подумал с непонятным раздражением Серёжа.

— Ну, что же ты, Костя? Это надо знать, как дважды два. Так или не так, я тебя спрашиваю? — проговорил торопливо Харитон Петрович. Правая рука его погрузилась по локоть в бездонный карман халата и после некоторых усилий выудила из глубины старенький, истончённый временем янтарный мундштук. Хранимый ещё со времён войны как память о фронтовых друзьях, мундштук этот был неразлучным, постоянным спутником Харитона Петровича. — Как же ты рассказывал о соединении проводников?

Харитон Петрович сунул пустой мундштук в угол рта, Лицо его страдальчески сморщилось, нервно подёргивалась щека. Больно было смотреть на старого физика в эти минуты. Слишком уж сильно он переживал — будто случилось невероятное и сам забыл вдруг закон Ома.

Но тут прозвенел звонок. И сразу, точно по улью стукнули палкой, разноголосо загудел класс. Не успел Харитон Петрович объявить домашнее задание, а с последних столов уже сорвались самые нетерпеливые, сдвигая стулья, беспорядочно жужжащим роем устремились к дверям, вылетели на этаж, и рокочущий гул голосов покатился по сонному ещё коридору.

Серёжа задержался в кабинете. Не торопясь, запихнул в сумку учебник, тетрадь и, чтобы протянуть время, стал шарить с ящике стола, набитом скомканными бумажками, холодными скользкими яблочными огрызками, засохшими кусочками булок и прочей ерундой, — видно, сачканули вчера дежурные. А сам глаз не спускал с Демьяна.

Демьян с зелёной папкой под мышкой уже дошёл до середины кабинета и тут, заметив, что Харитон Петрович скрылся в дверях лаборантской, развернулся, крикнул привычное:

— Голубчик, отнесёшь! — И папка полетела прямо в руки, услужливо расставленные Голубчиком. Исполнив знакомый ритуал, Демьян встряхнул головой освобождённо, обретая вид привыкшего повелевать, грозного хозяина школьных коридоров. — Эй, амбалистый! — позвал он проходящего мимо кабинета Казанцева. — Постой-ка! — И, уцепившись рукой за ворот пиджака, как за луку седла, ловко вскочил ему на закорки. — Дуй рысью! — приказал, ударяя Казанцева пятками по бокам. — Ну, живей!

Минуту Казанцев стоял на месте, очумело поводя по сторонам глазами, — большеголовый, взлохмаченный, с вздымающейся грудью, — перебирал могучими ногами. Потом вдруг всхрапнул задушенно и зарысил, сотрясая топотом своим коридор, в сторону мальчукового туалета под весёлые крики катящихся следом коротко стриженных, кругленьких, как шары, первачков.

Туалетная дверь хлопала непрерывно, выпуская в коридор шлейфы сизого дыма. В тесной комнатке, стены которой были исписаны и изрисованы ничуть не меньше, чем тело какого-нибудь забубённого уркагана, у подоконника, между железными перегородками, возле писсуаров, словно в подводном царстве, двигались неясные мальчишечьи фигурки.

— У нас что сейчас? Литература? Что задали?

— Поднимаю трубку, а там молчание. Слышно только, как дышит кто-то, сопит… А потом визжать стали, дуры…

— Как это у «Зеппелин», помнишь, самое начало: пам-пам-ба-ба-бам-ба-а-а…

— А он вдруг прыгает в окно и из своей пушки ка-ак…

— Война в романе? Ну, это фигня. В элементе. Народность Кутузова, тупость остальных военачальников; Наполеон и Кутузов на Бородинском поле, дубина народной войны…

Демьян постоял с минуту в дверях, щурясь от дыма, и в сопровождении своей неизменной свиты — Лёки Голубчикова и Пашки-Упыря, переростка-восьмиклассника с лицом, круглым и выпуклым, формой напоминавшим перевёрнутое блюдо, — прошёл к окну.

Лёка Голубчиков с зелёной Демьяновой папкой под мышкой и собственной туго набитой сумкой через плечо, которая при каждом шаге нещадно колотила его по костлявому заду, предупредительно обогнав Демьяна, движением руки смёл с подоконника сидевших там парней. Парни подчинились безропотно. Никто не хотел связываться с Демьяном.

Лишь только Демьян боком вспрыгнул на подоконник, спиной привалился к стеклу, Лека протянул ему пачку «Беломора». Чиркнул спичкой, трубочкой сложив ладони, поднёс огоньку. А Пашка-Упырь, поводя узкими сонными глазами, затеял рассказывать очередной прикол: о том, как недавно ходили в кино.

— Пошли с Лохматым. Ты знаешь, Витёк, это ещё тот духарик. Смех у него балдёжный, кажется, ишак рядом орёт: иэа, иэа-а-а, иэа-а-а-а-а… Вот в самом трагичном месте он и заржал. Соседи оборачиваться стали, вывести грозились, а потом и самих разобрало. Давай гоготать, надрываться…

Серёжа жался в углу у входа. Он не сводил глаз с Демьяна. Ему хотелось сделаться как можно меньше, незаметнее — хотя кому он нужен был сейчас? Один Лёка Голубчиков изредка косился в его сторону с полупрезрительной выжидающей усмешкой.

