Финё

♥

Я нашёл дверь, ведущую из тюрьмы на свободу, и я хочу, чтобы мой рассказ помог и вам отыскать эту дверь.

Вы, конечно, можете спросить: какой ещё свободы ему не хватает? Родился на острове Финё,[1] который называют датской Гран-Канарией, к тому же в доме священника, с дюжиной комнат и садом — огромным, как настоящий парк. Вырос рядом с папой, мамой, старшей сестрой, старшим братом, дедушками, бабушками, прабабушкой и собакой, которые все вместе как будто сошли с рекламы какого-нибудь продукта — недешёвого, но очень полезного для всей семьи.

И хотя моё отражение занимает лишь небольшую часть зеркала — ведь в седьмом классе нашей городской школы острова Финё я предпоследний по росту и не могу похвастаться комплекцией, — но на стадионе многим более взрослым и более серьёзным игрокам не раз оставалось лишь наблюдать, как я пролетаю по полю словно сёрфингист по волнам, а потом чувствовать, как волосы на голове встают дыбом, когда я точно бью правой.

Так что вы имеете все основания спросить, чего ему вообще не хватает, и что же тогда, по его мнению, говорить о других четырнадцатилетних мальчишках, и на такой вопрос есть два ответа.

Во-первых, вы совершенно правы: у меня вроде как есть всё. Но когда отец с матерью исчезли и всё вдруг стало очень непросто и перестало поддаваться какому-либо объяснению, я обнаружил, что, оказывается, кое-что упустил из виду. Я не подумал о том, что, пока ещё было светло, надо было попытаться понять, что пригодится и на что можно будет рассчитывать, если наступит тьма.

Второй ответ посложнее: оглядитесь по сторонам, много ли на свете действительно счастливых людей? Даже если у вашего отца есть «мазерати», а у мамы норковая шуба — а в нашем доме в какой-то момент имелось и то, и другое, — будете ли вы кричать «ура»? И не следует ли в таком случае задаться вопросом: а что может сделать человека свободным?

Тут вы, возможно, скажете: и так не продохнуть от людей, которые спешат тебе объяснить, куда следует идти и как себя следует вести, — и вот, пожалуйста, нашёлся ещё один. В общем-то, вы, конечно, правы, но, с другой стороны, всё не совсем так.

Если бы вы до исчезновения моего отца зашли в церковь города Финё и послушали его проповедь, то вы бы узнали, что Иисус есть истинный путь, и поверьте мне, отец может говорить об этом так складно и непосредственно, словно объясняет вам, как пройти к морю — направо, налево, и все мы вот-вот будем на месте.

Если бы во время службы вы посидели рядом с органом, на котором играет моя мать, и потом поговорили бы с ней, то она бы рассказала вам, что именно музыке принадлежит будущее, а играет и объясняет она так убедительно, что вы немедленно записались бы в класс фортепьяно, а потом отправились бы в магазин и выложили бы за рояль всё, что накопили для вас родители.

А если после службы вы заглянули бы к нам на чашку кофе, особенно когда у нас гостит мой любимый дядя Йонас — охотник, у которого в прихожей стоит чучело медведя из Внешней Монголии, и при этом профсоюзный деятель, — то вы могли бы услышать его монолог, минут на двадцать, в котором он постарался бы убедить вас, что без уверенности в своей физической форме и готовности посвятить жизнь организации рабочего класса не достичь истинного смысла жизни, и говорит он это не только чтобы подразнить моего отца, он сам искренне в это верит.

Если вы спросите моих одноклассников, то они вам расскажут, что настоящая жизнь начинается после девятого класса, когда большинство школьников уезжают с острова, чтобы учиться дальше в гимназии-интернате или в техническом училище в Грено.

И, наконец, можно обратиться совсем к другим людям: если вы спросите пациентов «Большой горы», лечебницы, которая находится к западу от города, — все они без исключения стали наркоманами или алкоголиками ещё до того, как им стукнуло шестнадцать, — если вы попросите их дать честный ответ с глазу на глаз, то они скажут, что, хотя теперь они бесповоротно порвали с прошлым, страшно благодарны за лечение и с нетерпением ждут начала новой жизни, но тем не менее всё это не идёт ни в какое сравнение с долгим, мягким приходом после косяка или укола.

И, честное слово, я уверен, что все эти люди правы, включая и обитателей «Большой горы».

Понял я это благодаря моей старшей сестре Тильте. У Тильте есть одна удивительная способность: она одновременно может быть уверена в правоте окружающих и при этом ни на минуту не сомневаться в том, что она единственная из всех знает, о чём говорит.

Все эти люди, которых я упомянул, с готовностью распахнут перед вами дверь в свою любимую комнату, внутри которой находятся Иисус, или музыка Шуберта, или выпускной экзамен, или девятый класс, или чучело медведя, или постоянная работа, или одобрительный шлепок по заднице, и, несомненно, многие из этих комнат удивительны.

Но пока ты остаёшься в комнате, ты заперт внутри, а пока ты заперт, ты не свободен.

Дверь, которую я постараюсь показать вам, не похожа на другие двери. Она не ведёт в новую комнату. Она даёт возможность выйти из здания.

То, что дверь существует, открыл не я — мне для этого вряд ли хватило бы веры в себя — её обнаружила моя сестра Тильте.

Я при этом присутствовал, и было это два года назад — незадолго до первого исчезновения родителей. Мне было двенадцать лет, а Тильте — четырнадцать, и хотя я помню всё так, как будто это было вчера, но в тот момент я не понимал, что же такое она нашла.

У нас тогда гостила наша прабабушка, она стояла у плиты и готовила суп из пахты.

Когда прабабушка готовит суп из пахты, она ставит две табуретки одну на другую и забирается на них, чтобы дотягиваться до кастрюли и помешивать суп, и всё это потому, что ростом она маленькая и кроме того у неё было шесть смещений позвонков, из-за чего она стала такой горбатой, что если её фотографировать для той семейной рекламы, о которой я говорил, то придётся очень тщательно выбирать ракурс, потому что горб у неё размером с подставку для зонтов.

Но при этом многие из тех, кто знаком с нашей прабабушкой, считают, что если Иисусу суждено вернуться, то он вполне мог бы явиться в образе девяностотрехлетней дамы, ведь про прабабушку определённо можно сказать, что она вселюбящая. То есть запас доброжелательности у неё такой, что его хватает даже на таких выдающихся личностей, как Кай Молестер или Александр Бистер Финкеблод — представитель министерства образования на Финё и одновременно директор нашей городской школы, чтобы любить которого надо быть его матерью, хотя, может быть, и этого недостаточно, потому что однажды я видел, как он встречает свою мать с парома: похоже, что для неё это тоже непосильная задача.

При этом не стоит заблуждаться насчёт нашей прабабушки. Невозможно, родившись в Первую мировую войну, пережив некоторых из своих детей, шесть смещений позвонков и Вторую мировую, дожить до девяноста трёх лет, если внутри тебя нет какого-то стержня. Скажу другими словами: если сравнить прабабушку с автомобилем, то кузов у этого автомобиля уже давным-давно пришёл в негодность. Но двигатель работает так, как будто только что сошёл с заводского конвейера.

Она довольно скупа на слова, она раздаёт их как конфеты, которых осталось совсем немного — а может, так оно и есть, когда тебе девяносто три.

Так что когда она внезапно, не поворачивая головы, говорит: «Я хочу кое-что сказать», — мы замираем.

«Мы» — это мать, отец, мой старший брат Ханс, Тильте, я и наша собака Баскер Третий. Баскер — фокстерьер, получившей своё имя из-за книги «Собака Баскервилей», а Третий — потому что это уже третий фокстерьер в жизни Тильте, которая всегда настаивала на том, чтобы каждый раз, когда собака умирала и мы брали следующую, ей давали то же самое имя, меняя лишь номер. Всякий раз, когда Тильте сообщает людям, которым до сей поры не выпало счастье с нами познакомиться, как зовут нашу собаку, она обязательно добавляет номер. Тут все слегка вздрагивают, возможно, потому, что это напоминает им об умерших до Баскера собаках, и думаю, что именно поэтому Тильте и требовала так называть собак, ведь её всегда интересовала смерть — более, чем кого-либо из нас.

Теперь, когда прабабушка собирается что-то сказать и усаживается в своё инвалидное кресло, Тильте опирается на кухонный стол и поднимает ноги, а прабабушка подъезжает к ней. Тильте всегда любила сидеть у прабабушки на коленях, когда та что-нибудь рассказывала, но прабабушка стала слабее, а Тильте тяжелее, так что теперь они решают проблему таким образом: Тильте подтягивается, а окружающий мир подъезжает под неё — и вот она устраивается на коленях у прабабушки, которая к этому времени стала уже меньше, чем Тильте.

— Мои мать и отец, — говорит прабабушка, — ваши прапрабабушка и прапрадедушка, были не очень молоды, когда поженились, им было уже под сорок. И тем не менее у них было семеро детей. Как раз когда у них родился седьмой, умерли брат матери и его жена, мои дядя и тётя, они заразились одним и тем же гриппом, испанкой, и умерли почти одновременно. Осталось двенадцать детей. Мой отец отправился в Северную Гавань на похороны. После похорон родственники собрались обсудить, как поделить между собой двенадцать детей — так тогда было принято, это было девяносто лет назад, главное было выжить. Дорога от города Финё до Северной Гавани занимала два часа на лошадях, отец вернулся лишь к ночи. Он вошёл в кухню, где у плиты стояла мать, и сказан:

«Я забрал их всех».

Мать посмотрела на него — глаза её светились радостью — и сказала:

«Спасибо, что не сомневался во мне, Андерс».

Когда бабушка закончила свой рассказ, на кухне воцарилась тишина. Не знаю, долго ли длилось молчание, потому что время остановилось — слишком многое надо было переварить, чтобы можно было думать дальше. Все как будто оцепенели. Надо было понять, что происходило в душе отца прабабушки, когда он увидел двенадцать детей на похоронах и не захотел согласиться с тем, что их могут разлучить. И в первую очередь постараться понять его жену. Представьте себе, он приходит домой и говорит: — «Я забрал их всех». Она ни секунды не колебалась, никаких там слёз или истерик оттого, что теперь у них уже не семеро детей — что и так, в общем-то, более чем достаточно, если вспомнить, что нас-то трое, а в доме при этом целых два туалета и ещё один для гостей — так вот, а у них в одночасье оказалось девятнадцать детей!

И вот, когда все мы молчали уже так долго, что даже не помню сколько, но, во всяком случае, немало, Тильте вдруг говорит:

— Я тоже хочу быть такой!

Все мы решили, что поняли её, и в каком-то смысле так оно и было. Она имела в виду, что хочет быть как отец или мать прабабушки, или как они оба, и сможет согласиться на девятнадцать детей, если придётся.

И это правда, это она и хотела сказать. Но одновременно она думала о другом.

Ещё до того, как она произнесла эти слова, во время всеобщего молчания, Тильте обнаружила дверь. Или окончательно убедилась в том, что она существует.

Прежде чем я продолжу свой рассказ, я хочу вас спросить вот о чём: я хочу спросить, можете ли вы вспомнить какие-нибудь минуты в вашей жизни, когда вы были счастливы. Не просто рады. Не просто довольны. А счастливы, полностью, на все сто процентов.

Если вам не удастся вспомнить хотя бы одно такое мгновение, то это не есть хорошо, но тогда тем более важно, чтобы вы задумались над моими словами.

Если вы вспомните хотя бы одно, или, ещё лучше, несколько таких мгновений, то я попрошу вас представить себе их. Это важно. Потому что именно в эти моменты дверь и приоткрывается.

Я расскажу вам о некоторых из моих. Не то чтобы это было что-то особенное. Я рассказываю о них для того, чтобы вам было проще обнаружить их в вашей собственной жизни.

Такое мгновение я пережил, когда меня впервые взяли в команду «Финё Олл Старз», играть в июле с дачниками. Список игроков зачитывал тренер главной островной команды, которого мы зовём Факиром, — он лысый и тощий, словно ёршик для чистки трубки, и у него всегда такое настроение, будто он только что встал с постели, проспав ночь на битом стекле.

Учеников младше пятнадцати никогда в команду не брали, так что для меня это было полной неожиданностью. Факир стал зачитывать список, и вдруг прозвучало моё имя.

В течение какого-то совсем короткого мгновения трудно было понять, где ты находишься, внутри тела пли снаружи — или и там, и там одновременно.

В другой раз это произошло, когда Конни спросила, не хочу ли я с ней встречаться. Она спросила об этом не сама, она послала одну из своих придворных дам, Соню. Я возвращался из школы, Соня поравнялась со мной: «Конни спрашивает, хочешь ли ты с ней встречаться».

На какой-то миг возникло ощущение, что ты как сдувшийся шарик, и ты то ли паришь, то ли стоишь на земле — не понять. И паришь ты вовсе не в воображении: весь осязаемый мир полностью изменился.

Ещё один случай тоже был связан с Конни, это было давным-давно, когда нам обоим было лет шесть и мы ходили в один детский сад. Во всём городе Финё всего три сотни детей и лишь одна школа и один детский сад, так что все мы учились друг с другом в школе и вместе ходили в детский сад.

Из местной пивоварни к нам в детский сад привезли несколько огромных деревянных пивных бочек, их уложили на бок, подпёрли колодками, сделали в них пол и маленькие двери и окна, превратив в игрушечные домики. В одной из этих бочек я спросил Конни, не хочет ли она раздеться передо мной.

Вы, конечно, можете поинтересоваться, как это у меня хватило смелости на такое. Я ведь и дорогу до булочной могу постесняться спросить, но тут мне приходится признать, что это был действительно один из тех случаев, когда я превзошёл самого себя.

Но если вы когда-нибудь познакомитесь с Конни, то поймёте, что бывают женщины, которые могут пробудить в мужчине самые исключительные качества — пусть даже им едва исполнилось шесть лет.

Она ничего не ответила. Просто начала медленно, очень медленно раздеваться. И когда она оказалась совершенно голой, то подняла руки и так же медленно стала поворачиваться передо мной. Я видел нежный светлый пушок на её коже, а бочка казалась похожей на корабль или на церковь, нас обволакивал пивной дух, который за столетия впитался в доски. И я заметил, что в происходящем между Конни и мной каким-то образом участвует и весь остальной мир.

Последнее мгновение — самое спокойное. Я маленький, мне, наверное, года три, у нас только что появился Баскер Второй, он забрался в мамину с папой постель, где я спал. Я сползаю с кровати на пол, распахиваю стеклянные двери и выхожу в сад. Думаю, была осень: солнце стоит совсем низко, трава — ледяная, она холодит и обжигает ноги. Между деревьями раскинулась огромная паутина, на её нитях висят капельки росы, словно миллионы крошечных бриллиантов, отражающихся друг в друге. Ещё очень рано, и утро такое новое и свежее, и другого такого никогда не будет, и прежде никогда не было, да и нужно ли ему повторяться? Ведь это утро будет длиться вечно.

В это мгновение мир совершенен. Нет ничего, что нуждалось бы в доработке, да и нет никого, кто мог бы это сделать, потому что людей нет, нет даже меня, всё заполняет радость. Но длится это совсем недолго, и скоро куда-то исчезает.

Знаю, что в вашей жизни случались подобные мгновения. Не точно такие, но похожие.

Я хочу заставить вас сосредоточиться на тех секундах, когда вы ещё не осознаёте, насколько необыкновенно всё вокруг, и не начинаете размышлять.

Потому что как только появляются мысли, вы снова оказываетесь в тюремной камере.

Камера, о которой я говорю, — довольно мрачное место. Это не просто камень, цемент и решётки на окнах.

Будь это так, проблем было бы меньше. Если бы мы находились в обычной тюрьме, мы бы обязательно нашли решение, даже такие скромные личности, как мы с вами. Не сомневаюсь, мы бы раздобыли в Грено или Орхусе двести-триста граммов розового порошка, который используют для реактивных двигателей авиамоделей, когда на Финё проводится День воздушных змеев и планеров. И, конечно же, нашли бы кусок железной трубы и две какие-нибудь заглушки, набили бы трубу порошком, просверлили бы в ней отверстие, вставили бы фитиль от новогодней петарды и пробили бы в стене здоровенную дыру, и тогда — ищи-свищи нас.

Но что в этом толку? Ведь та тюрьма, о которой я говорю и которая есть наша с вами жизнь и одновременно способ, которым мы её проживаем, тюрьма эта — не только каменные плиты и цемент, но также наши слова и мысли. И мы сами строим и укрепляем её, и это-то хуже всего.

Как тогда, когда Соня спросила меня о Конни. В следующее же мгновение, сразу же после того как от потрясения изменился мир, всё вернулось на свои места. Я подумал: неужели это правда, неужели это про меня. Может, это про какого-нибудь другого Питера? Почему именно я? И если это действительно про меня, то вдруг она потом разочаруется во мне? И сколько это может длиться? И даже если это будет длиться — во что веришь и на что надеешься, — то когда-то ведь это должно закончиться?

«Они жили счастливо до конца дней своих».

Такой конец меня никогда не устраивал.

Перед сном отец обычно читал Тильте, мне и Баскеру. Когда сказка заканчивалась словами «Они жили счастливо до конца дней своих», я всегда чувствовал какое-то беспокойство, которому не мог найти объяснения.

Нужные слова удалось найти Тильте. Однажды — ей тогда было лет семь, а мне пять — она спросила: что такое «конец своих дней»?

— Это значит до смерти, — ответил отец.

Тогда Тильте спросила:

— А они достойно умерли?

Отец замер. А после сказал:

— Об этом здесь ничего не написано.

— И что потом? — спросила Тильте.

Я прекрасно понимаю, откуда у Тильте мысли о достойной смерти. Этого она набралась у Бермуды Свартбаг Янсон — акушерки и одновременно похоронного агента — так уж получилось, ведь остров наш невелик, и поэтому многим жителям приходится одновременно работать в двух-трёх местах, как, например, маме, которая работает органистом, служителем при церкви и инженером-консультантом на машинно-тракторной станции.

Тильте часто общалась с Бермудой, и даже помогала ей укладывать покойников в гроб. Так что фразу о достойной смерти она позаимствовала у неё.

Но это лишь часть объяснения. Потому что представьте: вы сидите с семилетней девочкой и читаете ей сказку про то, как кто-то там жил счастливо до конца дней своих — ради этого самого хэппи-энда, ведь дети перед сном должны прийти в хорошее настроение и, оглядевшись по сторонам, поверить в то, что папа и мама, и они сами, и собака тоже будут счастливо жить до конца дней своих, до которого так далеко, что с таким же успехом можно сказать, что жизнь их будет длиться «вечно». И тут семилетняя девочка спрашивает, достойно ли они умерли.

Когда Тильте задала свой вопрос, я понял, почему никогда не мог смириться с такой концовкой. Я не мог или не решался думать как Тильте. Но я как будто чувствовал. Что, может быть, они и будут жить счастливо. Ну а что будет, когда они доберутся до финиша, до конца дней своих?

Это, наверное, будет уже совсем не так круто.

Я расскажу, что произошло с нами. Но вовсе не для того, чтобы получился рассказ о нас. Всё это для того, чтобы самому попробовать вспомнить, когда дверь открывалась, и чтобы показать её вам.

Я не могу помочь вам пройти через эту дверь, потому что сам по-настоящему в неё ещё не входил. Но если мы сможем её обнаружить и попытаемся, пусть не сразу, войти в неё — вы и я, — то я знаю, что когда-нибудь мы обязательно выйдем на свободу.

Никогда не поздно устроить себе счастливое детство.

Мы с Тильте прочитали это в одной библиотечной книге, мне эта фраза всегда нравилась. Но не стоит вдумываться в неё. Если начинаешь задумываться, то дальше ты уже никуда не сдвинешься. Ты придёшь к выводу, что это как-то бессмысленно, ведь детство твоё уже закончилось, а то, что закончилось, изменить нельзя — слишком поздно.

Вместо этого нужно просто оставить внутри себя эти слова: «Никогда не поздно устроить себе счастливое детство».

Думаю, так правильно. Хотя иногда это оказывается довольно трудно.

Но Тильте говорит, что трудностей не существует, существуют только интересные задачи.

И теперь я хочу рассказать, как одна из таких интересных задач по организации счастливого детства свалилась на наши головы в Страстную пятницу, на площади Блогор, в Копенгагене.

♥

Мы на площади Блогор, мы — это Баскер, Тильте, я и наш старший брат Ханс; все мы сидим в блестящей чёрной карете, запряжённой четвёркой лошадей, и оказались мы тут благодаря Хансу.

Многие датчане — во всяком случае туристы, приезжающие на Финё, — говорят, что мой старший брат Ханс похож на принца из сказки. Впечатление это складывается в основном из-за того, что его рост сто девяносто сантиметров, у него светлые вьющиеся волосы и голубые глаза, и что для него не составит труда распрячь любую из запряжённых в карету лошадей, уложить на обе лопатки и щекотать, пока ему не надоест.

Но поскольку мы с Тильте и Баскером хорошо знаем Ханса, то на наш взгляд, он скорее похож на большого младенца.

Да, конечно, у команды «Финё Олл Старз» никогда не было более грозного игрока в средней зоне. Но вне поля, когда не нужно следить за мячом, взгляд его чаще всего устремлён к звёздам, а люди, которым это свойственно, имеют обыкновение спотыкаться о предметы мебели.

Ханс теперь живёт в Копенгагене, изучает он, ясное дело, астрофизику — науку о звёздах, а в свободное от учёбы время подрабатывает кучером. Мы с Тильте и Баскером приехали навестить его в пасхальные каникулы, а в церкви города Финё вместо папы сейчас служит другой пастор, потому что папа с мамой уехали в своё ежегодное путешествие на остров Ла Гомера — это wannabe[2] Финё, только среди Канарских островов.

Не знаю, бывали ли вы когда-нибудь на площади Блогор. Что касается меня, то я здесь впервые, и на первый взгляд площадь ничем не примечательна. На солнце жарко, в тени холодно, кое-где остались сугробы, в глубине площади церковь, перед которой толпится народ — сыну священника всегда приятно видеть, что в лавке полно клиентов. На залитой солнцем скамейке сидят трое мужчин в самом расцвете сил, которые они тратят на поглощение крепкого пива. Позади нашей кареты — овощной магазинчик, в дверях которого застыл продавец, уставившись на ящик лимонов, которым он помог перезимовать, поминая их пять раз в день в своих молитвах, обращённых в сторону Мекки, а перед нами улицу переходит старушка, пристроив упаковку кошачьих консервов на своих ходунках. Так что удивление вызывает лишь то, что какой-то турист, достаточно состоятельный, чтобы заплатить через интернет пять тысяч крон за экскурсию по исторической части города продолжительностью час пятнадцать минут, решил начать именно с площади Блогор, и непонятно, куда он запропастился, потому что с назначенного времени прошло уже десять минут, а его что-то не видно.

В эту минуту звонит мобильный телефон Ханса, и он обменивается с позвонившим четырьмя фразами. После чего вся наша жизнь радикально меняется.

— Это Бодиль, — слышен голос в трубке. — Брат и сестра с тобой?

Бодиль Фискер, которую за глаза называют Бодиль Бегемот, хотя на самом деле она совсем не толстая, не нуждается в представлении. Она глава администрации муниципалитета, в который входят острова Финё, Анхольт и Лэсё, её все знают. Хансу даже не нужно включать громкую связь, чтобы нам было слышно, и вовсе не потому, что она кричит в телефон, нет, говорит она спокойно, но голос у неё такой пронзительный, что достанет вас в самом отдалённом уголке земного шара. И дело не только в голосе, но и во всей её натуре: слова про Дух Божий, который носился над водою, вполне могли бы быть сказаны про Бодиль Бегемот.

Удивительно то, что сама Бодиль лично заинтересовалась нами. Глава администрации муниципалитета — это не тот человек, с которым можно встретиться в обычной жизни, это человек, который командует другими людьми, у которых в свою очередь в подчинении есть ещё люди — вот они тебе и звонят. Я видел Бодиль Бегемот один раз, при обстоятельствах, о которых мне не очень хочется вспоминать, но рассказать о них всё равно вскоре придётся. Раз уж она сама нам звонит — наши дела плохи.

— Тильте, Питер и Баскер со мной, — отвечает Ханс.

— Родители оставили вам свой адрес?

— У нас есть только номер маминого мобильного.

— Когда вы будете дома?

— У нас сейчас экскурсия, а потом мне надо вернуть карету.

— Позвони, когда будете возвращаться домой. По этому номеру.

И она отключается.

Тут Тильте оборачивается ко мне и внимательно на меня смотрит. Я читаю её мысли. Она хочет сказать, что теперь у нас есть шанс.

Я уже начинал об этом говорить, но сейчас расскажу всё как есть.

Мы с Тильте обнаружили, что дверь открывается не только в счастливые мгновения. Она открывается и в страшные. За секунду до того, как ты узнаёшь, что кто-то умер, или у него рак, или он исчез, или что Кай Молестер Ландер, известный на Финё как восьмая из семи казней египетских, встал сегодня в четыре часа утра, чтобы первым добраться до колонии чаек, где мы в мае собираем яйца, чем, кстати сказать, не наносим никакого ущерба чайкам, потому что серебристые чайки и клуши начинают высиживать яйца, только когда снесли три яйца, а гнёзда с тремя яйцами мы не трогаем. И вот в тот момент, когда ты обнаруживаешь, что Кай опустошил все гнёзда и мир вокруг тебя начинает рушиться, в этот момент и приоткрывается дверь.

А теперь я скажу, что, по нашему мнению, надо делать. Нужно постараться прочувствовать, что совершается внутри тебя. В тот самый момент, когда ты чувствуешь потрясение и в твоей душе зарождается какое-то совершенно необычное чувство, на этом чувстве и нужно сосредоточиться. Прямо перед тем, как нахлынут слёзы, отчаяние или депрессия, и опустятся руки, и ты решишь, что если Кай может прийти в четыре часа, то ты можешь прийти в три часа, или в два, или вообще не ложиться спать, чтобы уж точно оказаться на месте первым, в это короткое мгновение, когда обычные методы не годятся, а новые ещё не пришли в голову, в это мгновение в сознании и возникает какая-то брешь.

Всё это проносится в моей памяти пока я здесь, посреди площади Блогор, прислушиваюсь к самому себе, чувствуя, как дверь от потрясения приоткрывается.

Но тут события начинают развиваться так быстро, что нам всем, не исключая и Тильте, едва хватает сил, чтобы кое-как держаться на плаву.

Во-первых, то, о чём все мы думаем, Тильте, наконец, произносит вслух.

— Папа с мамой куда-то пропали!

Во-вторых, площадь Блогор начинает меняться.

♥

Не знаю, бывало ли у вас так, что ваше внутреннее состояние вдруг начинает распространяться на окружающий мир, и всё вокруг начинает выглядеть совсем по-другому. Только что площадь Блогор была самой обыкновенной площадью — и вовсе не обязательно брать её под охрану ЮНЕСКО и делать из неё объект паломничества туристов. А в следующую минуту площадь вдруг предстаёт каким-то гибельным местом. Толпа перед входом в церковь начинает напоминать похоронную процессию. Трое мужчин устраиваются на своей скамейке, чтобы испустить дух, как только кончится пиво, — и ждать этого осталось недолго. Лимоны перед овощным магазином годятся теперь лишь для компостной кучи, а пожилая дама с ходунками и упаковкой кошачьей еды смотрит на нас так, будто в нашей карете стоит гроб, и занимает её лишь один вопрос: нельзя ли в последний раз взглянуть на покойного?

Тут я говорю: «Бодиль чего-то боится».

Мы все это услышали, и в каком-то смысле это и есть самое неприятное. В голосе Бодиль звучали нотки, которые могут означать только одно: Бодиль столкнулась с чем-то таким, с чем ей не справиться.

И тут мы слышим пение.

Голос доносится из церкви, поёт женщина. В её распоряжении, должно быть, микрофон и динамики, и к тому же площадь Блогор — своего рода воронка, звук усиливается, мелодия напоминает экзотическое религиозное песнопение, и разворачивается она медленно, как негритянский госпел.

Слов не разобрать, да это и неважно, достаточно одного голоса. Он такой сильный, что мог бы сам притащить карету вместе со всеми нами на площадь, и такой тёплый, что никто бы в этот холодный апрельский день не замёрз, и такой завораживающий, что вам грозит штраф за стоянку в неположенном месте, ведь сдвинуться с места, пока он звучит, невозможно.

На мгновение голос этот освещает всю площадь. Благодаря ему лимоны торговца снова оказываются на деревьях, сидящие на скамейке люди с бутылками начинают размышлять, не вступить ли им в Общество анонимных алкоголиков, а пожилая дама бросает свои ходунки и занимает исходную позицию для фанданго.

Услышав этот голос, Ханс поднимается со своего места, Тильте встаёт на сиденье, а я встаю рядом с Хансом и пихаю его локтем, чтобы он поднял меня и было лучше видно — я так делал, когда был маленьким.

Из церкви выходит процессия. Я вижу нескольких священников в ризах, множество людей, одетых в чёрное, а впереди идёт та, что поёт.

Сначала возникает вопрос, как же у такого маленького человека может быть такой большой голос, потом кажется, что никакого человека вообще нет, потому что видно лишь длинное зелёное платье, которое движется само по себе, а над ним — зелёный головной убор, что-то вроде большого тюрбана, под которым ничего нет. Потом платье поворачивается, и я вижу лицо, кожа у девушки светло-коричневая, как и каменные стены церкви, отчего её лицо сливается с фоном.

Она поворачивает голову в нашу сторону. Одновременно с последними звуками сбрасывает золотые туфельки на высоких каблуках, снимает зелёный тюрбан, бросает его на землю и из рук стоящего рядом с ней человека берёт сумку. В руке у неё беспроводной микрофон, она кладёт его на землю и приподнимает подол платья. Затем срывается с места — и бежит к нам. Босиком. Через останки сугробов, мимо мужчин на скамейке. Она не добежала ещё и до середины площади, а я уже вижу, что лет ей столько же, сколько Тильте, или немногим больше, и что у неё есть все данные, чтобы преодолеть четырехсотметровку менее чем за минуту.

Она подбегает к карете и запрыгивает, как кузнечик, на козлы рядом с Хансом, и ещё паря в воздухе, кричит: «Поехали! Скорее! Это я заказала вашу карету!»

В процессии перед церковью возникает суматоха, кто-то расталкивает толпу, два человека в костюмах отделяются от неё и устремляются вслед за нами. Нам всем четверым совершенно ясно, что гонятся они за певицей. И все мы чувствуем, что душой мы с ней, и я скажу почему. При таком голосе, кем бы она ни была, пусть даже какой-нибудь извращенкой или мучительницей животных, я бы всё равно попытался её спасти, и я знаю, что Тильте с Баскером полностью со мной согласны.

Но без Ханса нам никак не обойтись, и на какую-то секунду у нас возникает сомнение: а можно ли на него рассчитывать?

К сожалению, проблема в том, что у Ханса вечно не складываются отношения с женщинами.

Это тем более неприятно, так как женщины в этом совершенно не виноваты, они-то как раз «за». Когда к восьми вечера он заканчивает собирать портовый сбор — ведь в июне и в июле он замещает начальника порта — и чистить туалеты на причале, то по меньшей мере три самые популярные девушки сезона уже ждут его, чтобы с ним прогуляться. Но с Хансом не так-то легко прогуляться, потому что стоит им только сделать первые шаги, как Ханс начинает озираться по сторонам и высматривать какую-нибудь опасность, от которой бы их защитить, или глубокую канаву, которую он мог бы закрыть своим телом, чтобы они могли пройти по нему, не замочив ног.

Главная беда состоит в том, что мой старший брат родился с опозданием на восемьсот лет, он похож на героя рыцарского романа, все женщины для него принцессы, и чтобы их когда-нибудь завоевать, совершенно необходимо убить какого-нибудь дракона или самоотверженно плюхнуться в канаву.

Но девушки на Финё занимаются тэквондо, уезжают из дома в шестнадцать лет и отправляются учиться в США по обмену, а если им и попадается какой-нибудь дракон, то у них в первую очередь возникает желание начать с ним встречаться или же расчленить его и написать на основе фрагментов курсовую по биологии. Так что у Ханса никогда не было девушки, хотя ему уже девятнадцать, и если честно, то никаких перспектив не наблюдается. Вот и сейчас он застыл на месте, как какое-то чудо природы, из которого учитель природоведения давно уже сделал чучело, но тут Тильте кричит:

— Да поехали же, Ханс-Чурбан!

Тут он, наконец, трогается с места, ведь Тильте кричит громко, да к тому же эта парочка в пиджаках добежала уже до середины площади, сделав очень даже приличный рывок, и всё происходящее действительно начинает напоминать спасение принцессы.

Справедливости ради, раз уж я тут позволил себе говорить снисходительно о моём старшем брате, нельзя не сказать, что с лошадьми он обращаться умеет. Каждый год, с апреля по сентябрь, в городе Финё запрещено движение любого автотранспорта, за исключением машин скорой помощи и доставки товаров; туристов же мы возим в запряжённых лошадьми повозках и маленьких электромобилях для гольфа — двести пятьдесят крон от порта до Центральной площади, — благодаря чему город Финё выглядит как на открытке, но если уж говорить начистоту, то на самом деле весь остров постепенно превращается в однорукого бандита посреди пролива Каттегат.

Так что все жители Финё умеют править лошадьми, но никто не может сравниться с Хансом, он прекрасно справился бы и с двуколкой на Орхусском ипподроме, — возможно, это объясняется тем, что лошади понимают: если они не будут вести себя как от них требуется, Ханс уложит их на лопатки и примется щекотать.

Он никогда не пользуется хлыстом, он лишь вытягивает губы и, как сейчас, издаёт какие-то звуки и действует поводьями, и вот четвёрка лошадей несётся со скоростью диких кроликов, а площадь Блогор остаётся где-то за горизонтом.

Тут наши преследователи совершают ошибку. Они меняют курс, устремляясь к большому чёрному «БМВ» с дипломатическими номерами, стоящему возле библиотеки, быстро садятся в машину, и та срывается с места.

При обычных обстоятельствах они нагнали бы нас за минуту. Но обстоятельства необычные, поскольку улица Блогор — пешеходная, и на ней запрещено движение автомобильного транспорта.

На самом деле закрыта она и для лошадей, и для карет. Но в каждом датчанине живёт тоска по тем временам, когда Дания была деревенской страной и король ездил по Копенгагену верхом, у каждого в доме жила какая-нибудь скотина, а многие спали с поросятами на кухне, чтобы согреться и чтобы было уютнее. Так что когда мы переходим на быструю рысь, люди расступаются, дружелюбно улыбаясь, хотя Ханс не жалеет лошадей.

Но когда появляется чёрный «БМВ», настроение окружающих меняется, мне это знакомо по нашему городу, где все улицы летом становятся пешеходными. В прохожих пробуждается какая-то злость, стоит им увидеть машину, которой в этом месте быть не положено. Дипломатические номера не спасают, а лишь осложняют ситуацию: люди со всех сторон окружают автомобиль.

Ханс оглядывается, и тут внезапно принимает гениальное решение, что свидетельствует о том, что мой брат в виде исключения может продемонстрировать быстроту реакции и вне футбольного поля, — он сворачивает налево, в боковую улицу.

Улица эта односторонняя, мы несёмся навстречу движению, вокруг полно машин, и пару раз мне кажется, что столкновения не избежать. Но когда прохожие видят нашу карету, с правилами дорожного движения начинает что-то происходить, похоже, что они перестают действовать. Может быть, потому, что карета создаёт у людей ощущение праздника, может быть, они думают, что мы везём выпускников гимназии, хотя на дворе апрель — учебный год ведь постоянно укорачивается; во всяком случае, машины и велосипедисты освобождают нам дорогу, кто-то выезжает на тротуар, ни один человек не сигналит — и вот путь свободен, мы можем ехать дальше.

«БМВ», разумеется, поворачивает вслед за нами, тем двоим в пиджаках удалось-таки преодолеть сложности на улице Блогор, и теперь они почуяли запах крови.

Не тут-то было. Карета с выпускниками, едущая по встречной полосе, представляет собой романтическое исключение. Но «БМВ» — это грубое нарушение всех правил. И вот вокруг автомобиля собирается транспортная пробка, его просто-напросто блокируют со всех сторон — машинами, велосипедами и пешеходами, градом бранных слов и отчаянными звуковыми сигналами.

О наших преследователях мы сейчас определённо можем сказать лишь одно: они никак не могут быть отцами или дядюшками поющей спринтерши: кожа у них белая, как спаржа, выращенная на Финё. И ещё можно сказать, что их показатели на дистанции двести метров вызывают искреннее уважение.

Уважение это тем более возрастает, когда они, выскочив из машины, в ответ на всеобщее презрение бросают её посреди дороги, и несутся теперь вслед за нами.

Если вам, как и мне, случалось под влиянием приятелей с дурными наклонностями воровать груши или вяленую камбалу-лиманду в садах нашего острова, то вы наверняка знаете, что когда взрослые люди становятся достаточно старыми, чтобы приобрести дом, выращивать груши и сушить в саду рыбу, то они, как правило, теряют способность и интерес к любому движению быстрее того, что в лучшем случае сопровождается энергичным пыхтением. И особенно если они ещё и носят костюм — лично я никогда не видел носителя костюма, принимающего участие в чём-то более быстром, чем спортивная ходьба.

Но к нашим преследователям это не относится. Это, я бы сказал, пожилые люди, им явно уже под сорок, но у них просто дьявольский спурт. Так что будущее наше выглядит довольно мрачно: мы вот-вот доберёмся до широкой улицы с плотным движением, нам придётся снизить скорость и нас догонят, а представлять себе дальнейшее развитие событий у меня нет никакого желания.

Мы с Тильте считаем, что важно первое впечатление от человека, ещё до того, как узнаёшь, сколько он зарабатывает, есть ли у него дети и нет ли судимости, всегда возникает какой-то первый образ, который, если можно так выразиться, ничем не замутнён.

Если доверять этому впечатлению, то ни один из этих двоих не является отцом Конни, чему я очень рад, потому что невозможно пожелать себе такого в качестве тестя.

Хотя они коротко пострижены и тщательно выбриты, и у них есть «БМВ» с дипломатическими номерами и они великолепны на короткой дистанции, они не похожи на людей, которых может заинтересовать разумный диалог или партия в нарды. Они похожи на тех, кто готов любой ценой настаивать на своём и для кого совершенно не важно, если в результате образуются три-четыре детских трупика и один собачий.

В этой бесперспективной ситуации Тильте говорит:

— Останавливаемся здесь!

Ханс издаёт неповторимый звук, и лошади останавливаются, будто врезавшись в бетонную стену.

Перед нами небольшой парк с лужайкой, столиками и скамейками, залитый солнцем. На скамейках и возле нескольких столов сидят самые разные люди. По лужайке гуляют матери с детьми, молодёжь моего возраста играет в баскетбол, другие наши ровесники, обритые наголо, с английскими булавками в нижней губе, сидят, обдумывая своё будущее: а не поступить ли в полицейское училище? Также обращает на себя внимание некоторое количество загорелых мужчин и женщин с татуировками, вплотную приблизившихся к основному вопросу своей жизни: свернуть ли следующий косячок прямо сейчас или подождать ещё минут пятнадцать.

Тильте встаёт на козлы. Она выжидает минуту — и вот к ней обращено внимание всего парка. Потом она показывает на наших преследователей.

— Они хотят убить молодых,[3] — громко кричит она.

Тильте лишь чуть-чуть выше меня, и она худенькая. Но у неё целая копна волос, они вьются, и они краснорыжие, цвета почтовых ящиков, и к тому же она их ещё и нарастила. Если кроме волос Тильте принять во внимание и то, что в просторечии называется лидерской харизмой, то можно хотя бы отчасти объяснить последовавшие за этим события.

А произошло вот что — окружающая действительность снова начала меняться. Все находящиеся в парке неожиданно увидели перед собой свадебную карету, Ханс и смуглая певица только что поженились, Тильте — подружка невесты, я мальчик-дружка, а Баскер — свадебная собака. Всем также стало очевидно, что стремительно приближающиеся люди — потенциальные убийцы, которые хотят помешать соединению юных сердец.

Такой взгляд на ситуацию пробуждает к жизни историю рабочего квартала Нёрребро. Нам об этом когда-то рассказывали на уроке в школе, но я в тот день был не в лучшей интеллектуальной форме, поэтому мало что понял, да к тому же сомневаюсь, что кого-то из греющихся в парке на солнышке людей можно было бы принять за рабочих. Но в школе нам объясняли, как глубоко в душе датского рабочего класса заложено представление о том, что если любовь настоящая, то молодые обязательно должны быть вместе, и вот это представление и сыграло сейчас свою роль. Ну и потом, конечно же, «БМВ» и пиджаки придают нашим преследователям подчёркнуто капиталистический вид, что в районе Нёрребро вполне может представлять угрозу здоровью, а тут ещё и харизматичность Тильте — ведь все в парке чувствуют, что королева бьёт тревогу, а на призыв королевской семьи душа каждого датчанина отзывается немедленно.

И вот поперёк дороги образуется баррикада из матерей с колясками, хипхоперов, из мужчин и женщин, которых никак не обойти. Их спины, обращённые к нам, излучают тепло и покровительство, а обращённая к нашим преследователям сторона всячески демонстрирует, что, если они ещё чуть-чуть продвинутся вперёд, у них будет возможность пережить историческое событие, а именно возрождение в Нёрребро смертной казни.

Тильте садится на место, Ханс щёлкает поводьями, и четвёрка вороных несётся вперёд прыжками кенгуру. Далеко позади я вижу, как наши преследователи тоже не снижают темпа, но теперь уже двигаясь в противоположном направлении — подальше от нас и расстрельной команды — назад, к останкам «БМВ».

Мы пересекаем какое-то шоссе и катим дальше по залитым солнцем улицам; поступок Тильте и всё случившееся так на нас подействовали, что мы на некоторое время забыли про маму и папу. Мы просто ужасно рады за Ханса и эту красавицу, а проезжающие мимо машины сигналят, поздравляя нас, и мы машем им в ответ.

Когда мы пересекаем большую площадь и въезжаем на бульвар, засаженный деревьями, певица говорит:

— Высадите меня здесь.