И Серёжа понял вдруг отчётливо: может и так случиться, что скоро, очень скоро они поменяются с Голубчиком местами. И он вместо Голубчика станет таскать за Демьяном папку и перед уроками, хоронясь от учителей, списывать Демьяну в тетрадь домашние задания на выщербленном подоконнике четвёртого этажа… А если задумано так было Демьяном с самого начала, чтобы сильнее унизить и самому вознестись недосягаемо? Чтобы на веки вечные отпечаталось: «Не забывайся! В любой момент можешь стать Голубчиком. И не пикнешь». А Голубчик, напротив, будет ходить в друзьях. Он усвоил свою роль накрепко. Он не соперник.

И тут — о, чёрт! — Серёже показалось, что левая бровь у Демьяна дрогнула. Демьян подмигнул ему, поманил рукой. Серёжа торопливо отвёл глаза, делая вид, что не заметил ничего. И начал тихонько отступать к двери.

— Куда пятишься, Горел? Ко мне иди! — услышал он тотчас голос Демьяна.

У Серёжи подогнулись колени. «Помнит, всё помнит», — пронеслось в голове.

Чем ближе подходил Серёжа к подоконнику, на котором, картинно избоченясь, сидел Демьян, тем отчётливее замечал, как менялось лицо Демьяна. Серые глаза стали жёсткими, застыли оцепенело, задёргалась часто-часто щека, рот ощерился желтоватыми редкими зубами.

«Конец, — подумал Серёжа, зябко пряча шею в воротник пиджака. — Конец». Спина его изогнулась коромыслом, плечи поднялись. Теперь он видел только, как размеренно, точно маятник, покачивается нога Демьяна в чёрном, давно не чищенном ботинке.

— Ну-ка ты, подожди, — внезапно остановил Серёжу чей-то знакомый голос. «Зубик!»

Серёжа выпрямился и понял, что Демьян смотрит вовсе не на него, а куда-то мимо, в сторону. Серёжа обернулся. И действительно, рядом стоял Зубик, морщась от дыма, помахивал перед лицом рукой. Волосы его были мокрыми и блестели. Видно, он только что у рукомойника укрощал непослушные свои, вечно торчащие в разные стороны рыжие вихры.

— Чего расселся? — сказал Зубик спокойно, глядя Демьяну прямо в лицо. — Убери ногу, проход загородил.

Все, кто был в эту минуту в туалете, сбились в кучу, придвинулись к окну, замирая от любопытства.

Демьян пружинисто, легко спрыгнул с подоконника, большими пальцами с плеч на спину по-ухарски откинул расстёгнутый пиджак.

— Ах, ты вякать ещё, притырок!

И грудью пошёл на Зубика. Он и так-то вида Костиного не переносил, ведь Зубик был из числа тех немногих, кто не только не боялся, но — подумайте! — открыто презирал его, некоронованного короля всей школы и окрестных дворов. А теперь вот в довершение всего Зубик посмел так разговаривать с ним!

Под кожей на скулах у Демьяна напряглись, заходили упруго желваки. Он начал даже заикаться.

— С-с-слушай, Зуб, ты д-довыступаешься! Д-д-до-ждешься, поал? Плохо тебе будет, ой, плохо! Обе…

Но тут Зубик с удивительным хладнокровием и даже с некоторой брезгливостью взял Демьяна двумя пальцами за ворот рубахи и отодвинул в сторону. Потом достал из внутреннего кармана пиджака сложенный квадратиком, чистенький платок и слегка промокнул лицо.

— Оплевал всего… Как верблюд прямо…

Демьян побелел.

— Ну, падаль!

— Это ещё что такое? — в ту же минуту донёсся от двери пронзительный голос их классной руководительницы Клары Викторовны.

Установилась непривычная, поразительная тишина. Каждый замер на месте. Только слышно было, как с шипением упал в унитаз чей-то окурок. И ещё запасливый да предусмотрительный Фонарёв под самым носом у разгневанной Клары ловко забычарил сигарету о стенку и, потянувшись на цыпочках, шустро сунул бычок в выемку над оконной рамой — до другого раза.

— Опять курилку устроили… — Клара Викторовна закашлялась. — Вот заставим ваших родителей красить стены. Это вас в первую очередь касается — Демьянов, Голубчиков, Горелов… Зайдите-ка ко мне после уроков с дневниками. А сейчас — марш все на этаж!

Серёжа выскочил в коридор одним из первых. И только вздохнул облегчённо: «Ну, кажется, пронесло!» — как услышал за спиной у себя негромкое:

— Горел, чтобы завтра сочинение было. А то… сам знаешь.

Оглавление

Обращение к пользователям