Достав из сумки спортивные тапочки, она надевает их, натягивает поверх зелёного платья свитер, повязывает на голову платок, тем самым ей удаётся несколько приглушить своё ослепительное сияние, но лишь ненадолго — слишком уж оно сильно, и вот что хочу сказать, — но пусть это останется между нами, — если бы я не поклялся Конни в верности до гроба и не считал бы, что разница в возрасте больше двух лет есть совращение малолетних, то был бы на волосок от того, чтобы запасть на неё. Уверен, что Тильте с Баскером чувствуют то же самое.

Так что теперь мы смотрим на Ханса.

Предположение, что Ханса может поразить какая-нибудь женщина, лишено всякого смысла, потому что он и так постоянно и всякую минуту не просто поражён, но совершенно выбит из колеи самим фактом, что на свете вообще существуют женщины. И тем не менее хочу сказать, что хотя я не раз видел его в совершенно идиотском виде перед какой-нибудь девушкой, но то, как он выглядит сейчас, не идёт ни в какое сравнение ни с чем предыдущим. Он погрузился в транс от самого первого впечатления, которое так важно для нас с Тильте, и превратился в какого-то плюшевого медвежонка, беспомощно уставившегося на смуглокожую девушку распахнутыми светло-голубыми глазами.

И тут Тильте берёт дело в свои руки.

— Как тебя зовут? — спрашивает она девушку.

— Ашанти.

И добавляет:

— Вы были великолепны.

— Мы знаем, — отвечает Тильте. — Теперь у нас есть два варианта. Первый предполагает, что ты будешь хранить наше великолепие в своём сердце, как драгоценную жемчужину всю жизнь до самой смерти.

Не знаю, почему Тильте хочется всё время возвращаться к разговорам о смерти, но так уж она устроена.

— А второй вариант? — спрашивает девушка.

— Второй вариант вот какой, — продолжает Тильте. — Ты возьмёшь у Ханса номер его мобильника. Потому что с такими поклонниками, как эта парочка, тебе очень скоро может понадобиться помощь.

Девушка по имени Ашанти смотрит на Тильте.

— Это охранники, — говорит она.

И достаёт свой мобильный телефон.

— Они похожи на тюремщиков, — отвечает Тильте.

— В том-то и дело, — говорит Ашанти. — Иногда невозможно отличить одно от другого.

Она говорит, и слышно, что где-то в глубине её идеального датского таится иностранный акцент — как будто в лесных дебрях Финё вдруг натыкаешься на кокосовую пальму.

Она записывает номер Ханса в свой мобильник. Встаёт, и все мы думаем, что вот сейчас она просто выпрыгнет из кареты. Но тут она целует Баскера, целует меня, целует Тильте, и под конец запечатлевает поцелуй на бездыханном теле Ханса, и этот поцелуй длится чуть дольше, чем предыдущие. Затем её спортивные тапочки касаются тротуара, и она исчезает.

Есть люди, которые, уходя, забирают с собой какую-то часть дневного света. Когда она покидает нас, становится как будто темнее, и тут звонит Бодиль Бегемот, возвращая нас к реальности, а вместе с тем и к мысли о том, что мама и папа исчезли.

♥

Мы останавливаемся во дворе общежития Ханса, оно находится возле самого Фэлледпарка. Светит солнце, мимо проносятся машины, звонят колокола, люди покупают газеты и молоко в маленьком магазинчике рядом — в общем, повсюду бурлит жизнь. Но на душе у нас черным-черно.

— Они будут здесь через минуту, — говорит Тильте.

— Никто вас никуда не увезёт, — заверяет нас Ханс. Наверное, в каждом человеке живёт несколько разных людей, во всяком случае, в душе моего брата определённо живёт защитник. Он проявляется не часто, но если доходит до дела, что-то включается, и всё приходит в движение. Самый дорогой ресторан города Финё находится в порту и называется «Свумппуклен», и пару раз Хансу случалось проходить мимо вместе с одной-двумя девушками, которые вечно стремятся с ним прогуляться. Тут из ресторана выходят очередные трое или четверо молодых людей, которых вдруг посещает мысль, что блестящим завершением идиллических выходных на природе, среди исторических памятников и после замечательного обеда из пяти блюд с недурным вином могла бы стать резня нескольких аборигенов, а тут им на пути как раз попадается Ханс с девушками. Но в тот момент, когда они переходят в атаку, мой брат совершенно меняется. Застенчивый, добрый молодой человек, которого все мы знаем и любим, куда-то исчезает, а на его месте возникает стихийное бедствие — и вот уже парочка джентльменов купается в луже, ещё один валяется на велосипедной стоянке, а четвёртый очень быстро удаляется в облаке пыли.

Именно эта сторона Ханса сейчас и проявляется. Но Тильте качает головой.

— Нужно, чтобы ты оставался на свободе, — говорит она.

Тут все мы замолкаем, никто ничего не говорит. Все мы понимаем, что нам придётся расстаться и будет нелегко. Мы молчим, и в этой тишине меня посещают кое-какие мысли о нас с Тильте и Хансом.

Я ничего не имею против родителей, даже наших. Но если бы взрослым положено было сдавать экзамен, прежде чем им разрешалось бы завести детей, то многие ли выдержали бы этот экзамен, если честно? А если бы кто-то из них и сдал его, то с какой оценкой? Что касается наших родителей, то тут вот какое дело: хотя Тильте и утверждает, что в моём воспитании нет никаких дефектов, которые нельзя было бы исправить за пару лет в колонии для малолетних преступников и лет за пять у психотерапевта, мне всё-таки кажется, что если бы им и удалось сдать этот экзамен, то исключительно потому, что экзаменационная комиссия отнеслась бы к ним с состраданием.

Но с братьями или сёстрами всё как-то совсем по-другому, это трудно объяснить, и тут вот, сидя в карете, я вдруг что-то почувствовал. И, конечно же, Тильте в этот момент посмотрела на меня.

Слово любовь следует употреблять с большой осторожностью. Это слово губительно действует на скорость и силу кручёного удара внутренней частью стопы. И тем не менее я вынужден его здесь использовать, потому что это единственное подходящее слово, и, когда произносишь его, дверь немного приоткрывается, и ты вдруг чувствуешь, что такое свобода.

Чтобы стало совершенно ясно, что я имею в виду, я хотел бы вкратце рассказать вам, как мы обнаружили, что любовь и дверь как-то взаимосвязаны, на самом деле это Тильте обнаружила, и произошло это у нас дома на кухне.

Не знаю, как всё устроено в вашей семье. У нас дома мы обычно встаём очень рано, потом надо сделать много бутербродов на весь день, потом у нас очень много уроков и очень много домашних заданий, а потом мы подолгу играем в футбол, и в наш дом приходит очень много людей — ведь отец и мать по очереди работают во всех трёх церквях острова, вот почему в будние дни возникает ощущение, что свирепствующий над Каттегатом ураган «Лулу» решил навсегда поселиться у нас в доме.

Но время от времени ветер вдруг стихает, обычно это выпадает на пятницу или на субботу, и нас неожиданно настигает полный штиль. В такие дни возникает хрупкое ощущение, что мы одна семья и что это вовсе не миф, и когда такой момент настаёт, мы обычно оказываемся на кухне, и вот в один из таких дней мы это и обнаружили.

Отец как раз собирался готовить ужин. Он утверждает, что приготовление еды для него лучший отдых, хотя сам процесс со стороны скорее напоминает рабочий день на бойне — к тому же на условиях сдельной оплаты. Он утверждает — сам при этом веря каждом своему слову, — что готовит то, что готовили на самом дальнем краю Финё, в доме его детства в Северной Гавани, о которой он говорит как о благословеннейшем, прекраснейшем и счастливейшем месте на земле, хотя нам, детям, довелось пообщаться с его матерью, нашей бабушкой, которая умерла, по-видимому, от застоя жёлчи. Мы бывали у неё в гостях и поэтому можем со всей ответственностью исключить малейшую возможность, что она когда-либо умела готовить.

И тем не менее отец при помощи пресса для мясного рулета, приспособлений для изготовления сосисок в тесте и рецептов средневековых блюд старого Финё может сотворить нечто, что многим людям приходится по вкусу, и вот как раз сейчас, когда разворачивается то, о чём я собираюсь рассказать, он готовит утиные бёдрышки и студень из свиных ножек, который по твёрдости может соперничать с лучшими строительными блоками.

Мама сидит за столом, вооружившись кусачками, паяльником, часовой лупой, компьютером, микрофонами и осциллографом, собирая устройство, которое должно срабатывать на звук знакомого голоса и открывать кладовую в подвале. Слева от неё, на диванчике устроился Ханс с атласом звёздного неба. Рядом с ним сидит Тильте, наблюдая за всем вокруг. Под столом лежит Баскер, который дышит так, будто у него астма, но астмы у него нет, потребление кислорода у него как у борзой, ему просто нравится слушать собственное дыхание.

А на лучшем месте сижу я, и если вы представляете меня маленьким, тощим и астеничным, озабоченным исключительно тем, как внести свой вклад в хорошее настроение, то вы весьма недалеки от истины.

То есть это один из тех моментов, когда ты начинаешь верить, что у тебя есть семья.

И тут происходит нечто, что на первый взгляд кажется вполне безобидным.

Мама настраивает компьютер, чтобы он опознавал её и наши голоса, и напевает начало песенки «В дождливый понедельник на Солитудевай[4]».

Это одна из любимых маминых песен. Она очень любит Баха и Шуберта, но до глубины души её может растрогать лишь «Солитудевай», так что мы с самого детства сроднились с этой вечнозелёной мелодией. Но если ты к чему-то привыкаешь, то начинаешь воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. Поэтому всё семейство слегка вздрагивает, когда Тильте внезапно задаёт вопрос:

— Мама, а эта песенка имеет какое-то особое значение для вас с отцом?

В кухне воцаряется тишина. Мама откашливается.

— Когда мне было девятнадцать лет, моя подруга Бермуда, которую вы прекрасно знаете, уговорила меня поучаствовать в ежегодном конкурсе талантов в гостинице «Финё». Я готовилась к конкурсу три месяца, наступил великий день, мы с Бермудой оправились туда вместе. Я вышла на сцену в маленькой шляпке-таблетке и запела «В дождливый понедельник на Солитудевай». При этом я ещё и исполняла танец, который сама придумала. Освещение было довольно ярким. Так что только посреди последнего куплета у меня возникло подозрение, что это вовсе не конкурс талантов. Но лишь когда я закончила петь, я поняла, что в зале одни священники и я попала на ежегодный съезд пасторов североютландского амта.

Пару минут мы выдерживаем благоговейное молчание. И тут рот открывает Тильте.

— Надеюсь, к Бермуде ты приняла соответствующие меры?

— Я собиралась, — ответила мама. — Но мне помешали. Ко мне подошёл ваш отец. Я тогда в первый раз его увидела.

— И что он сказал? — спрашивает Тильте.

Мама ставит паяльник на подставку. Откладывает в сторону моток оловянного припоя. Снимает с головы лупу.

— Он рассказал мне, — говорит она, — как мне будет хорошо. Как удивительна будет наша с ним жизнь.

Тут мы на мгновение замираем. Мы понимаем, что так оно и было. Это так похоже на отца. Он считает, что проявляет великое христианское сострадание, объясняя людям, что их ждёт большое счастье, если они поближе с ним познакомятся.

И тут мама встаёт. Медленно подходит к отцу. Надо отдать ему должное, он краснеет, так что всё-таки, что бы мы там ни думали и что бы там многие из нас ни говорили, у него ещё осталась какая-то совесть. Он смотрит на маму; студню угрожает полное забвение.

— И знаешь, Константин, — говорит мама. — Ты оказался прав.

Потом она целует его. С одной стороны, ужасно неловко присутствовать при этом, с другой стороны, можно утешать себя тем, что хотя бы нет посторонних.

До этого мгновения всё было более или менее нормально и под контролем, и вполне в рамках того, что при благоприятных обстоятельствах можно увидеть во многих других семьях на Финё. Но в тот момент, когда мама отпускает отца, собираясь сделать три шага назад к своему стулу, на сцену выходит Тильте.

— Попробуйте прислушаться.

То, что происходит потом, трудно объяснить. Но это как-то связано с тем, что на мгновение все мы вшестером прислушиваемся. Не к словам, не к тому, что происходит, а к тому, что на самом деле скрывается за всем происходящим. И когда мы прислушиваемся, наступает несколько завораживающих секунд, когда всё парит: дом, аисты на крыше, кладовая, даже свиной студень становится невесомым, и вот в этой невесомости и приоткрывается дверь.

Долго такое состояние длиться не может, глубокие чувства — это всё равно что утренние пробежки, в форму приходишь постепенно, так что мама садится, папа снова возвращается к утиным бёдрышкам, Ханс обращает взор к звёздам, а у Баскера случается новый приступ астмы — и наваждение проходит.

Но если ты заметил, что происходит, если ты хотя бы на мгновение прикоснулся к любви, ты никогда этого не забудешь.

Вот об этом я и вспоминаю во дворе общежития Ханса, осознавая, как хорошо иметь брата и сестру, а Тильте смотрит мне в глаза.

И тут мы слышим звук двигателя.

Это микроавтобус с тонированными стёклами, и ещё до того, как он въезжает во двор, мы пригибаемся.

Машина останавливается позади нас.

— Они не знают, что мы в карете, — шепчет Тильте, — они думают, что мы приехали на такси.

Она права. Три человека, вышедшие из машины, равнодушно окидывают взглядом карету — и исчезают в общежитии.

Впереди идут мужчина и женщина — полицейские в штатском.

Летом, два раза в месяц по пятницам, с парома, приходящего на Финё, кроме неизменных шестисот туристов на берег сходят два полицейских в штатском, для усиления полиции острова, и среди шести сотен туристов этих полицейских видно за версту невооружённым глазом, словно парочку древесных лягушек на рыбной котлете. Так что и сейчас мы не сомневаемся в том, что это полицейские, честно говоря, этого мы и ждали. А вот что удивляет — так это дама позади них. Это Бодиль Бегемот, глава администрации муниципалитета.

Мы тут же вылезаем из кареты и оказываемся у чёрного микроавтобуса — вот ещё одно преимущество братьев и сестёр: когда доходит до дела, все сыгранны и знают своё место в команде.

Мы открываем дверь. Это автобус на семь человек, сзади проволочная загородка для перевозки собак, перед пятью сиденьями в кармашки засунуто по бутылке воды.

— Они заберут Питера, Баскера и меня, — говорит Тильте, — иначе и быть не может. Так что тебе, Ханс, надо уезжать отсюда. Отправляйся к кому-нибудь из друзей и ложись на дно. Нас с Петрусом они всерьёз не воспринимают, они думают, что мы дети: нам проще будет разобраться в том, что происходит.

Все мы понимаем, что иначе быть не может. Ханс садится на козлы. Он весь кипит от бессилия. Взглянув на нас в последний раз, он щёлкает языком, и карета уносится прочь.

♥

В коридорах общежития ни души. Перед входом в комнату Ханса висит огромная карта Финё и другая, ещё больше — звёздного неба. Дверь закрыта.

Тильте берётся за ручку. Мы попадём в прихожую, которая одновременно служит небольшой кухней, и видим дверь в туалет и дверь в комнату. Мы осторожно приоткрываем дверь в комнату.

Бодиль Бегемот сидит в кресле. Двое полицейских что-то ищут, и явно не то, что они случайно обронили, потому что книги Ханса, а также большую часть содержимого шкафов они уже вывалили на пол, и теперь приступили к разборке кровати.

Тильте достаёт свой мобильник, успевает несколько раз сфотографировать полицейских, пока нас не заметили, и вовремя убрать телефон в карман.

Замечает нас Бодиль. Она подзывает меня и Тильте к себе, это совершенно в её духе: она всегда должна восседать на троне, а всем остальным положено подходить к ней.

— Рада вас видеть, — говорит она, — а где же ваш старший брат?

Она протягивает руку, так что можно положить свою маленькую ладонь в её большую.

— Он ставит велосипед в сарай во дворе, — отвечает Тильте.

— Мы не можем связаться с вашими родителями. У нас нет никаких оснований предполагать, что с ними что-то случилось. Но мы не можем их найти. Так что мне надо задать вам один вопрос. Приходскому совету они сообщили, что едут в Испанию, на Ла Гомеру. Вам они сказали то же самое?

— Мы вам всё расскажем, — говорит Тильте. — Но прежде всего нам хотелось бы знать, с чего вы взяли, что они не на Ла Гомере.

Не могу сказать, что я хорошо знаком с жизнью бегемотов. Но мне кажется, что именно эти животные правят бал в больших грязных водоёмах. Как и Бодиль. Она ещё крепче сжимает руку Тильте.

— Это я задала вопрос, — говорит она. — Вы договаривались с родителями, что они будут вам звонить?

— Мы вам всё расскажем. — повторяет Тильте.

При этих словах она незаметно опускает телефон ко мне в карман.

— Но сначала, — продолжает она, — мы хотим задать вам один вопрос, он нас очень беспокоит, а именно: все ли бумаги у вас в порядке?

Бодиль морщит лоб.

— У нас есть необходимые бумаги от социальных служб, дающие нам право взять вас под опеку. — говорит она. — В соответствии с так называемым пятидесятым параграфом.

— Я не это имела в виду, — говорит Тильте. — Есть ли у вас решение суда, позволяющее вам проникать в комнату моего старшего брата и обыскивать её?

В комнате становится тихо. Даже полицейские чувствуют, что дело пахнет неприятностями.

— Мы боимся, — говорит Тильте, — за вас, ведь это может попасть в газеты. И получить какое-то продолжение. Я тут сделала несколько снимков.

Бодиль и женщина-полицейский хватают Тильте. Но телефон-то у меня, а я уже у входной двери.

— Телефон с фотографиями у Петруса, — говорит Тильте.

У мужчины-полицейского в глазах обозначается решительность.

— Я неплохо играю на правом фланге, — заявляю я. — Попробуйте только приблизиться ко мне, я тут же исчезну — как будто меня и не было.

Все трое взрослых замирают. Я чувствую их замешательство. И ещё я чувствую нечто другое: они находятся под каким-то давлением, они чего-то боятся.

— Вам не поймать Петруса, — говорит Тильте, — он отправится прямиком к журналистам, представьте себе заголовки на первых страницах газет: «Полиция и глава администрации муниципалитета забирают детей священника из дома без необходимых документов».

Бодиль великолепным образом берёт себя в руки. Наверное, главой администрации не становятся без того, что Тильте называет «стратегическим мышлением».

— Мы делаем это ради вас.

— Мы признательны вам, — говорит Тильте. — Но хотели бы чуть больше откровенности. С какой стати мама и папа не должны быть на Ла Гомере?

Бодиль встаёт.

— Они не выезжали из страны, — говорит она.

— Что, полиция следит за всеми священниками Дании? — спрашивает Тильте.

— Она следила за вашими родителями.

♥

В машине они с нами очень милы.

Да, конечно, Бодиль рискует схлопотать инфаркт, когда в ответ на вопрос, а почему же Ханс так долго ставит свой велосипед, Тильте отвечает, что история про велосипед — это чистая ложь, а на самом деле мы понятия не имеем, где находится Ханс. Тут Бодиль пытается позвонить Хансу, но тот не отвечает. Потом она звонит куда-то ещё и сообщает собеседнику, что мы с ней в машине, но что Ханс куда-то пропал, и голос в трубке звучит успокаивающе, а потом мы стираем компрометирующие фотографии в мобильнике, и все с облегчением вздыхают.

Обстановка в салоне мирная. Они разрешили мне взять Баскера на колени: он ведь скорее человек, чем собака, так что категорически отказывается сидеть за сеткой для собак. К тому же они останавливаются на заправке, покупают нам по сэндвичу, и ещё всякие конфеты, и всё вполне терпимо, пока мы не добираемся до места.

Приезжаем мы на аэродром у местечка Туне в окрестностях городка Роскиле. Отсюда летом каждый день отправляется несколько рейсов к нам на остров.

Чаще всего на Финё добираются паромом из Грено, он сперва заходит на остров Анхольт, где высаживает нескольких заблудших пассажиров, которые и представить себе не могут, что бы их ожидало, останься они на борту. Затем паром устремляется к Финё, и в последний час плавания все пассажиры могут почувствовать, что Каттегат остаётся позади и приближается Северная Атлантика, так что люди, имеющие склонность к морской болезни и избыток денег, предпочитают добираться на остров самолётом.

Аэропорт Финё устроен на лесной вырубке и представляет собой сарайчик с большими окнами и полосу асфальта длиной 750 метров, которую в нелётное время отдают в распоряжение молодёжного клуба. Среди всего прочего у нас есть рампа для катания на роликах и скейтборде, устроенная таким образом, что её можно откатить в сторону, когда нужно освободить полосу для полётов. А самолёты, которые летают на Финё, — это маленькие одномоторные «сессны», они могут приземляться на короткой посадочной полосе.

Но ждёт нас вовсе не такой самолёт, ждёт нас военный самолёт «Гольфстрим», в камуфляжной раскраске, с двумя двигателями и двумя лётчиками, и единственным возможным поводом для появления такого самолёта на Финё может быть визит кого-нибудь из членов королевской семьи.

Выйдя из машины, мы оглядываем самолёт. Бодиль, очевидно, чувствует наше вежливое недоумение.

— В муниципалитете Грено, — говорит она, — мы очень внимательно относимся к детям и молодым людям, оказавшимся в трудной ситуации.

— Да, конечно, — соглашаюсь я. — Но не настолько же.

На лице Бодиль появляется несколько усталое выражение. Именно в этот момент Тильте просит Бодиль воспользоваться её телефоном.

«Я хочу попробовать позвонить брату, — объясняет она, — у меня телефон разрядился, можно позвонить по вашему?» Бодиль протягивает ей телефон, и только я вижу, что Тильте открывает список вызовов и, мгновенно обследовав его, заносит что-то из увиденного в свою феноменальную память, а затем набирает номер, но, конечно же, никто не отвечает, после чего Бодиль получает назад свой телефон, и мы идём к самолёту.

Чтобы выйти на лётное поле, надо пройти через зал ожидания, в нём никого нет, на большой доске объявлений висят плакаты. Увидев один из них, я останавливаюсь.

Это реклама концертов в связи с каким-то, вне всякого сомнения, чрезвычайно важным событием, смысл которого от моего внимания ускользает, потому что при виде фотографии над текстом у меня перехватывает дыхание. С плаката улыбается Конни.

Тильте кладёт руку мне на плечо, и я снова возвращаюсь на землю.

Самолёт взлетает, и Тильте наклоняется ко мне.

— Нам знаком человек по имени Винглад?

Я качаю головой.

— Это ему звонила Бодиль, — шепчет она, — я запомнила номер из её телефона.

Потом она быстро сжимает мою руку, и мне кажется, мы с вами уже достаточно хорошо знакомы, чтобы быть совершенно искренним и объяснить, почему она это делает. Всё потому, что моя любимая покинула меня.

Вы, конечно, можете сказать: и что тут такого особенного. третью часть людей на земном шаре кто-то покидает. Третья часть тоскует по тому, кто их покинул, вторая треть мечтает о тех, кого они ещё не встретили, а у последней трети есть кто-то, кого они нисколько не ценят, пока те их не покинут, и они внезапно не окажутся в первой группе.

Но не совсем так обстоят дела с Конни и со мной. В каком-то смысле Конни не покидала меня. Её у меня украли. Украла слава.

Два года назад на Финё начались съёмки семейного фильма, и так как девочка, которая должна была играть роль милой и бойкой сестрёнки, заболела, на эту роль взяли Конни, у которой это так хорошо получилось, что ей предложили ещё одну роль, а потом ещё три других, и за два года она снялась в семи фильмах.

Я знаю, что именно у Конни хорошо получается. Она может по команде концентрировать своё обаяние и энергию.

Все люди способны концентрировать свою энергию. При этом большинство людей не осознают этого, чувство это возникает внезапно, в минуту восторга или запальчивости или когда неожиданно понимаешь, что вратарь теряет равновесие, переместив вес не на ту ногу, так что если ты вложишь всю душу в удар с длинной дистанции, он его не парирует. Но обычные люди не умеют пользоваться этим, когда захотят. А Конни — умеет, и эту способность она и использует в кино. В первых шести фильмах она играла маленькую девочку с хвостиками и с проблесками вандализма во взгляде. В последнем фильме она играла молодую девушку. У которой был друг. Звали его Антон. В фильме. И она произносила его имя так, как обычно произносила моё. Невозможно объяснить, как именно. Но это звучало совершенно иначе, чем любое другое произносимое ею имя. Я всегда сохранял её звуковые сообщения в телефоне и прослушивал их снова и снова, только для того, чтобы услышать, как она произносит моё имя.

До того самого фильма. Когда я посмотрел его и услышал, как она научилась управлять своим голосом, произнося имена, я понял, что потерял её. И перестал прослушивать старые сообщения.

После съёмок второго фильма мать Конни решила, что им следует переехать в Копенгаген. Мы с Конни даже не успели понять, что случилось. К первому фильму мы отнеслись как к новым впечатлениям, потом был второй фильм, а потом она исчезла, и вот уже прошло полтора года.

С тех пор я виделся с ней лишь раз. Однажды я вышел из школы и увидел, что она ждёт меня. Мы пошли к морю, нашим обычным маршрутом. Между берегом и акваторией порта сооружён длинный мол, там нет сильного ветра и хорошо виден весь город. Она изменилась. У неё была сумка, которую можно увидеть только в рекламе, и серьги, которых и в рекламе не увидишь. Мы шли рядом, но казалось, что нас разделяет вся акватория порта, через которую невозможно перебросить мост. Я чувствовал, что ей пора уезжать, мне казалось, что я сейчас умру. Когда мы прощались, она вцепилась в мою рубашку обеими руками. «Питер, — сказала она. — Я не могу этого не делать».

И она уехала. С тех пор я её больше не видел. Только в кино, на экране. Да и с этим теперь покончено. После того фильма с Антоном.

Тильте это знает. Она понимает, что происходит в душе человека, когда он видит на плакате свою потерянную возлюбленную. Вот почему Тильте сжимает мою руку. А самолёт уже высоко.

♥

Я хочу объяснить, где на самом деле находится остров Финё. Финё находится посреди Моря Возможностей.

Если собрать все песни, которые написаны о Финё, и отвезти их в контейнер для вторсырья — что, как мне кажется, будет совершенно правильно, — понадобится грузовик. С прицепом. Какая-то часть этих песен включена в песенник для высших народных школ, и разделить эти сочинения можно на две группы.

В первую группу входят песни, в которых Финё изображается как жемчужина среди бурного моря, атакам которого остров мужественно противостоит.

Авторы второй группы придерживаются совершенно противоположной точки зрения, для них Финё — это младенец, который лежит на руках матери и посасывает большой палец ноги, а мать его — это море.

Слушая эти песни, нельзя не задаваться вопросом, а не принимают ли авторы патриотических песен наркотики. перед тем как приступить к сочинению? Ведь половина населения Финё промышляет ловлей норвежского омара и рыбы-тюрбо для туристов, или занимается капитальным ремонтом их судов на верфи, или же водит экскурсии к лежбищу тюленей на Грохочущие острова, или продаёт крем от загара, пляжные причиндалы и кофе-латте по 40 крон за чашку на террасе ресторана «Свумппуклен» неподалёку от порта. А остальная часть населения Финё живёт тем, что приводит в порядок волосы и зубы и меняет памперсы и катетеры той половине, которая обслуживает туристов.

Так что море вовсе не угроза и не мать родная для Финё. Море — это лотерея, благодаря которой мы всю тёплую половину года получаем большие выигрыши. И ещё — огромная игровая площадка и спортивный зал для детей и подростков острова, за исключением тех двоих в каждом классе, которые боятся воды.

Однажды представитель министерства образования на Финё Александр Финкеблод заставил Тильте поднять на уроке руку, этого Тильте не любит, ей кажется, что это унижает её достоинство, она считает, что если учителям надо удостовериться, что она что-то знает, то пусть так прямо её и спрашивают. В какой-то момент учителя сдались, даже Александр Финкеблод, но весь первый год он не отказывался от своих попыток, и вот как раз тогда он и спросил: «Как называется море вокруг Финё?» И потребовав, чтобы она, как и все, подняла руку, спросил её.

— Оно называется «Кошачья задница»,[5] — ответила Тильте.

Александр Финкеблод чуть со стула не упал и бросил в её сторону взгляд, который мог бы испепелить всё на своём пути, но Тильте ткнула пальцем в слово «задница» в Словаре датского языка — и придраться к ней стало невозможно.

После этого Тильте сказала Финкеблоду, что «Кошачья задница» всё-таки не самое хорошее название, лучше будет сказать: «Море Возможностей».

Название прижилось и стало на острове устойчивым выражением. Когда кто-нибудь спрашивает, где находится Финё, мы говорим: «В Море Возможностей».

Вот к этому морю сейчас и устремляется самолёт, вынырнув из облаков. На волнах видны белые барашки пены, дует ветер метров четырнадцать в секунду, и это означает, что кровь в жилах у Тильте, Баскера и у меня немного ускоряется, что оказывается очень кстати, потому что в этот момент Бодиль говорит:

— Мы наденем вам синие браслеты — как в прошлый раз.

В руках у неё три синих браслетика, состоящих из двух кусочков нейлоновой липучки, соединённых чем-то похожим на циферблат из пластика, и вот уже полицейские, которых, как мы теперь знаем, зовут Катинка и Ларс, защёлкивают браслеты каким-то инструментом, похожим на небольшой трубный ключ.

Но под «циферблатом» нет никаких часов. Там находится миниатюрный, но мощный передатчик и две маленькие литиевые батарейки. В «Большой горе» на стене висит панель, такие же есть и в полиции Грено и Орхуса. На этих панелях высвечивается номер каждого передатчика. Благодаря этому муниципальный отдел социального обеспечения и полиция всегда знают, где находятся счастливые обладатели браслетов.

Синие браслеты надевают опасным преступникам, отпуская их на выходные из тюрьмы, где они отбывают свои четыре года за то, что убили одним ударом семерых. И домохозяйкам, сидящим за то, что жестоко обращались со своими мужьями, с которыми теперь им запрещено встречаться, и отныне они не имеют права показываться в радиусе полутора километров от того места, где трясётся от страха избитый супруг со своей новой подружкой.

И ещё их надевают тем пациентам «Большой горы», которые были замечены с ломиками возле некоторых домов у нас на острове.

Но синие браслеты не надевают детям школьного возраста, которые привыкли бродить, где им вздумается.

Бодиль это знает, поэтому она и говорит о браслетах с какой-то фальшивой лёгкостью, с которой могла бы, наверное, заявить Иову, что у него всего лишь детская экзема и завтра всё пройдёт, или Ною, что дождик скоро кончится — если позволите привести пару примеров из Библии.

— Не забывайте, — говорит она, — что бы там ни случилось, мы за вас отвечаем.

Похоже, что Бодиль принадлежит к той большой группе взрослых, которые слепо верят в способность детей понимать тонкие намёки. Вот в этом-то я сейчас и спешу её разубедить.

— А вот это ваше «что бы там ни случилось», — говорю я, — Тильте, Баскера и меня особенно не радует, это что, означает: «даже если ваши родители никогда не вернутся»?

Бодиль вздрагивает. Но ремень перед посадкой она пристегнула, так что незаметно отползти в сторону и по-тихому выбраться на крыло у неё нет никакой возможности. Ей не остаётся ничего иного, как посмотреть нам в глаза.

— Это невозможно, — произносит она. — Совершенно исключено.

И тут впервые, через силу, прямо из бегемотьего сердца Бодиль наконец вырывается:

— Но мы очень встревожены, — говорит она.

♥

Лечебница «Большая гора» расположена выше города Финё, на склоне холма Большая гора, вершина которого, находящаяся на высоте 101 метр над уровнем моря, является самой высокой точкой острова Финё.

Туристам, которым название «Большая гора» кажется смешным и которые собираются подшучивать над ним в присутствии Тильте, Баскера или меня, я бы порекомендовал, прежде чем они раскроют рот, получше защитить зубы и заплатить все надлежащие взносы по страхованию жизни. Потому что мы — жители Финё — становимся чувствительными и ранимыми, когда речь заходит о нашем острове.

Вообще-то смеются все обычно до тех пор, пока не увидят вид с горы. Стоит только добраться до вершины — и не остаётся ни одного равнодушного. Мне случалось видеть, как люди с байкерской символикой на куртках, обритые наголо, с ползущей по затылку татуировкой и засунутым в велосипедную сумку обрезом разражались слезами перед этим видом.

Людей потрясает в первую очередь величие, а величие всегда трудно объяснить. С Большой горы открывается вид на весь остров Финё — от города Финё на юге на все двенадцать километров до маяка на северной оконечности — и на Море Возможностей. Кажется, что Финё парит, словно зелёная планета в тёмно-синем космосе моря. Видите — я пытаюсь внести свой вклад в песенник для высших народных школ.

Этот вид и открывается сейчас перед нами с Тильте. Когда мы стоим на террасе лечебницы «Большая гора».

И тут Тильте обнимает меня сзади.

Не следует очень-то позволять другим людям к тебе прикасаться. Например, маме я больше этого не позволяю, мне ведь уже четырнадцать, через полтора года я поеду в школу-интернат, а через два с половиной окончательно уеду из дома.

К тому же мама испытывает какую-то растерянность, когда хочет дотронуться до меня, всё потому, что никак не может понять одного: ещё вчера, как она частенько говорит, её ребёнок был младенцем, а теперь ему уже четырнадцать, его бросила женщина, и он лучший нападающий основного состава, и однажды его заподозрили в курении гашиша — хотя никто ничего так и не смог доказать.

Так что мама не знает, имеет ли она право обнять меня, или же ей надо сначала отправить по этому поводу ходатайство, или лучше вообще забыть об этом, в итоге у неё ничего не получается — если только я сам не сжалюсь над ней и не обниму её так, как будто это она ребёнок, а я — взрослый.

С Тильте дело обстоит иначе, она нутром чует, на что имеет право, и это не глупости, так что сейчас она обнимает меня.

— Петрус. — говорит она.

Если Тильте кого-то как-то называет, это неспроста. Однажды, когда папа с мамой ссорились, а к нам пришли гости, Тильте встретила гостей на пороге, проводила их в комнату и представила отца и мать, сказав:

— Это мой отец и жена моего отца от первого брака.

Отец был женат лишь раз в своей жизни, и при этом на маме, так что гости вздрогнули, и папа с мамой тоже, а когда гости ушли, папа с мамой спросили Тильте, что она имела в виду, и Тильте сказала, что ведь никогда нельзя знать, сколько продлится брак, тем более если он уже перешёл в такую агрессивную стадию.

После этого папа с мамой довольно долго не ругались.

Если она называет меня «Петрус», следует навострить уши, это то имя, которое она обычно использует, когда хочет напомнить мне о существовании двери.

Так что на мгновение мы замираем. И прислушиваемся к тишине. Хотя в ней, конечно, нет никаких звуков. Это так же, как и со счастливым детством. Не стоит задумываться о нём, иначе оно пропадёт. Надо лишь вслушиваться. И пусть даже нет никаких звуков.

Тишина длится одно мгновение. Потом её нарушает восторженный возглас.

— Тильте, мой колокольчик, и мой сладкий малыш Питер, вы замечательно выглядите!

Мы оборачиваемся на звук голоса.

— Рикард, — говорит Тильте. — Ты похож на миланского мальчика по вызову.

Тильте, как обычно, попала в точку.

♥

На графе Рикарде Три Льва[6] ковбойские сапоги из настоящей змеиной кожи с высокими каблуками, рыжие кожаные штаны, облегающие его как кожура банан, и белоснежная рубашка, расстёгнутая до пупа, так что все могут созерцать его золотые цепи и осознавать тот факт, что он тощий как щепка, как будто аппетит покинул его несколько лет назад и больше не возвращался.

На самом деле так именно и обстоит дело. Когда мы познакомились с Рикардом Три Льва, он лежал в лечебнице, пытаясь избавиться от героиновой зависимости, которая и лишила его аппетита, как это обычно бывает с большинством наркоманов. Чем-то это очень похоже на влюблённость: раз уж вы нашли такую прелесть, как героин, стоит ли терять время на всякие досадные мелочи, например, на удовлетворение голода?

Он вылечился, получил диплом нарколога, купил всю лечебницу и стал членом администрации, а смог он это сделать, потому что все заведения для лечения алкоголиков и наркоманов в Дании находятся в частной собственности и потому что он — настоящий граф, получивший в наследство больше денег, чем, при других обстоятельствах, было бы полезно для бывшего наркомана.

Благодаря наследству у него также появилась возможность всерьёз заняться своим гардеробом и сменить странноватую одежду на совершенно идиотскую. Вот и сегодня его украшает артефакт, который даже у него на голове выглядит дико. Это купальная шапочка, в которой проделано множество дырочек. Из дырочек в разные стороны торчат пучки волос, а среди них виднеются светящиеся зелёным и красным световоды.

— У нас в гостях специалист по головному мозгу, — поясняет он. — Мы проводим эксперимент. Мой мозг, естественно, вызвал самый живой интерес.

Впервые мы познакомились с графом, когда мама и папа вернулись домой с «мазерати» и норковой шубой.

Прежде у нас дома раз в неделю ели кашу и два раза в неделю — рыбу, которая на Финё вообще-то ничего не стоит, а тут у нас настали времена, когда всё закипело млеком и мёдом, на день рождения мне подарили пять тысячекроновых купюр, и Тильте и Хансу столько же, чтобы они не расстраивались, и мы пили шоколад по случаю дня рождения на террасе ресторана «Свумппуклен», а когда вернулись домой, денег мы на месте не обнаружили.

Все двери были заперты, окна закрыты, никаких следов взлома, но деньги куда-то исчезли.

У людей может быть очень разное отношение к порядку в своей комнате. У моего брата Ханса царит великий космический беспорядок, словно здесь только что произошёл Большой Взрыв и всё по-прежнему пребывает в хаосе после катастрофы. Комната Тильте выглядит более опрятно, но поскольку ей свойственна некоторая экстравагантность, и нарядов у неё хватило бы для костюмерной небольшого театра, туфель у неё больше пятидесяти пар, два шкафчика с косметикой и серьгами, а гардеробная битком набита платьями и боа из перьев, то у неё всё равно чувствуешь себя как на восточном базаре из «Тысячи и одной ночи».

Но у меня-то полный порядок. Если уж родился в такой семье, как наша, где мы с Баскером — не говоря дурного слова о других — единственные нормальные, то никак не прожить без строгой организации — ради себя самого.

Вот почему у меня все вещи находятся на своих местах. На подоконнике у меня стоят кубки среднего размера — призы «Игрока года» и «Первенства Каттегата», а в тот день кубок летних соревнований футбольного клуба Финё оказался чуть-чуть сдвинут, и на нём виднелись отпечатки пальцев — если латунная поверхность начищена до блеска, то этого нельзя не заметить. В саду под окном обнаружился маленький зелёный квадратик пластмассы, мы показали его маме, и она объяснила, что это регулировочная прокладка от стеклопакета, после чего она потянула на себя деревянную планку, которая прижимает стекло, и та с лёгкостью поддалась. Стало ясно, что кто-то тут аккуратно поработал ломиком.

Так что в 12 часов дня, когда, как мы прекрасно знали, в лечебнице время обеда, Тильте, Ханс, Баскер и я отправились в «Большую гору» — тогда там ещё не было охраны. С собой мы прихватили кубок, который дали понюхать Баскеру, а потом стали одна за одной обходить все комнаты. Мы нашли деньги в третьей комнате, или, точнее, Баскер нашёл их, они даже не были спрятаны — просто лежали в незапертом ящичке шкафа, в котором на дополнительных выдвижных перекладинах висело двести галстуков.

Когда граф вернулся с обеда, мы сидели в его комнате. Он замер в дверях и произнёс: «Рад вас видеть». И тогда Тильте сказала: «Мы тоже рады вас видеть. И будем рады снова увидеть деньги».

Это была наша первая встреча с графом, и после преодоления некоторых трудностей и всяких мелких недоразумений, которые неизбежны, если ты только что застукал собеседника на том, что он вломился в твой дом и украл пятнадцать тысяч крон, в нашей компании воцарилась замечательная атмосфера. Мы рассказали ему о жизни на Финё, а граф рассказал о своём детстве на севере Зеландии в окружённом рвом замке, в котором можно разместить одновременно двести пятьдесят гостей. Он поведал нам о том, как после окончания частного интерната Херлуфсхольм отец с матерью подарили ему квартиру, которую он тут же продал, чтобы закупиться кеталаром — это, по его словам, что-то вроде ЛСД, но забавнее — делаешь укол и две минуты спустя тебя через точку в черепе выбрасывает в космос.

Я тогда заметил, как Ханс вздрогнул при упоминании о выбрасывании в космос.

Каждый день в течение года граф колол себе кеталар, и когда деньги кончились, он оказался без крыши над головой. Но обстоятельства сложились так удачно, что как раз начался сезон грибов, так что он поселился в палатке в лесу. Там, по его словам, обитали маленькие гномики, они ежедневно собирали для него псилоцибины, которые столь же хороши, как и мескалин, а когда похолодало, и он, переехав в город, поселился в подъезде дома в районе Нёрребро, гномики стали приносить ему какао с молоком, валиум, а иногда и дозу героина, и так он и перебивался, пока его не задержали, не отправили в суд, а потом на Финё.

Ушли мы от графа в тот вечер затемно. К этому времени мы уже были друзья не разлей вода, и каждый из нас дал ему по тысяче крон, и пока мы шли к выходу из «Большой горы», он стоял у окна и пел нам.

Петь он продолжает до сих пор: примерно два раза в месяц, облачившись в розовый костюм в крупный белый горошек и вооружившись архилютней — это такой музыкальный инструмент, который звучит и выглядит, как нечто инопланетное — он появляется на лужайке под нашими окнами. И распевает примерно с полчаса. Граф чувствует влечение как к мужчинам, так и к женщинам, поэтому он влюблён и в Тильте, и в Ханса — как крыса в два сыра, и вначале мне было непонятно, как всё это объяснить приходящим ко мне в гости приятелям, которые слышали графа и видели его с этой архилютней. Трудно было также объяснить то, что время от времени ему приходится отрывать руку от инструмента, чтобы дирижировать маленькими голубыми человечками, которые, как он утверждает, живут под нашей верандой и которые ему аккомпанируют. Но со временем мы к нему привыкли. Тильте, с присущей ей сдержанной скромностью, говорит, что если у тебя есть королевство, то у тебя должно быть и множество самых разных подданных, и граф понемногу стал превращаться в члена семьи.

Насколько он продвинулся в этом вопросе, Тильте как раз и собирается сейчас выяснить.

— Рикард, — говорит она, — разве не прекрасный вид открывается отсюда?

Граф кивает. Он тоже считает, что с террасы «Большой горы» открывается чудесный вид. Особенно сейчас, когда присутствует пищевая добавка в виде Тильте.

— С тех пор как мы здесь были в последний раз, — говорит Тильте, — здесь, похоже, появилась постоянная охрана у ворот. Наверняка чтобы у пациентов и персонала возникло ощущение защищённости и спокойствия.

Граф кивает, да, так оно и есть.

— А белые датчики, — продолжает Тильте, — те, что на стене вокруг сада, это, должно быть, такие хитрые приспособления, которые должны срабатывать, если кто-то перелезает через стену, и они также призваны создавать ощущение спокойствия, так ведь?

Граф кивает, да, именно ради этого они и установлены.

— И потом эти синие браслеты, которые на нас надели, — говорит Тильте.

Граф начинает переминаться с ноги на ногу.

— Не кажется ли тебе, Рикард, что нас с Петрусом посадили под замок, словно каких-нибудь поросят на откорм? Не дав нам возможности встретиться с адвокатом, без судебного решения.

Граф молчит.

— А это наша комната, — безжалостно продолжает Тильте. — Просторная, с видом, как в самой дорогой гостинице. Рядом — милейшие люди. С одной стороны Катинка, которая прилетела вместе с нами на самолёте. С другой стороны Ларс, который был в том же самолёте. Ларс и Катинка. Не кажется ли тебе, Рикард, — попробую воспользоваться своим жизненным опытом — что они похожи на полицейских?

— Они пробудут тут всего несколько дней, — отвечает граф.

В своё время все ужасно удивились, когда такой мультимиллионер, как граф, решил купить «Большую гору» и снизошёл до того, чтобы в ней работать. Но нам с Тильте это нетрудно понять. Дело в том, что большинство пациентов лечебницы довольно-таки интересные люди.

Многие обыкновенные датчане, даже на Финё — в основном это взрослые, но есть среди них и молодые, — придерживаются точки зрения, что из всех унижений и оскорблений, которые выпали на их долю, жизнь — всё-таки самое страшное. Иначе обстоит дело с пациентами «Большой горы». Каждому из них случалось терять всё, так что они как будто лучше понимают, что, может быть, стоит — хотя бы раз в году — немного порадоваться тому, что ты живой.

Именно этот spirit[7] и привлёк графа, и поэтому он по большей части на стороне пациентов, но именно сейчас, в разговоре с Тильте, ему трудно быть на этой стороне.

— Рикард, — продолжает Тильте, — мы прекрасно понимаем, что Баскер — шустрая собака. А Петрус — непоседливый ребёнок. Но ты хочешь сказать, что нельзя было обойтись без двух полицейских в штатском, плюс радионаблюдения, плюс этой лечебницы, охраняемой, словно лагерь для военнопленных, чтобы с ними справиться?

Граф согласен, он тоже об этом думал.

Тильте делает то, что в Любительском театральном обществе города Финё называют «искусственной паузой».

— Представь себе заголовки газет, Рикард.

Тильте научилась этому у нашей прабабушки при некоторых обстоятельствах, к которым я позднее вернусь, и чувствуется, что в этом она уже поднаторела — её слова звучат ещё более зловеще и неотвратимо, чем в общежитии, в комнате Ханса.

— «Граф помогает полиции незаконно удерживать детей священника в заключении». Как, на твой взгляд, это будет выглядеть, Рикард?

Граф думает, что выглядеть это будет не очень хорошо. Наркоманы, которые освободились от зависимости, унаследовали дворянский титул, замок, два поместья и пятьсот миллионов, очень трепетно относятся к своему доброму имени и репутации.

Так что теперь мы добрались до сути дела.

— Нам понадобится твоя помощь, — говорит Тильте. — Чтобы выбраться отсюда. Нам обязательно нужно проверить, не оставили ли мама и папа чего-нибудь дома.

В это мгновение всё существование графа находится под угрозой, да и с голосом у него тоже плохо. Остался только какой-то хриплый шёпот.

— К вам тут посетитель, — говорит он.

Мы выходим на террасу «Большой горы». На солнышке сидят пациенты в купальных шапочках с проводами, и мы киваем им и улыбаемся — мы слишком хорошо воспитаны, чтобы обращать внимание на тот факт, что в такой шапочке ты выглядишь так, как будто у тебя в голове, скорее всего, вообще нечего измерять.

Если уж быть точным, выходим на террасу только мы с Баскером и Тильте, граф же пытается одновременно двигаться вперёд, заламывать руки и падать на колени перед Тильте.

— Это невозможно, — лепечет он. — Не просите меня об этом. Я не могу помочь вам убежать отсюда. Я потеряю всё.

И тут я делаю шаг вперёд. Этот приём мы с Тильте разработали вместе. Она — палач, а я при этом вроде как медсестра.

— Ты не мог бы раздобыть большие кухонные ножницы? — предлагаю я. — Чтобы разрезать эти браслеты.

Граф замолкает. Тильте берёт его за руку, я — за другую.

— Вас не выпустят за ворота, — говорит он.

Мы смотрим в сторону ворот. В сторону закрытого шлагбаума, бдительной охраны, видеокамер, проволочного ограждения. Тут даже Гудини пришёл бы в уныние.

— Рикард, — говорит Тильте. — Что там Кавалеры Голубого луча говорят? Про дверь.

— «Двери не существует», — отвечает граф. — «Продолжайте стучать».

Рикард Три Льва возглавляет Орден Кавалеров Голубого луча на Финё, это ложа духовно ищущих, которую он сам организовал и члены которой каждый вторник встречаются в поместье Финёхольм, где они занимаются картами таро, нумерологией и пытаются установить прямой контакт с умершими с помощью пения и танцев, придуманных графом Рикардом, и одеваются они в такие костюмы, которые дадут сто очков вперёд купальным шапочкам экспертов по мозгу, а те, кто считает, что такому сборищу под предводительством графа место исключительно в закрытом психиатрическом отделении больницы Финё, пусть лучше попридержат язык и отойдут подальше, если мы с Тильте находимся поблизости, потому что Рикард пребывает в духовном поиске, он наш друг и, как я уже говорил, почти член семьи.

— Красиво, — говорит Тильте. — «Двери не существует. продолжайте стучать».

Мы помогаем друг другу поддерживать графа и всячески демонстрировать ему свой оптимистический настрой. Пребывая в таком расположении духа, мы уходим с террасы и попадаем в большую комнату. Где застываем на месте. Потому что за столом перед нами обнаруживается одно из главных препятствий на пути человечества к светлому будущему — Анафлабия Бордерруд, епископ Грено.

♥

Многие в такой ситуации застыли бы на месте и опустили руки. Но это не про нас. Лишь на миг возникает ощущение, что мозг и тело не взаимодействуют, но потом мы медленно и спокойно подходим к столу.

— Фру Бордерруд, — говорит Тильте, — как мы рады вас видеть!

Анафлабия Бордерруд — одна из немногих известных нам личностей, про которых сразу же можно сказать, что к ним настоятельно рекомендуется обращаться на «Вы». Так что разговор Тильте начала правильно. Но мы прекрасно понимаем, что в данной ситуации одного хорошего начала недостаточно.

В отношении физического развития Анафлабия Бордерруд вполне может сравниться с нашим братом Хансом. Но взгляд её не устремлён к звёздам, он направлен на того, с кем она говорит, и взгляд этот мог бы с успехом быть востребован на лесопилке Финё — для роспуска древесины самых твёрдых пород. К тому же её обычное выражение лица таково, будто она хочет уведомить вас, что более не в состоянии слушать всякую чушь.

К сожалению, никуда ей от этого не деться — особенно после знакомства с нашим семейством.

Именно Анафлабия Бордерруд два года назад возглавила назначенную министерством по делам церкви судебную комиссию, которая рассматривала дело моего отца, и когда отца полностью оправдали, она была не согласна с принятым решением.

Так что когда Тильте сейчас говорит, что мы рады её видеть, то, к сожалению, нет никаких сомнений в том, что радость в данном случае — исключительно наша привилегия.

— Мы тут случайно оказались на Финё, — говорит Анафлабия Бордерруд. — С моим секретарём Верой.

Не знаю, устраивает ли датское епископальное общество на Рождество какое-нибудь театральное представление. Если да, то полагаю, было бы страшной ошибкой давать в нём Анафлабии Бордерруд главную роль. Потому что более бездарной актёрской игры — когда она делает вид, что эта наша встреча случайна — мы с Тильте и Баскером не видели никогда, даже если вспомнить представление дачников в нашем местном клубе в последнее воскресенье июля, а эта их постановка вообще-то считалась самым жалким зрелищем из всего, что можно увидеть в любительских театрах.

— Я слышала, что разыскивают ваших родителей, — говорит. Анафлабия Бордерруд. — Мне очень жаль.

Из-под стола доносится ворчание Баскера. Он, конечно же, чувствует, как епископ переживает из-за пропажи наших родителей, но неприятнее всего ей то, что из-за этого пришлось отправиться на Финё, который для неё вовсе не Гран-Канария Дании, а что-то среднее между Алькатрасом и Новой Гвинеей — Богом забытое место, населённое каторжниками, охотниками за головами и их потомством. Это-то и обижает Баскера, поэтому он и недоволен.

— А как так получилось, — спрашивает епископ, — что вы здесь?

Мы сохраняем полное спокойствие. Но на самом деле вопрос производит глубокое впечатление на Тильте и на нас с Баскером.

Вопрос этот она задаёт вовсе не потому, что считает наше заключение в корне неправильным: будь её воля, на окнах были бы ещё и решётки, а вокруг разгуливали бы ротвейлеры. Она не понимает, почему мы оказались именно в «Большой горе». И нам становится ясно, что полиция и Бодиль не всё ей рассказали.

И тут Тильте наклоняется над столом, к епископу и Вере-секретарю. Вера ещё не совсем старая, ей, наверное, лет тридцать, и взгляд её твёрд, как скорлупа грецкого ореха. Тильте понижает голос и шепчет женщинам:

— Я тут навещаю Питера.

— Он что, наркоман? — шепчет епископ в ответ.

Она думает, что шепчет. Но голос её, очевидно, разрабатывался в больших, неотапливаемых церквях с высокими сводами, и даже когда она, как сейчас, старается говорить тихо, звучание его наводит на мысль о том, что, возможно, она использует ту самую технику, которая применялась в Новом Завете, когда надо было воскрешать мёртвых.

Тильте кивает. Её лицо абсолютно серьёзно.

— За ним ещё и всякие правонарушения, — сообщает она.

Епископ и секретарь ничуть не удивлены. Для них это сообщение вовсе не неожиданность. Не то что для меня. Я на время теряю способность действовать.

— Разве сюда помещают детей до шестнадцати? — спрашивает епископ.

Слов Тильте уже почти не разобрать.

— В особых случаях, — отвечает она. — Когда речь идёт о тяжёлой зависимости. В тяжких преступлениях…

Епископ кивает.

— Если посмотреть на то, что этому предшествовало, — говорит она, — то это не удивительно.

Секретарь Вера кивает. Её это тоже не удивляет.

— Я думала, — говорит епископ, — что воспользуюсь возможностью, раз уж я тут, и загляну ненадолго к вам. Но полиция заперла дом. И опечатала.

Она ещё больше понижает голос. До уровня выступления на стадионе.

— Я хотела посмотреть, не оставили ли ваши родители каких-нибудь следов. Каких-нибудь намёков на своё местонахождение. Чтобы я могла связаться с ними. Чтобы разрешить всё это без вмешательства полиции.

Людям, которые всерьёз задумываются над жизнью, хорошо известно, что великие неожиданности имеют обыкновение прибывать пачками — если, конечно, пачка может прибывать.

Ещё до того, как я приступил к перевариванию той лжи, которую Тильте только что наплела обо мне, я не то чтобы был ошарашен, а чувствовал себя польщённым тем, что нахожусь рядом с двумя великими стратегами. Очевидно, что епископ хочет добиться того, чего ей удалось добиться в прошлый раз: она хочет избежать скандала. Чтобы понять, как это можно сделать, она хочет осмотреть наш дом.

Тильте тоже этого хочет. Но по другой причине.

Епископ Бордерруд бросает взгляд на часы, стараясь, чтобы этого никто не заметил. Дверь в комнату открывается, и чей-то голос произносит:

— Ага! Ну и ну! Какое удивительное стечение обстоятельств!

♥

Не знаю, знакомо ли вам имя философа Ницше. Сам я должен признать, что у нас в седьмом классе городской школы Финё его пока что не проходили, и, может быть, это и хорошо. Во всяком случае, если судить по фотографии на первой странице его книги, которую мы с Тильте нашли в библиотеке. На этой фотографии у Ницше усы похожи на метёлку для смахивания пыли, а выражение глаз наводит на мысль о том, что парень он, может, и гениальный, но не всякий день ему так повезёт, что он сумеет застегнуть брюки.

Мужчина, стоящий в дверях, как две капли воды похож на Ницше, с той лишь разницей, что усы у него белые и голова гладкая как яйцо, так что кажется, что у Господа Бога не осталось ни одного волоска, когда он закончил делать усы.

— Ага, — говорит он. — Что я вижу? Знакомые лица.

Мы с Тильте и Баскером встаём. Тильте приседает, я кланяюсь, а Баскер начинает рычать, так что мне приходится, вытянув ногу, дать ему пинка.

По какому-то фантастическому стечению обстоятельств — в случайность которого мы ни секунды не верим — мы снова оказываемся перед одной из немногих личностей, к которым, вне всякого сомнения, следует обращаться на «Вы». Это человек, известный далеко за пределами Дании, профессор и знаменитый специалист в своей области, доктор медицинских наук, заведующий отделением головного мозга новой областной больницы Орхуса, Торкиль Торласиус-Дрёберт.

Торкиль Торласиус-Дрёберт, как и епископ Грено, хорошо знаком членам нашей семьи. Дело в том, что он возглавлял небольшую группу судебных экспертов-психиатров, которым было поручено психиатрическое обследование папы и мамы. В целом они были признаны здоровыми, и отец смог снова занять должность священника — после того случая, о котором я пока умалчиваю, но в подходящий момент обязательно расскажу — как только всё происходящее с нами сейчас немного утрясётся.

Рядом с Торласиусом-Дрёбертом обнаруживается его жена, которую мы тоже помним с тех самых пор, она — его секретарь и, должен добавить, одна из самых верных его поклонниц.

Анафлабия Бордерруд всплёскивает руками, тем самым окончательно ставя крест на какой-либо карьере актрисы.

— Торкиль, — говорит она, — надо же, какая встреча!

Торласиус-Дрёберт садится. За стулом его стоит граф. У Рикарда Три Льва открытое лицо, которое каждый может читать как детскую книгу. По нему видно, что он с опаской относится к нашей с Тильте затее, что он смущён оттого что находится среди столь выдающихся деятелей, и несколько растерян, потому что не понимает, что тут на самом деле происходит.

— Вот этот молодой человек… — говорит епископ Торласиусу-Дрёберту.

Она останавливается, роясь в памяти в поисках моего имени, но оно стёрлось от времени, которое лечит все раны.

— Молодой человек находится здесь на лечении. Его сестра…

Она вновь напрягает память, и на сей раз ей удаётся кое-что извлечь, наверное, это объясняется тем, что для вытеснения Тильте из памяти нескольких лет маловато.

— …Дильде, — говорит епископ. — Его сестра, Дильде, пришла навестить его.

Граф издаёт звук, как будто он полощет рот вадемекумом. Торласиус-Дрёберт бросает на него взгляд, полный профессионального психиатрического интереса. В наших же с Тильте взглядах граф прочитывает угрозу серьёзного физического увечья. Поэтому сразу же замолкает.

Все они говорят голосами, которые сами считают приглушёнными. Наверное, это из-за меня. Наверное, из-за своего пристрастия к наркотикам я должен был стать глухим или, во всяком случае, тугоухим.

Торласиус-Дрёберт внимательно изучает меня своим взглядом Ницше. Помню, что два года назад он был ещё и гипнотизёром, и несколько раз папа и мама были у него на сеансе гипнотерапии. Я должен также добавить, что из трёх врачей, которые обследовали родителей, двое других признали их в целом нормальными. Торкиль Торласиус был с ними не согласен.

— Да, — говорит он. — Ясно, что дело плохо. Ты согласна со мной, Минни?

— Господи, Торкиль, — говорит его жена, — да тут нет никаких сомнений!

Мне представляется очень романтичным, когда супруги живут вместе многие годы. Я, например, обожаю аистов на крыше нашего дома — каждый год это одна и та же пара. И ещё я думаю: хорошо, что у папы и мамы хватает сил уже двадцать лет терпеть друг друга, ведь мы, их дети, хорошо их знаем и прекрасно понимаем, чего им это стоит.

Но то, что какая-либо женщина способна находиться рядом с таким мужчиной, как Торласиус-Дрёберт, в течение длительного времени, это всё-таки сродни чудесам, описанным в Новом Завете. И она не просто находится рядом с ним, она преклоняет колени и глядит на него, как на полубога и дар человечеству.

— Расстройство личности, — говорит Торласиус. — Иначе и быть не могло. С таким воспитанием. Девочка покрепче. В ней есть некий стержень.

Тильте бросает в его сторону задумчивый взгляд, который не обещает ему ничего хорошего.

— Я собираюсь наведаться в дом священника, — говорит Анафлабия Бордерруд. — Возможно, тебе будет интересно отправиться туда со мной, Торкиль. Посмотреть профессиональным взглядом на это место.

Когда взбираешься на скалы и перед тобой вдруг открывается море, всегда вздрагиваешь. Только сейчас Баскер, Тильте и я начинаем осознавать весь масштаб их хитроумного заговора.

Анафлабия Бордерруд приехала на Финё, чтобы как-то замять то, что, как она опасается, станет новым скандалом вокруг нашего семейства. И, как и в прошлый раз, она взяла с собой Торкиля Торласиуса-Дрёберта, чтобы оценить психологическую сторону дела. Совместно они рассчитывают замести под ковёр папу, маму, Ханса, Тильте, Баскера и меня, чтобы потом усесться сверху и убедиться в том, что всё тихо — и много времени это не займёт, потому что вес каждого из них явно превышает девяносто килограммов. Постепенно у меня возникает чувство восхищения. Узнаю крупных игроков.

Анафлабия откашливается.

— К сожалению, — констатирует она, — полиция опечатала ваш дом.

Тут меня осеняет. Я вдруг понимаю, зачем она приехала в «Большую гору». Не для того, чтобы увидеться с нами. А для того, чтобы мы помогли ей попасть в наш дом.

Тильте кивает.

— Я знаю, как туда войти, — говорит она. — Но это невозможно объяснить. Так что если бы вы взяли меня с собой…

♥

Мы снова проходим через террасу. И должен сказать, внутри нашей группы кипит множество противоречивых чувств.

Если вы позволите мне начать с себя, то признаюсь, что меня охватывает паника при мысли о том, что Тильте собирается бросить нас с Баскером в этом заведении. Что касается графа, то я вижу, что он вообще в ауте, так что Торласиус-Дрёберт начинает посматривать на него с интересом, как будто ожидает, что купальная шапочка графа скоро выдаст какой-нибудь блестящий результат.

Епископа, похоже, мучают сомнения. Вовсе не религиозного толка и вовсе не насчёт вторжения в наш дом, потому что и в том и в другом случае она не сомневается, что Господь Бог на её стороне. Она совсем не уверена в том, что стоит брать с собой в машину Тильте — ведь нельзя с уверенностью сказать, что зараза, которая поразила нашу семью, не может передаться другим.

Вера-секретарь семенит проворно, но осторожно, словно денщик великого полководца, ступающий по опасной вражеской территории. А Минни Торласиус-Дрёберт не сводит обожающего взгляда со своего мужа.

Профессор показывает на купальные шапочки и обращается к епископу.

— Я воспользовался возможностью для проведения эксперимента. В самом ближайшем будущем мы сможем идентифицировать ген, отвечающий за пристрастие к наркотикам. И вызывающий локальное повреждение мозга.

Если сказать, что епископ демонстрирует заинтересованность, это будет явным преувеличением. Всем своим видом она хочет показать, что проблем с головой на Финё и так хватает, так что нечего докучать ей всякими глупостями.

Но мы уже два года знаем Торласиуса-Дрёберта как выдающегося оратора и блестящего учёного, который неустанно стремится к новым знаниям. Так что он немедленно обращается к графу.

— А что можно сказать, — говорит он, указывая на меня, — о перспективах выздоровления мальчика? И не следует ли нам воспользоваться возможностью и сканировать его мозг?

Граф Рикард оказывается в сложном положении. Ему непонятно, как себя вести. Он смотрит через плечо профессора и машет рукой.

— Это просто маленькие голубые гномики, — объясняет он. — Они живут под террасой. Я показываю им, чтобы они подошли поближе.

Мне вдруг вспоминаются слова о том, что даже если и нет никакой двери, не стоит сдаваться, надо продолжать стучать. Потому что оказывается, что хотя Анафлабия Бордерруд вряд ли может претендовать на то, чтобы стать актрисой, всё-таки можно представить для неё какое-то будущее в шоу-бизнесе — осознав перспективу появления маленьких голубых гномиков под ногами, она внезапно высоко подпрыгивает, на мгновение зависая в воздухе.

Торкиль Торласиус замирает на месте. Он пристально смотрит на графа, постепенно смиряясь с мыслью, что по сравнению с происходящим все его самые смелые предположения о наркотическом гене и повреждении мозга ничего не стоят.

Вот тут-то, когда перед вратарской площадкой образуется полный хаос, слово берёт Тильте.

— Мне нужно взять с собой кое-какие вещи, — говорит она. — Но они тяжёлые, мне их не донести. Не могли бы вы помочь мне, господин профессор?

При других обстоятельствах фраза о тяжёлых вещах наверняка вызвала бы подозрение у Торласиуса и у епископа. Но внимание обоих отвлечено. Торкиль Торласиус осознал лишь, что молодая женщина спросила его, может ли он поднимать тяжести. Он распрямляется.

— Я член Академического боксёрского клуба, — говорит он.

Он уже готов снять пиджак и закатать рукава рубашки, чтобы продемонстрировать Тильте свои бицепсы, но Тильте делает знак и останавливает его.

— Как это мило с вашей стороны, профессор. Вы можете зайти ко мне в комнату через десять минут?

♥

Когда Тильте закрывает дверь в нашу комнату, я складываю руки на груди. Мне не свойственно таить в себе злобу, но ведь за последние полчаса Тильте не только опорочила мою в общем-то безупречную репутацию, но и решила бросить меня на произвол судьбы.

Но не успеваю я раскрыть рот, как Тильте подносит палец к губам.

— Ларс и Катинка, — шепчет она, — ты заметил? Похоже, тут какая-то амурная история.

На всякий случай сообщаю, если вы вдруг не знаете, кто такие амуры, что это такие маленькие жирненькие ангелочки, которых иногда изображали на старых открытках, и вот две такие открытки Тильте и держит сейчас в руках.

Многие на Финё считают, что Тильте потеряла интерес к земной любви, после того как её оставил Якоб Аквинас Бордурио Мадсен, который внезапно осознал своё призвание и отправился в Копенгаген, чтобы учиться на католического священника и провести остаток жизни в молитве и воздержании. Но мы, близко знающие Тильте, понимаем, что она, несмотря на несчастья и разочарования, в глубине души осталась романтиком, она очень любит фильмы, в которых герои, воссоединившись, плывут в сторону заходящего солнца на розовой гондоле под музыку, липкую, как двухкомпонентный клей. Иногда мне кажется, что Тильте восстаёт против фразы «Они жили счастливо до конца дней своих» в первую очередь потому, что это слишком мало, она считает, что любовь, которая продолжается лишь пятьдесят или шестьдесят лет, просто курам на смех — нам нужна вечность. И с той же готовностью, с которой она помогает людям прийти в себя после того как их бросили, с тем же воодушевлением она обнаруживает влюблённости ещё до того, как сами влюблённые осознают их, и придаёт им ускорение — вот зачем она вечно таскает с собой пачку открыток, которыми сейчас и размахивает перед моим носом.

Я недоверчиво наблюдаю, как она рисует сердечки на открытках.

— Я отнесу эту открытку Ларсу, — говорит она. — И скажу ему, что Катинка хочет встретиться с ним под большой акацией в саду за домом. Ты выждешь две минуты, а потом отнесёшь вторую открытку Катинке. И скажешь то же самое. По-детски правдоподобно — как ты это умеешь.

— У нас есть семь минут, — говорю я, — потом придёт профессор.

— Есть люди, — говорит Тильте, — которые за семь минут изменили всю свою жизнь.

Будь у нас больше времени и будь я в другом состоянии, я бы попросил её назвать имена тех, кому удалось за семь минут изменить свою жизнь, но тут Тильте берёт меня за руку и тянет к открытому окну.

— Это ещё не всё, — говорит она.

Окна в соседних комнатах слева и справа в такой прекрасный весенний день открыты. Оттуда доносятся тихие щелчки. Тильте оттаскивает меня от окна и закрывает его.

— Они что-то пишут на своих компьютерах, — говорю я. — Отчёт. О нас.

Тильте кивает.

— Петрус. — говорит она. — Мы сейчас выманим их из комнат — быстро, чтобы они забыли выключить свои компьютеры. Разве мы тем самым не сможем способствовать расцвету полицейской любви? И заодно выяснить, что там написано в их базе о нас, папе и маме?

Я остаюсь в комнате, а Тильте стучит в дверь Ларса и протягивает ему открытку с ангелочком. Скажу вам прямо, что до этого момента я сомневался, что так легко можно изменить жизнь влюблённых. Сомнения эти оказались полностью развеяны. Потому что в тот момент, когда Тильте возвращается назад в комнату, мы слышим за стенкой Ларса в его ванной. Некоторые детали, конечно же, сквозь стену не разобрать, но нет сомнения в том, что он одновременно пытается предпринять что-то вроде укладывания волос феном, чистки зубов и брызганья себя под мышками одеколоном — и всё это менее чем за 30 секунд, после чего вылетает из комнаты и несётся по коридору, как будто снова сдаёт вступительные экзамены в полицейское училище.

И тогда, взяв в руки другую открытку, я стучу в комнату Катинки.

Со слов Леоноры Гэнефрюд. близкого друга нашей семьи, члена буддистской общины Финё и главы компании. занимающейся культурно-сексуальными консультациями. я знаю, что на многих мужчин сильное воздействие оказывает вид женщины в форменной одежде. И сейчас вот, не для передачи другим, а исключительно между нами, могу признать, что я тоже принадлежу к таким мужчинам.

Однажды, обсуждая этот вопрос с Конни, я спросил её, не чувствует ли она чего-то подобного по отношению к мальчикам, и она, задумчиво вытянув губки, сказала, что это надо проверить, и попросила меня надеть форму её старшей сестры, которая работает посыльной в конторе пивоварни. Нам так и не удалось завершить эксперимент, потому что когда я облачился в форму — это был красный пиджак, красная юбка и туфли на высоких каблуках — и мы зажгли все светильники в гостиной, чтобы Конни могла составить себе ясное представление, в комнате появились её родители, и хотя я и пытался изо всех сил объяснить происходящее, боюсь, у них так и остались сомнения, которые мне не удалось развеять до самого отъезда Конни.

Так что когда Катинка возникает на пороге в обычной одежде, я слегка разочарован.

Джинсов и свитера недостаточно, чтобы Катинка приобрела штатский вид и стала похожа на обычную домохозяйку. По ней всё равно видно, что она умеет водить грузовик и при необходимости справится с бригадой дорожных рабочих. Но когда я протягиваю ей открытку с амурчиками и говорю, что Ларс ждёт её под акацией, на лице у неё появляется выражение, как будто она сейчас потеряет сознание, и очевидно, только благодаря специальной подготовке в антитеррористическом подразделении ей удаётся устоять на ногах. Потом её щёки окрашиваются румянцем, так что я начинаю побаиваться, уж не инсульт ли это — и вот уже она во весь опор мчится по коридору.

Она даже не закрывает за собой дверь. В дверном проёме хорошо виден компьютер. Он включён.

И не просто включён — на экране тот самый документ, в котором описывается всё произошедшее со мной, Тильте и Баскером до настоящего момента.

На экране мы читаем: «Контакт с епископом Анафлабией Бордерруд и профессором Торкилем Торласиусом-Дрёбертом, которые информированы полицией через министерство по делам церкви, что местонахождение КФ и КФ неизвестно, но другие сведения им не сообщались…»

КФ и КФ — это, должно быть, Константин Финё и Клара Финё, наши родители. Текст в компьютере подтверждает то, о чём мы уже догадывались: что полиция и Бодиль Бегемот знают что-то, всё ещё представляющее собой настолько конфиденциальные сведения, что их нельзя сообщить даже таким старым сердечным друзьям как Торкиль Торласиус и Анафлабия Бордерруд.

Кроме этого, мы обращаем внимание на два факта.

Документ носит непонятное название «Планеристы». Название, которое мы так вот с ходу никак не можем соотнести с нашим семейством.

К тому же интересна и подпись. Катинка поставила внизу документа своё имя. И под ним приписала «Разведывательное управление полиции».

Конечно же, осознание того, что власти готовы выделить лучшие силы для твоего благополучия, не может не греть душу. Но при этом не может не возникнуть некоторого беспокойства. Ведь если исходить из должностной инструкции, сотрудники разведки вряд ли обязаны нянчиться с нормальными и беспроблемными детьми — такими как мы с Тильте.

На лестнице над нами раздаются шаги — робкие и нерешительные. Мы приоткрываем дверь. Рикард Три Льва протягивает нам кухонные ножницы.

В то мгновение, когда мы перерезаем синие браслеты, мы вновь слышим на лестнице шаги, на сей раз отнюдь не робкие — это атлетические, пружинистые шаги, очевидно, выработанные упражнениями со скакалкой в Академическом боксёрском клубе. Но ещё до того, как Торкиль Торласиус оказывается у наших дверей, мы успеваем вернуться в комнату Тильте.

Тильте осторожно прикрывает дверь. Потом берётся за стальную корзину — в «Большой горе» в таких хранят постельное бельё, — вытаскивает её содержимое и запихивает под кровать. Потом делает мне знак, чтобы я забирался в корзину.

Я не верю своим глазам. Я хочу умереть стоя, я не хочу, чтобы меня нашли в корзине или я там умер.

— Петрус, — шепчет Тильте, — нам всем троим надо отсюда выбраться, и единственный способ это сделать — заставить их увезти меня, потому что они думают, что я тут посетитель, а тебя — потому что они не будут знать, что ты в корзине.

Раздаётся стук в дверь. Тильте смотрит на меня умоляюще.

Благодаря нашему с Тильте систематическому изучению духовной литературы в сети и в библиотеке города Финё мы узнали, что все великие религиозные деятели советовали усмирять воинственные настроения и развивать умение сотрудничать. Поэтому я запрыгиваю в корзину и сворачиваюсь клубком на дне, Тильте закрывает крышку, дверь открывается, и профессор Торкиль Торласиус говорит:

— Вот это, значит. Это всё?

Затем он поднимает меня и выходит из комнаты.

Корзина заглушает звуки. Но мне тем не менее слышно по дыханию профессора, что в Академическом боксёрском клубе больше времени уделяют коньяку и сигарам, чем скакалкам и боксёрским грушам. Минуту спустя я слышу, что мы, к сожалению, добрались до епископа, потому что её голос слышно прекрасно, и если бы в корзине хватило места, то волосы у меня на голове встали бы дыбом.

— Нам придётся снять крышку, чтобы посмотреть, что же такое мы выносим, — говорит она. — Из такого заведения.

И тут вступает голос Тильте. Невозмутимый, но предостерегающий.

— Я бы не советовала этого делать, фру Бордерруд. Это наш островной варан.

Чтобы вы понимали, что сейчас происходит, мне придётся сообщить вам некоторые сведения о животном и орнитологическом мире Финё.

До того как мы с Тильте предложили свою помощь Дораде Расмуссен, директору местной туристической компании, чтобы радикально переработать ежегодно издаваемую компанией брошюру, на Финё был богатый животный мир, но всё же он несколько уступал по разнообразию фауне, например, Мато Гроссо.

Мы взялись за дело таким образом. Сначала мы нашли фотографии, которые были сделаны, когда заблудившийся зубатый кит, проплыв мимо Финё, выбросился на берег фьорда Рандерс. Потом прибавили то, что наснимал Ханс холодной зимой семь лет назад, когда спасатели Финё и Природоохранного управления ловили белого медведя, которого принесло на льдине чуть ли не со Шпицбергена. Тут Дорада осознала масштаб наших планов и принесла видеозапись своего амазонского попугая, когда тот, ускользнув из клетки, обосновался в кроне красного бука в саду их компании на фоне датского флага. Эпизод, когда на попугая спланировал большой ястреб и разорвал его на куски, нам не пригодился, но кадры из первой части, несомненно, украсили новую брошюру, в которой не то чтобы было прямо написано, что Финё — это скандинавская Новая Зеландия, суровый Север и тропический рай на одном и том же острове, — но фотографии говорили сами за себя. Кроме того, Тильте одолжила в городском краеведческом музее национальный костюм и разрезала его так, что удалось запихнуть в него Ханса, и наш старший браг предстал в брошюре в брюках до колен и гольфах, в башмаках с серебряными пряжками и развевающимися на ветру волосами, с подписью: «Житель Финё по пути в церковь, в национальном костюме, который до сих пор носят на острове».

А в конце мы поместили фотографию моего гигантского питона по имени Белладонна, сделанную в искусственном тропическом лесу в городе Рандерсе, куда нам пришлось отдать Белладонну, когда она выросла до двух с половиной метров и более не хотела довольствоваться кроликами, и стала требовать живых поросят, а держать свиней у нас в усадьбе мама ни за что не соглашалась.

Брошюра имела колоссальный успех. Она перевернула падающий рынок, и с тех пор туристы валом валят к нам на остров.

Следствием этого, к сожалению, стали несколько экзекуций, которые нам с Тильте пришлось устроить в школе, потому что каким-то слабовидящим показалось, что наш Ханс на той фотографии похож на деревенского дурачка. Другим следствием стало новое, не очень отчётливое представление о флоре и фауне Финё, сложившееся отныне у датской общественности.

Вот этим-то неотчётливым представлением Тильте сейчас и воспользовалась, заявив, что в корзине находится местный варан.

Епископ немедленно отдёргивает руку и делает один из тех прыжков, которые вполне могли бы обеспечить ей место в балете Орхуса, если у неё вдруг не заладится с её епископством.

— Мой младший брат взял его с собой. — объясняет Тильте. — Но Рикард считает, что слишком рискованно выгуливать его здесь.

Я слышу, как граф снова издаёт звук, как будто полощет рот вадемекумом. Потом корзину поднимают, на сей раз с большим уважением, сносят вниз по ступенькам, несут по коридору и ставят в какое-то место, которое должно быть является багажником «мерседеса» Торласиуса-Дрёберта. Все садятся в машину, я надеюсь, что все на месте, то есть профессор, его жена, епископ. Вера-секретарь. Тильте и Баскер. Заводится двигатель, машина трогается, кто-то разговаривает с охранником у ворот. И вот, наконец, после самых тёмных суток в нашей жизни, впереди у нас с Тильте и Баскером вновь свобода. Свобода, которая — хочу вам напомнить — конечно же, крайне ограничена и, строго говоря, не позволяет выйти за пределы здания, и не идёт ни в какое сравнение с той большой свободой, о которой я на самом деле рассказываю.

♥

Наш дом стоит прямо напротив церкви, так что от «Большой горы» до него какой-нибудь километр — расстояние, которое в повозке, запряжённой лошадьми, можно преодолеть минут за десять, пешком — за четверть часа, а в «мерседесе» — за пару минут, не больше. И тем не менее эти минуты полны событий, которые я без преувеличения могу назвать драматическими.

Во-первых, мне очень хочется чихнуть.

Не знаю, как в новой областной больнице Торкиля Торласиуса лечат тех, кто страдает от астмы и аллергии на пылевых клещей. Но надеюсь, их, бедных, не заставляют сворачиваться клубком на дне плотно закрытой корзины.

В этот момент, когда я изо всех сил стараюсь не чихнуть, Анафлабия Бордерруд говорит:

— Лучше всего будет, если официальной версией станет нервный срыв у ваших родителей. В прошлый раз с трудом удалось спасти положение. С тех пор у многих из нас остались кое-какие вопросы, и лучше бы их не поднимать.

На это Тильте отвечает, что она с епископом абсолютно согласна, мы, дети, тоже так думаем.

— Полиция, по-видимому, склонна считать, что готовится что-то противозаконное, — говорит епископ. — Но мы — руководство прихода и министерство по делам церкви — придерживаемся иного мнения.

Тильте отвечает, что в этом вопросе мы, дети, полностью солидарны с министерством по делам церкви.

— Но если бы причиной был нервный срыв, — продолжает Анафлабия Бордерруд. — Или депрессия. С которыми можно бороться врачебными средствами. Вот поэтому я и хочу осмотреть вашу усадьбу. И хочу, чтобы Торласиус-Дрёберт принял в этом участие. Сказал своё слово специалиста. К его мнению прислушаются. Хотелось бы понять, где могут находиться ваши родители, до того, как это установит полиция. Об остальном мы с профессором позаботимся. А что вы можете сказать о состоянии ваших родителей перед исчезновением?

— Мне, как дочери, очень трудно говорить такое, — говорит Тильте. — Но слово «невменяемые» подошло бы лучше всего.

Если бы Тильте не сказала этого, то мне, без сомнения, удалось бы сдержаться и не чихнуть. Просто-напросто следуя мудрому рецепту обретения свободы, различные версии которого присутствуют во всех духовных системах и который состоит в том, что следует обратить взор внутрь, задавая при этом себе вопрос: «Кто есть тот, кто чувствует, что хочет чихнуть?» Или: «Если чихнуть, то из какого источника сознания будет происходить чих, если ты чихнёшь?»

Но следует признать, что тренировка сознания требует некоторых дополнительных резервов, во всяком случае если ты новичок в этом деле, а когда я слышу реплику Тильте, никаких резервов у меня нет, я просто в ауте. Последние её слова выдвинули её на первое место среди величайших предателей в мировой истории: Иуды, Брута и Кая Молестера Ландера, который кроме моих чаячьих мест опустошил моё тайное лисичковое место в лесу — а ведь я ещё и не рассказал вам о том, как они вместе с Якобом Аквинасом Бордурио Мадсеном заставили меня выйти на сцену на конкурсе «Мистер Финё».

Не то чтобы я был готов в любой момент подписаться под тем, что наши отец и мать вменяемые — вовсе нет. Но, во-первых, то, что твои родители немного чокнутые, относится к маленьким семейным тайнам, о которых, по-моему, не следует особенно распространяться. А во-вторых, на момент отъезда степень их сумасшествия не превышала своего обычного среднегодового уровня.

Так что от неожиданности я не смог больше сдерживаться и чихнул.

Даже Анафлабия Бордерруд не способна выполнить прыжок из сидячего положения на заднее сиденье. Но попытку она. похоже, сделала, врезавшись при этом головой в крышу.

К счастью, в это мгновение мы оказываемся на месте, машина останавливается, все выходят.

— Корзину надо взять с собой, — говорит профессор, — её нельзя оставлять в машине без присмотра, я только что поменял обивку.

Меня с корзиной поднимают и ставят на землю с величайшей осторожностью, у всех в памяти ещё остался мой чих и предостережения Тильте.

Вокруг меня наступает тишина, длится, возможно, минуту, потом крышка корзины поднимается.

— Петрус, — шепчет Тильте. — Ты помнишь, как мы ездили к маяку?

Я оглядываюсь по сторонам: начинает темнеть, вокруг никого нет.

Тильте зря задаёт этот вопрос, она сама понимает: это было незабываемое путешествие. Мы ехали на «мазерати», Тильте нажимала на педали и переключала передачи, я заведовал рулём. Эта поездка стала просто бальзамом мне на раны, после того как она вместе с Якобом Бордурио и Каем Молестером, как я уже говорил, заставила меня выйти на сцену перед тысячью двумястами зрителями — в полной уверенности, что я должен получить «Приз за спортивный характер» футбольного клуба, а на самом деле всё это было конкурсом на звание «Мистер Финё».

— На этот раз будет легче, — говорит Тильте. — У этой машины автоматическая коробка, и в переднее стекло тебе всё будет видно. Я предлагаю, чтобы ты остался в корзине и медленно сосчитал до пятисот. Потом ты загонишь машину в переулок и вернёшься обратно.

И она исчезла. При обычных обстоятельствах я бы не смог так работать — когда мне предоставляют лишь малую часть информации. Но ситуация сложная и небезопасная, так что я остаюсь в корзине, прилаживаю обратно крышку и начинаю считать, размышляя о том, что покойные на нашем городском кладбище несмотря ни на что имеют целый ряд преимуществ — они-то лежат в просторных, прохладных и непыльных гробах.

Если ты духовно ищущий человек, то есть если ты никогда не упускаешь возможность почувствовать дверь, то многое из того, что для других людей будет похоже на монотонное ожидание, оказывается наполнено содержанием. Вот это и происходит сейчас, потому что не успел я сосчитать и до сотни, как рядом раздаются шаркающие шаги. Кто-то энергично сплёвывает. А потом мою корзину пинают ногой.

Многие на моём месте вскрикнули бы от боли. Но я не произнёс ни звука. Знаете выражение: «знать как облупленных»? К данному случаю оно подходит как нельзя лучше. Я знаю как облупленного того, кто стоит рядом с корзиной, — узнал его по походке.

Он засовывает руку под крышку. В темноте невозможно определить, запачкана ли рука кровью. Но для меня она уж точно запачкана соком лисичек, которые Кай Молестер Ландер, сын нашего соседа и настоящее чудовище, у меня украл.

Долго ждать ему не приходится. Я распрямляюсь, как стальная пружина, и шиплю:

— Ты что-то тут ищешь, Кай?

Очень надеюсь, что если Анафлабия Бордерруд отправится на пробы в балет Орхуса, то Кай Молестер Ландер тоже примет в них участие. Потому что тогда у неё будет достойный соперник. Прыжок Кая представляет собой редкое зрелище: кажется, что прыгун никогда не опустится на землю.

Но он приземляется. И как только он оказывается на земле, пускается наутёк. Если вам знакомо выражение «страх придаёт ногам крылья», то вам нетрудно представить, как Кай несётся по улице Престегорсвенгет.

Мальчику, оставшемуся без родителей, необходимо хоть какое-то утешение, и некоторым утешением становится вид исчезающего на горизонте Кая.

Пребывая в этом состоянии, я вдруг снова слышу приближающиеся шаги.

Многие вздрогнули бы при мысли о том, что, может быть, это приближается в темноте Вера или епископ, и вот сейчас меня обнаружат, и план Тильте, какой бы он там ни был, рухнет. Но я сохраняю спокойствие и не двигаюсь с места, потому что и на сей раз, ещё не увидев человека, понимаю, с кем имею дело.

Хочу воспользоваться возможностью и представить вам Александра Бистера Финкеблода, посланца министерства образования на Финё, поскольку он играет скромную, но важную роль в происходящих событиях, — именно он и приближается сейчас ко мне.

Александр Финкеблод был направлен на Финё министерством на смену прежнему руководителю школы Айнару Тампескельверу. по прозвищу Факир. Айнар был всеми любимым и уважаемым директором, но с точки зрения властей на материке он показал себя с невыгодной стороны, во-первых, возглавив Сепаратистскую партию, которая представлена в муниципальном совете Грено и требует отделения Финё от Дании и превращения острова в независимое государство с собственной внешней политикой и правом самостоятельно распоряжаться полезными ископаемыми, во-вторых, став председателем и первосвященником местного отделения общества «Асатор», которое в полнолуние приносит жертвы древним скандинавским богам на вершине Большой горы. И всё равно многие из нас считают, что Айнар мог бы удержаться на своём месте, если бы он при этом не был тренером лучшей команды футбольного клуба Финё и не считал бы, что для молодых людей до 18 лет чрезвычайно вредно сидеть на заднице более тридцати часов в неделю. Так что когда все преподаватели из тех, кто родился на Финё, поддержали его, мы стали очень много играть в футбол и купаться, ездить на экскурсии на Грохочущие острова и, к великому нашему удовольствию, гораздо меньше бывать в школе, после чего министерство образования и муниципалитет Грено отправили к нам карательную экспедицию.

Торкиль Торласиус и Анафлабия Бордерруд в ней не участвовали, она состояла из Александра Финкеблода и избранных берсерков, но разницы никакой, на мой взгляд.

Хотя Александру Финкеблоду едва исполнилось тридцать, он уже доктор педагогических наук, и у него такое целеустремлённое выражение лица, как будто жизнь — это бег по пересечённой местности, впереди его ждёт длинный и крутой подъём, и он намерен добраться до финиша первым. Никто не знает, что он сделал, чтобы достичь этой своей цели в жизни, но, что бы там он ни делал, это сказалось на его двигательных функциях, потому что при каждом шаге нога его поднимается чуть выше, чем необходимо, в результате он ходит так, как вполне можно было бы ходить, если ты артист цирка, но довольно рискованно, если ты каждый день оказываешься перед двумя сотнями школьников, убеждённых, что с депортацией Айнара Тампескельвера кончился золотой век их детства.

Вот эту самую походку я сейчас и слышу.

Всем известно, что у меня прекрасный слух, так что задолго до того, как Александр Финкеблод оказывается в поле моего зрения, которое в данный момент несколько ограничено, поскольку у меня после краткой беседы с Каем Молестером по-прежнему на голове крышка корзины, я слышу, что с ним его Баронесса — борзая.

Должен признать, что к Александру я отношусь без должного доверия и открытости, с которыми следует относиться к своим учителям. Но когда не знаешь точно, как себя вести, на помощь приходит привитая в семье вежливость, так что я снимаю крышку с головы, кланяюсь, насколько мне позволяет корзина, и говорю:

— Добрый вечер, доктор Финкеблод, добрый вечер. Баронесса.

Когда нашему основному составу изредка случалось проигрывать, Айнар Факир в утешение говорил, что если ты постарался изо всех сил, большего требовать нельзя. Так что и сейчас мне не в чем себя упрекнуть. И всё-таки, как ни старайся, иногда этого оказывается недостаточно, как, например, сейчас. Можно по-разному истолковать взгляд, которым смотрит на меня Александр Финкеблод, но, во всяком случае, ясно одно: он вряд ли захочет меня усыновить, если наши родители не вернутся.

В тот момент, когда он проходит мимо, Тильте трогает меня за плечо.

— Петрус, — шепчет она. — Пора.

♥

Не могу похвастать, что у меня есть права на вождение всех видов транспорта. Но я сдал школьный экзамен на вождение велосипеда и, как почти всем жителям Финё, мне доводилось ездить на тракторе, самодельном автомобильчике, карте, гольфмобиле и повозке, запряжённой лошадьми, и ещё на «мазерати» родителей, так что в «мерседесе» Торкиля Торласиуса мне комфортно — всё равно что у себя дома. И следует признать, что новые кожаные сидения и коробка-автомат — сплошное удовольствие.

Мне, правда, хотелось бы сидеть немножко повыше, чтобы обзор через лобовое стекло был получше — тут Тильте слегка переоценила мои возможности. Но всё и сразу не бывает, и в качестве утешения я повторяю себе мамины слова, что машину водишь, руководствуясь скорее интуицией, чем обзором — да и к тому же мне всё-таки виден кусочек неба и часть забора, окружающего нашу усадьбу.

Ключ торчит в зажигании; я завожу двигатель, медленно проезжаю по улице и поворачиваю за угол.

У меня есть все основания полагать, что путь свободен и Александра Финкеблода уже и след простыл. Велико же моё удивление, когда в поле зрения возникает именно его макушка.

Я успеваю вильнуть в сторону, чтобы они с Баронессой меня не разглядели. Но они, должно быть, всё равно ошарашены, хотя я и еду со скоростью улитки. Как ошпаренные они отпрыгивают с дороги, и в каком-то смысле я рад, что у меня нет времени встретиться со взглядом, которым они меня провожают.

А времени у меня нет. потому что когда я совершаю свой манёвр, то в боковое стекло замечаю Кая Молестера Ландера, который теперь, когда я изменил направление движения, оказался, соответственно, прямо перед машиной. Поэтому мне ничего не остаётся, как от души ему посигналить.

Про «мерседес» сказано много хорошего, а я теперь могу ещё добавить, что его звуковой сигнал вполне может сравниться с противотуманным ревуном парома Финё, да к тому же, отражаясь от заборов вдоль улицы, звук усиливается. Так что когда Кай снова оказывается в поле моего зрения, я успеваю заметить, как он подпрыгивает, в очередной раз демонстрируя силу своего толчка при прыжке.

Тут я останавливаюсь и выхожу из машины.

Ни Кай, ни Баронесса, ни Александр Финкеблод ещё не поднялись на ноги. Возникает одна из тех ситуаций, когда чрезвычайно важно как-то успокоить окружающих, так что я машу всем рукой, чтобы показать, что всё под контролем, а потом направляю брелок в сторону двери и запираю машину, хотя бы и потому, что когда Кай Молестер находится поблизости, самое разумное — запереть всё, что не привинчено намертво, ну и отчасти, чтобы показать, что машина у меня тоже под контролем. После чего я, перемахнув через забор, оказываюсь в нашем саду.

♥

Приземлившись на траву, я отмечаю три обстоятельства, которым с ходу трудно найти какое-нибудь объяснение.

Во-первых, кто-то достал из сарая длинную лестницу и прислонил её к фронтону дома. Сам по себе этот факт не вызывает удивления, ведь цокольный этаж дома так высок, что первый этаж на самом деле низкий второй, а окно комнаты Тильте, до которого доходит лестница, находится на уровне третьего.

Труднее осмыслить то, что по лестнице одновременно взбираются наверх четыре человека. На самом верху, у окна, стоит профессор Торласиус-Дрёберт, чуть ниже — его жена, за ней — епископ Грено Анафлабия Бордерруд, и, наконец, в средней части лестницы карабкается по ступенькам Вера-секретарь.

Это зрелище наводит меня на мысль, что никто из этой четвёрки уже много лет — а может быть, и никогда — не вставал на приставную лестницу, и что поэтому они полагают, что такая лестница — всё равно что обычный лестничный марш в подъезде дома, и по ней одновременно могут ходить вверх-вниз несколько человек.

Третья загадка потруднее. Спрятавшись за высоким рододендроном, прямо передо мной стоят Тильте и Баскер, а рядом с ними притаились полицейский города Финё Бент Метро Польтроп и полицейская собака по кличке Синичка.

Знающие люди утверждают, что собаки похожи на своих хозяев, или, может быть, наоборот, хозяева похожи на своих собак, и, на мой взгляд, в этом утверждении есть большая доля истины. По-моему, Баскер во многих отношениях похож на всех членов нашей семьи, включая прабабушку. Про Финкеблода и Баронессу можно сразу сказать, что они могли бы быть мужем и женой. Полицейский Бент с Синичкой тоже похожи. Синичка не относится к обычным породам полицейских собак. Собаководам было бы нелегко определить, что это за порода, но, как и у Бента, у неё нависающая на глаза чёлка и длинная борода, да и размеров она тоже внушительных. Как и Бент, Синичка любит поесть — особенно то, что готовит мой отец. Бент весит сто четырнадцать килограммов и утверждает, что гордится этим, а чтобы поддерживать такой вес, ему просто необходимо регулярно обедать у нас.

Синичка, как и Бент, отличается приветливостью и, как и Бент, своим внешним видом производит неизгладимое впечатление на окружающих — ведь оба они не стрижены и не бриты и напоминают каких-то существ, только что вышедших из джунглей Борнео прямо на просторы острова Финё, однако за их пугающей внешностью скрываются добрейшие сердца.

И тем не менее я лично никогда не стал бы дразнить Синичку или Бента, так же как не стал бы соваться в гнездо шмелей, потому что даже за доброй и пушистой внешностью может таиться убийственное жало. Хотя на Финё зимой тихо и спокойно, случается, что какая-нибудь компания рыбаков вознамерится разнести подвальный кабачок ресторана «Свумппуклен», и тогда через пять минут на месте оказываются Бент с Синичкой. Мне довелось наблюдать, как они появляются перед двадцатью пятью рыбаками, которые уже успели стереть в кабачке всё в порошок, и я не преувеличиваю — после них действительно остаётся лишь порошок, а минуту спустя рыбаки уже платят за нанесённый ущерб, извиняются и тихо исчезают в ночи.

Так что я, как и всегда, рад видеть Бента Метро, но мне непонятно, что он тут делает и почему он, Тильте, Синичка и Баскер прячутся в кустах. Я, разумеется, присоединяюсь к ним.

Бент хлопает меня по плечу, рука у него как совковая лопата.

— Вы раньше их где-нибудь видели? — спрашивает он шёпотом.

— В Большой горе, — шепчет Тильте в ответ.

— Они старше, чем большинство тамошних пациентов, — шепчет Бент.

— Одна из женщин сказала, что она епископ. А мужчина говорил, что он профессор, — шепчет Тильте.

Бент угрюмо смотрит прямо перед собой.

— Там, где замешаны наркотики, голова отключается, — говорит он.

И тут до меня начинает доходить, как всё это выглядит, если посмотреть на происходящее глазами Бента. Вместо высокопоставленных должностных лиц, поднимающихся по приставной лестнице для выполнения ответственной миссии, Бент и Синичка, как я теперь понимаю, видят преступников-наркоманов, которые вот-вот совершат противоправное деяние. С благоговением я начинаю различать очертания стратегического плана Тильте. Она позвонила Бенту в полицейский участок, который находится прямо за углом, и заявила о попытке взлома. Мне вдруг вспоминается одна мудрая мысль, которую мы с Тильте почерпнули из книжек про разные религии: все великие духовные учителя указывали на то, что мир состоит преимущественно из слов.

— А не надо ли их остановить? — интересуется Тильте.

Бент качает головой.

— Подождём. Пусть вскроют окно. Это квалифицируется как взлом, и мы возьмём их на месте преступления, статья 276. И ещё нужно дождаться Джона, я позвонил ему. Они могут оказать сопротивление.

Спасатель Джон через секунду оказывается рядом — тенью проскользнув в темноте, и тень эта очень похожа на тень от пивного фургона, потому что Джон именно таких габаритов. Джон возглавляет все спасательные службы на Финё — это и спасение на море, и пожарная часть, и «Фальк», и народная дружина, и если меня попросят коротко его охарактеризовать, то скажу, что он — ещё один друг нашего дома и человек, на которого в любой момент можно рассчитывать во всех ситуациях, кроме разве что ежегодного весеннего бала в честь футбольного клуба Финё, потому что никто никогда не видел его в чём-либо другом кроме комбинезона и ярко-жёлтых сапог пятьдесят второго размера со стальным накладками.

Между тем профессор Торласиус, открыв окно комнаты Тильте, уже наполовину проник внутрь, тем самым технически совершив взлом, хотя мы с Тильте знаем, что окно её никогда не запирается, а просто прикрыто. Тут полицейский Бент, спасатель Джон и Синичка подходят к лестнице и легонько её трясут.

Тот, кому доводилось стоять высоко на приставной лестнице когда её трясут, знает, что требуется чрезвычайное самообладание, чтобы сохранять спокойствие в такой ситуации. Подобное самообладание четвёрке на лестнице не свойственно. Раздаётся визг, и первой на земле оказывается Вера-секретарь.

Не знаю, какой приём положено оказывать секретарю епископа, но, как мне кажется, она несколько удивлена тем, что её скрутили и надели наручники.

— Немедленно отпустите её!

Это голос Анафлабии Бордерруд, в нём звучат такие начальственные нотки, что можно было бы уложить на землю несколько батальонов.

Но полицейский Бент и спасатель Джон — это люди, которым не раз приходилось противостоять ураганам, сохраняя при этом полную невозмутимость, вот почему и епископ Грено совершенно для себя неожиданно и, надо полагать, впервые в жизни оказывается в наручниках.

Потом Джон и Бент снова обращаются к лестнице, потряхивают её как грушу, готовясь поймать Минну Торласиус-Дрёберт, как какой-нибудь перезрелый фрукт.

— Торкиль, на помощь!

Услышав её крик, профессор вылезает из комнаты Тильте, снова оказывается на лестнице и начинает спускаться — с абсолютной уверенностью человека, привыкшего всё расставлять по своим местам, не сомневаясь в том, что так оно всё и останется.

Оказавшись на нижней ступеньке лестницы, он принимает решение сделать попытку вразумить народные массы.

— Меня зовут Торласиус-Дрёберт. — кричит он. — Я профессор областной больницы Орхуса.

— Очень приятно, — отвечает ему Бент. — А я митрополит острова Финё.

Полицейский Бент — умный человек, но ум его я скорее определил бы как житейскую мудрость, а не как некую сумму знаний, которую можно получить в школе. Думаю, он бы и не знал, кто такой митрополит, если бы Тильте не придумала ему такое прозвище, потому что оно по звучанию похоже на его фамилию, Метро Польтроп, и к тому же Тильте считает, что внешним видом и харизматичностью он похож на настоящего митрополита — это такой важный священник в русской православной церкви. А Бенту очень нравится Тильте и нравится новое для него слово, вот почему это слово сейчас и всплывает в его памяти.

— Я сейчас всё объясню, — говорит Торкиль. — Мы проводим психиатрическое и теологическое обследование дома священника.

— И вы начали с того, что полезли в окно третьего этажа, — говорит Бент.

Этот комментарий профессор оставляет без ответа.

— Я всё объясню, — повторяет он. — И предъявлю удостоверение личности. Моя машина стоит вот там.

Он спускается ко всем остальным, Бент и Джон не отходят от него ни на шаг, он машет рукой в ту сторону, где когда-то стоял его «мерседес», и где сейчас осталась одна корзина.

Профессор потрясён тем, что машины нет на месте. Но крупные учёные так просто не сдаются, они неустанно ищут новые пути.

— Мы везли девочку, — объясняет он. — Вот эту. Дильде. Она навещала брата, он наркоман и преступник, он на принудительном лечении — вон там.

Он показывает в ту сторону, где, по его мнению, находится «Большая гора», но, потеряв ориентацию, машет в сторону магазина и находящегося за ним Дома престарелых. Бент и Джон не сводят с него глаз.

— Мы везли девочку и ящерицу, — говорит профессор. — Варана. Местного островного варана.

Он показывает на корзину. И чтобы предоставить неопровержимые доказательства своей правоты, приподнимает крышку. Торласиус, Бент и Джон — кто с надеждой, кто с интересом — заглядывают внутрь пустой корзины.

Тут Торкиль замечает меня.

— Мальчик, — говорит он. — Наркоман. Он прикинулся ящерицей!

Спасатель Джон и полицейский Бент переглядываются.

— Ещё и алкоголь, — говорит полицейский Бент. — Наркотики и алкоголь вместе. Мне случалось такое видеть. Все мозги вышибает.

Лицо профессора приобретает оттенок, который, строго говоря, следовало бы назвать пурпурным. Полицейский Бент одной рукой берёт его за локоть, а другой лезет в карман за ещё одной парой наручников.

Последовавшие за этим события снова заставляют всех нас изменить мнение об Академическом боксёрском клубе и вернуться к первому предположению о том, что занятия в нём соответствуют высокому спортивному уровню. Профессор Торласиус с такой силой ударяет полицейского Бента в живот, что становится ясно: нанести такой удар без предварительной подготовки ни один человек не способен.

Сто четырнадцать килограммов Бента хорошо защищают его. Но жаль, что он весит не сто двадцать. Потому что воздух из лёгких у него уходит, и он падает на колени.

Тут за профессора берётся спасатель Джон, он извлёк выводы из печальной участи Бента, так что предусмотрительно прикрывает мягкие части тела — и вот профессор уже в наручниках.

— Не следует оставлять спину незащищённой, — напоминает Тильте.

Дело в том, что Джон, распрямившись, словно после успешной спасательной операции, совсем забыл о Минне Торласиус-Дрёберт, которая лишний раз подтверждает моё давнее наблюдение, что слаженная супружеская пара во многом похожа на спецназовское подразделение. Минна со скоростью пули налетает на Джона сзади, издавая при этом звук, напоминающий боевой клич японских борцов.

А епископ и Вера, с заведёнными назад руками в наручниках, бросаются прочь с места преступления. Вряд ли это можно назвать мудрым решением, но понять их нетрудно. Когда возникает подозрение, что конец света близок, всякому хочется удрать подальше.

Я чувствую на своём плече руку Тильте.

— Их посадят в изолятор временного содержания, — говорит она. — До понедельника. Так Бент обычно поступает с пьяными. У нас есть двадцать четыре часа.

♥

Есть что-то зловещее в том, как быстро в доме перестаёт чувствоваться жизнь, когда из него уезжают хозяева.

Конечно же, усадьба наша не выглядит заброшенной, но мы уехали неделю назад, и дом уже начинает меняться. В прихожей валяется конверт с окошком, который почтальон засунул под дверь, и бумага уже чуть-чуть пожелтела. Часы с маятником над диванчиком ещё не остановились; в той комнате, которую мы называем папиной, всё как и прежде; здесь светло, как всегда — свет льётся через большие окна и стеклянные двери, выходящие в сад, вот почему нам с Тильте сейчас, когда заходит солнце, отчётливо видны все предметы. В комнате мамы чувствуется лёгкая вибрация, которая всегда присутствует в помещении, где стоит большой рояль, так что в каком-то смысле здесь тоже всё как прежде. И тем не менее комнаты безжизненны.

Помню, как я впервые столкнулся с этим, когда мы вернулись домой после каникул, и снова ощутил, когда мы все вместе ездили к каким-то знакомым погостить. А сильнее всего я чувствовал это в те два месяца, когда мать с отцом находились в заключении и нами занималась прабабушка — после того как она разобралась с Бодиль Бегемот, которая хотела отправить нас в детский дом в Грено. По прошествии двух месяцев наш дом был при смерти, и чтобы оживить его, потребовалась почти целая неделя — да и сейчас понадобится не меньше.

Осознавая всю серьёзность ситуации, мы с Тильте молча сидим каждый на своём диване, смотрим друг на друга, и делаем глубокий вздох перед тем как обследовать комнаты, где мы родились и выросли — в надежде найти следы родителей.

Хочу воспользоваться этой короткой передышкой, чтобы сказать несколько слов о Тильте.

Не думаю, что найдётся много приезжих и уж точно не найдётся ни одного островитянина, кто отнёс бы Тильте к той большой группе людей, которых называют «простые смертные». Почти все считают её кем-то вроде полубогини или ещё не легче.

Такое представление основывается на некоторых фактах, например на том собеседовании с родителями, которое устроила наша школа, когда Тильте училась в пятом классе. Я на нём присутствовал, потому что отец проводил вечерние занятия с конфирмантами, а меня нельзя было оставлять без присмотра после злополучной истории с Каем Молестером Ландером. В машине я слышал, как Тильте сказала: «Мама, сегодня вечером учителя будут на меня жаловаться, это потому, что они чувствуют давление моей яркой индивидуальности».

Произнесла она это на полном серьёзе, она действительно так считала, и когда мы пришли в школу и учителя сказали, что Тильте привлекает к себе слишком много внимания, но у неё хорошие отношения с одноклассниками — она всегда всем готова помочь, беда только, что у неё много, ну просто очень много пропусков, даже по тогдашним школьным меркам, когда нам очень многое позволялось — ведь Айнара Тампескельвера Факира ещё не уволили. После этих обвинений учителя посмотрели на Тильте, потому что ожидали от неё извинений за прогулы, а возможно, и признания, что мы всю весну собирали чаячьи яйца. Но Тильте лишь сказала: «Ну да, хорошего мало не бывает».

Она произнесла это без улыбки, с чувством собственного достоинства. Вот после таких случаев общественность стала ценить Тильте — может быть, даже слишком.

Очень важно, чтобы вы постарались как можно более трезво смотреть на вещи. Потому что если у вас это не получится, то, возможно, вы и не поймёте, что способность находить те места, откуда можно выбраться на свободу из этой замкнутой действительности, — это не какой-то талант, присущий лишь полубогам или людям, которые чем-то отличаются от простых смертных. На это способны и славные, милые, но при этом совершенно обыкновенные люди — такие, как мы с вами.

Так что сейчас я расскажу вам о несчастье Тильте, чтобы вы получше могли понять её и убедиться, что в чём-то она такая же, как все.

Полтора года назад у Тильте появился друг по имени Якоб Аквинас Бордурио Мадсен.

Представляю себе, что вы на это скажете. Что из всех идиотских имён, которые вам когда-либо доводилось слышать и которые наполняют вас чувством глубокого сострадания к тому несчастному, родители которого дали ему такое имя. когда он был беспомощным младенцем — среди этих имён имя Аквинас Бордурио Мадсен вне всякой конкуренции. Но этому имени есть очень простое объяснение, дело в том, что остров Финё всегда имел многочисленные связи с другими странами, ведь на острове две верфи, на которых в XIX веке строили самые быстроходные шхуны и чайные клиперы, и никто не удивлялся, все даже привыкли к тому, что мужчины, будь то викинги, матросы, боцманы, капитаны или пассажиры-зайцы, всегда нанимались на суда и покидали остров, и что женщины уезжали в качестве валькирий, или горничных, или поварих, или миссионерок, или кого-то вроде Маты Хари. В результате население Финё пополнилось мужчинами и женщинами разных национальностей и с такими именами, что, услышав некоторые из них, например Якоб Бордурио Мадсен, можно полночи проворочаться в постели или вовсе лишиться сна.

Вот почему на Финё оказались и представители многих религий. Якоб — из католической семьи, он всегда носит с собой маленькие чётки, которые перебирает, тихо произнося про себя молитвы, обращённые к Деве Марии. Молится же он беспрерывно, все знают, что он никогда не оставляет чётки — даже когда он одержал победу в финале конкурса по стандартным танцам школы Ифигении Брунс, которая на Центральной площади.

Конечно же, это лишь незначительные подробности, которые тем не менее следует учитывать при оценке умственных способностей Якоба — я имею в виду то, что он выступает на соревнованиях по танцам и молится Деве Марии, ну и ещё то, что он участвовал как минимум в нескольких крупных преступлениях против человечности, как, например, в тот раз, когда они с Каем Молестером тайком привели три класса школы на внешнюю галерею приходского культурного центра, а мы с Симоном Сойлехельгеном как раз разделись, собравшись провести исследование тех духовных возможностей, которые кроются в хозяйственном мыле, — история, к которой я вернусь попозже. Но этого недостаточно для объяснения происшедшего между ним и Тильте, потому что Якоб — человек, у которого за все годы, что мы его знаем и наблюдаем за его развитием, несмотря на некоторые изъяны в характере, обнаружилось также и множество достойных человеческих качеств. Например, в лучшем составе футбольного клуба Финё он играл со мной в нападении, на левом фланге, и не раз демонстрировал такое завершение атаки, что я и многие другие смогли посмотреть сквозь пальцы на тот факт, что он шесть раз выиграл соревнования Дании по стандартным танцам — хотя это та разновидность движения, на которую мы в футбольном клубе смотрим с таким же состраданием, с каким мать смотрит на своего больного, прикованного к постели ребёнка.

Несмотря на всё это, он вдруг почувствовал, что у него есть духовное призвание.

Мне бы хотелось сразу же объяснить, что такое призвание. Но сначала требуется рассказать, какие у Тильте с Якобом были отношения — чтобы вам был понятен масштаб катастрофы: Тильте и Якоб были счастливы.

Со своими прежними друзьями Тильте тоже была счастлива. Но как-то иначе, потому что эти прежние друзья были абсолютно понятными. С ними она была счастлива так, как Баскер счастлив со своими собачьими приятелями — а именно, занимая высшую ступеньку в иерархии. Даже самый кровожадный пёс на всём острове — гренландская ездовая спасателя Джона по имени Граф Дракула — она похожа на белого плюшевого медвежонка, но суд дважды выносил решение о том, что её следует усыпить, и на неё надевают два намордника, один на другой, когда Джон выводит её на цепи погулять — так вот, даже этот пёс писается от страха, когда у Баскера случается мигрень. Так что, занимая такое положение, можно искренне любить всех остальных собак — если уж говорить начистоту, хотя это и не в пользу Баскера.

Иначе обстояло дело с Тильте и Якобом. Это сразу же бросалось в глаза, если вы встречали их на улице. Конечно же, они были влюблены друг в друга и разгуливали, мечтательно глядя друг другу в глаза, так что в какие-то моменты на ум даже приходили жуткие строчки из дурацких стихотворений, которые сочиняет мой брат Ханс. Но при этом они одновременно были напарниками и игроками соперничающих команд — это невозможно объяснить, но это была настоящая любовь.

Это продолжалось полгода, а потом Якоб понял, что у него есть призвание. В один прекрасный день, когда он шёл по мостику от купальни, которая находится к западу от города — во время каникул он там работал спасателем, — он услышал внутри себя голос, который сообщил ему, что он должен уехать с Финё, отправиться в Копенгаген и сделать всё, чтобы стать католическим священником и никогда не жениться, а жить в одиночестве остаток своей жизни.

Через два месяца он уехал.

Не знаю, как там обычно бывает в ваших краях. Но у нас на Финё нередко случается, что люди слышат зов, и Господь Бог, или Будда, или аватар, или четыре ангела обращаются к ним и приказывают или предлагают что-то. Лично мне ни с чем таким пока не доводилось сталкиваться. Но если ко мне вдруг кто-то обратится, то я приложу все силы, чтобы выяснить, кто является отправителем сообщения. Вот возьмите, к примеру, графа Рикарда Три Льва: он решил участвовать в танцевальных и вокальных пробах нашего любительского театра для постановки «Весёлой вдовы», надеясь получить роль графа Данило, и вдохновил его на это зов, который, по его мнению, исходил непосредственно от Господа Бога.

Я присутствовал на этих пробах, потому что мама аккомпанирует в любительском театре, и хочу сказать, что зов этот не мог происходить с Небес, его источником могли быть только тёмные силы, которые хотели завладеть Рикардом, потому что пробы эти ещё долгое время возвращались ко мне в ночных кошмарах.

Так что любой зов следует тщательно анализировать. Не знаю, подумал ли об этом Якоб. Я хочу лишь уточнить, что свой зов он услышал сразу после того, как они с Тильте договорились, что обручатся и уедут на неделю вдвоём на дачу. К нам с Конни это, конечно, не имеет никакого отношения, но, хотя мне всего лишь 14 лет, могу сказать: у меня было множество случаев убедиться, как на удивление часто людей отзывают к каким-то великим или важным делам — славе, или продвижению по службе, или переводу в лучшую команду, или к пожизненному служению Богу — как раз когда они оказываются перед серьёзным шагом в отношениях со своими возлюбленными.

Так что хочу процитировать прабабушку. Мы были у неё в гостях, она стояла, повернувшись к нам спиной, и собиралась чистить зубы, когда Тильте рассказала ей о призвании Якоба — она только что об этом узнала, рана ещё не зажила, и, говоря об этом, Тильте не хотелось смотреть в глаза собеседнику. Прабабушка дочистила зубы — она гордится своими зубами, у неё во рту всё ещё осталось несколько своих зубов, к тому же она хвастается, что дёснами может разгрызать мозговые кости, потому что они твёрдые, как рог — я имею в виду дёсны.

Закончив чистить зубы, она устроилась в своём инвалидном кресле, подъехала к Тильте и посмотрела ей в глаза.

— Проблема с некоторыми парами вот в чём, — сказала она, — им всегда чего-то не хватает. А бывает, что всего слишком много.

Многие считали, что Тильте быстро найдёт себе нового друга, но только не мы с Баскером, прабабушкой и Хансом — мы-то всё понимали. Так что прошло уже полтора года, а Тильте по-прежнему одна.

После исчезновения Якоба Тильте совсем иначе стала рассказывать людям о двери. Она почувствовала себя миссионером. Но это я так — к слову. Чтобы вы были в курсе дела и насчёт меня. Когда кто-то хочет показать другому человеку нечто, особенно что-то чрезвычайно важное, и ты чувствуешь, что он только этим и живёт, нельзя терять бдительности. Потому что очень велика вероятность, что тут что-то не так.

Ну вот я и рассказал вам о несчастье Тильте. Так что теперь вы понимаете, что мы с Тильте оба потеряли самых близких людей. Мы очень редко говорим об этом. Но я всё равно всегда чувствую это в Тильте. Даже когда она похожа на карнавал в Рио или собирается спасать мир, открывая людям великие глубины в их душах, всё равно одновременно с этим, где-то глубоко-глубоко, таится печаль, которая напоминает о том, что она тоже простая смертная.

♥

Мы с Тильте, как я уже сказал, сидим каждый на своём диване в комнате, которую мы называем папиной. Отсюда я, пока вводил вас в курс дела насчёт Тильте, обводил глазами комнату. Нам даже не нужно ничего говорить друг другу — мы оба понимаем, что кто-то обыскивал дом. И люди эти тщательно скрыли за собой все следы, чтобы никто не мог потом сказать, что здесь побывали посторонние. Дело в том, что мы замечаем то, что могут заметить лишь люди, прожившие здесь всю жизнь и знающие, что уборку у нас делают дважды в неделю: по понедельникам обычно прибираются поверху, а по четвергам у нас генеральное мытьё полов. Мы знаем, что от маминого рояля на ковре остаются вмятины. Они это заметили и передвинули рояль так, чтобы его колёсики стояли точно на вмятинах ковра. Они положили фланелевую тряпочку на две мамины скрипки на крышке рояля — точно так же, как она всегда лежала. Но они не знали, что тряпочка призвана закрывать царапину, появившуюся на рояле, когда мы с мамой проверяли дистанционное управление «Сопвич Кэмела», который мы несколько лет назад собрали ко Дню воздушных змеев и планеров. Теперь эта царапина поблёскивает в лучах заходящего солнца.

Они положили очиненные карандаши на отцовскую конторку — карандаши лежат там на случай, если отец внезапно почувствует вдохновение для следующей проповеди, и ему необходимо будет срочно что-то записать, после чего он застынет на мгновение, убедившись в том, что все за ним наблюдают: отец работает, отца посетила гениальная мысль. Но карандаши лежат не в том порядке: твёрдые карандаши отец всегда клал слева, а мягкие — справа.

Кошелёк с деньгами на хозяйственные расходы лежит на своём месте на низкой полочке, я открываю его, пачка купюр в нём соответствует тому, что мама с папой должны были оставить, уезжая в отпуск на неделю. Я кладу купюры в карман, что-то подсказывает мне, что нам потребуется финансирование.

— Они фотографировали, — говорит Тильте. — Сначала они всё тут сфотографировали. Потом всё перерыли. А потом по фотографиям расставляли всё по местам. Но когда?

Из-за того, что сад на севере примыкает к церкви, может создаться впечатление, что пасторская усадьба — это маленький домик посреди большого леса. Но на самом деле всё не так, вокруг много домов: старый дом звонаря, в котором разместилась похоронная контора и акушерская клиника Бермуды Свартбаг, туристическая компания, рыбацкая хижина, которую занимает Леонора Гэнефрюд и её «Культурно-сексуальная консультация», краеведческий музей Финё и компания «Установка штор-плиссе и жалюзи» — штаб-квартира Кая Молестера Ландера. Город Финё — это вообще какой-то муравейник, стоит поворошить в одном месте, как всё вокруг приходит в движение.

— Ночью, — отвечаю я. И произношу я это с авторитетом человека с тёмным прошлым грабителя, опустошавшего сады ни в чём не повинных граждан. — Они сделали это ночью.

♥

Кабинеты матери и отца находятся рядом, дверь между ними всегда открыта, за исключением тех случаев, когда к отцу приходят прихожане со своими проблемами. До того как папа и мама исчезли в первый раз, в каком-то смысле именно звук этих двух помещений объединял наш дом и создавал в нём порядок — в то время как мы с Хансом и Тильте вращались каждый в своём вихре. Из кабинета отца доносился скрип карандаша по бумаге, когда он писал проповедь для следующей воскресной службы, или «тук-тук» по клавишам, когда он набирал её на компьютере, а из комнаты мамы слышался звук что-то откусывающих кусачек, или тихое шипение оловянного припоя, или её пение, когда она разбиралась с программами по идентификации голоса.

Первая комната, в которую попадаешь из кухни, это кабинет отца, а оттуда виден кабинет мамы, и по обыкновению они перед отъездом привели всё в порядок, и порядок этот сотрудники полиции воссоздали, перевернув перед этим всё вверх дном. Результат их деятельности мы сейчас и наблюдаем.

Тут всё можно осмотреть быстро: в комнате отца лишь широкий письменный стол, компьютер, большой стеллаж с теми книгами, которые нужны ему по работе, — тысячи томов, но это всё равно ничто по сравнению с тем, что стоит в гостиной. На всё это мы не обращаем никакого внимания. Как и на висящие на стенах картины — Тильте говорит, что это репродукции из галереи Уффици во Флоренции. — на них изображены святые мужчины и женщины, на которых снисходит откровение, или обнажённые дамы, выходящие из створок раковин. Что касается последних картин, то Тильте как-то заявила отцу, что такое на стенах его комнаты висеть не должно — что подумают конфирманты, войдя к нему в кабинет? А когда отец никак на это не отреагировал, Тильте отправилась на чердак, нашла какое-то нижнее бельё для куклы Барби — подходящего размера — и приклеила его на одну из картин, на которой теперь изображена Венера, выходящая из пены морской в трусиках и бюстгальтере. Отец не стал с ней спорить, и с тех пор, когда кто-нибудь интересуется, что же это такое, он говорит с совершенно серьёзным видом, что это моя дочь, Тильте, приделала, чтобы приглушить «эффект обнажённого тела».

Он особенно любит это говорить, когда Тильте находится неподалёку — это такая игра, которая является частью семейной идиллии.

В стене за картиной находится сейф, где хранятся церковные книги, и когда мы приподнимаем картину, сейф на первый взгляд выглядит как обычно. Но на самом деле всё не так, потому что когда мы берёмся за ручку дверцы, она открывается. Церковные книги лежат на своём месте, но там, где был замок с микрофоном и электронным управлением, пусто — кто-то высверлил запирающий механизм.

Мы молча вешаем картину на место и переходим к большой гардеробной в противоположном конце комнаты.

В ней висит одежда отца.

Не надо строить иллюзий в отношении моего отца. Хотя он. в отличие от Тильте и мамы, вполне может обойтись без товарного вагона для своей одежды, отправляясь на недельку на курсы повышения квалификации для священников, он всё равно очень внимательно относится к тому что носит, обращая внимание на мельчайшие детали. Лично мне кажется, что церковному суду следовало бы предъявить ему обвинение — и его бы точно осудили — за узенькие плавки, которые он надевает, когда летом, положив руку маме на плечо, прогуливается по берегу моря на Южном пляже, пытаясь одновременно изображать из себя отца семейства, священника лютеранско-евангелической церкви, женатого уже девятнадцать лет, и этакого пляжного соблазнителя.

Так что мой отец не просто думает о том, что надеть, он следит за своей одеждой как за церковными реликвиями, вот почему мы с Тильте и обследуем его гардеробную — может быть, нам удастся понять, что он замыслил.

На первый взгляд кажется, что ничего он не замыслил, потому что всё на своих местах. Справа стоят три стойки с его священническим облачением, смокингом и фраком. За ними висят костюм и пальто. Слева полки с плоёными воротниками к его платью священника. В шкафу всё пропахло парфюмом под названием «Кнайзе 9», который ему присылают из Вены, и у меня тут же возникает желание закрыть дверь гардеробной, потому что на мой вкус, если церковный суд и не привлёк бы его за плавки, то уж за этот мужской парфюм его точно следовало бы осудить.

Но Тильте не даёт мне закрыть дверь.

— Нет, всё-таки что-то не так, — говорит она.

И тянет меня за собой вглубь гардеробной. За стойками мы видим множество рубашек с перламутровыми запонками в маленьких пакетиках, и когда мы добираемся до самой стены, то обнаруживаем две пустые стойки.

— Что здесь висело? — спрашивает Тильте.

Я мобилизую свойственную мне любовь к порядку и свою безотказную память — и пытаюсь вспомнить. Конечно же, мы не очень часто оказываемся в дальнем углу гардеробной родителей. Но дважды в год всё её содержимое выносят на солнце и ветер, мама говорит, что если так делать, не нужны средства против моли — моль не выносит солнца.

По-моему, если эти вредители выдерживают запах «Кнайзе 9» и вид шёлковых рубашек отца, то для их уничтожения одного солнечного света и ласкового морского ветерка недостаточно, но распределение ролей у нас в семье таково, что технические вопросы решает мама, так что одежду выносят на улицу два раза в год, я это видел и это запечатлелось в моей памяти.

— Его второе платье для службы, — говорю я. — И старый смокинг. Они висели на этих стойках.

Мы возвращаемся к выходу из гардеробной. По пути мы проходим мимо двух первых стоек. Я провожу рукой по чёрной шерстяной ткани.

— Это старое платье, — говорю я. — Он взял с собой новое.

Каждый второй священник в Дании был бы вполне доволен тем облачением, которое прежде было у отца. На самом деле каждый второй священник им вполне и доволен, потому что сшито оно в специальной мастерской по пошиву форменной одежды «Балленкоп» что находится на острове Самсё и шьёт одежду для всех священников в Дании. За исключением священника на Финё. Облачение отца — из кашемира, и сшито оно у Кнайзе в Вене, по особому заказу и по цене, которую мы вынуждены хранить как семейную тайну, чтобы не спровоцировать народные волнения.

Мы с Тильте переглядываемся. Нам в голову приходит одна и та же мысль. Тильте говорит:

— Они не на Ла Гомере.

Отец готов на многое, чтобы привлечь к себе внимание — в том числе и на Канарских островах. Но вряд ли он собирался разгуливать в полном церковном облачении возле бассейна.

♥

Мы заходим в мамину комнату. Тильте насвистывает «Миньону» — «Меня оставьте в платье белом» из шубертовских песен на стихи Гёте, и комната наполняется светом. Электричество в доме включается обычными выключателями, но есть и другой способ: можно напеть различные фрагменты шубертовских песен. Стереоустановка реагирует на песню Миньоны «Нет, я молчания не нарушу». Тостер включается и выключается при звуках «Ты знаешь край лимонных рощ в цвету», а гостевой туалет у входа спускает воду, когда звучит «Кто знал тоску, поймёт мои страданья».

Кабинет мамы — это на самом деле не простая комната, а мастерская, вернее даже не мастерская, а четыре мастерских, потому что в каждом углу устроено по рабочему месту. Под окном стоят компьютеры, со стороны гостиной — угол со всякой радиоэлектроникой, напротив — длинный стол с тисками и маленьким высокоточным токарным станком, а по другую сторону от двери — верстак.

Над каждым столом на листах фанеры висят инструменты, на листах — контур каждого инструмента, и поэтому нам стоит только бросить на них взгляд, как мы видим, что всё на месте.

Мы стоим, озираясь по сторонам. Как нам найти что-нибудь, чего не заметила полицейская команда, прибиравшаяся у нас в доме?

Открыв дверцу хозяйственного шкафа, я достаю пылесос. Если пылесосить в доме, где есть женщины, то в пылесос частенько попадают чрезвычайно ценные предметы, такие как серьги, цепочки или пряди нарощенных волос Тильте. Мне не раз случалось рыться в мешке пылесоса, вот почему я знаю, что в нём может скрываться богатая информация обо всём, что происходило в помещениях, где делается уборка.

К сожалению, похоже, что полиция тоже об этом догадывалась — старый мешок убрали, вместо него в пылесос положили новый, в котором ничего нет.

Но раз уж у меня в руках пылесос, я переворачиваю его. В щетине насадки застряла стружка. Я её вытаскиваю.

В общем-то, в присутствии стружки нет ничего странного, особенно в помещении, где стоит верстак и три рубанка, к тому же один из них электрический.

— Последний раза мама работала с деревом три месяца назад, — говорю я.

Я верчу в руках стружку. У стружек короткая, но прекрасная жизнь. Пока они свежие, они эластичны, словно длинные локоны, просвечивают и пахнут деревом. Но за какую-то неделю они высыхают, ломаются и превращаются в опилки. Стружка, которую я держу в руках, ещё вполне бодрая. Впереди у неё старость, которая рано или поздно ждёт всех нас, но пока что стружка в прекрасной форме.

Мы с Тильте думаем об одном и том же: не исключено, что оперативная полицейская группа решила воспользоваться возможностью что-нибудь смастерить и поработать на верстаке, лобзиком и фуганком. Чтобы вернуться к детишкам не с пустыми руками. Очень даже может быть. Но как-то не верится. Скорее, мама строгала что-то прямо перед отъездом. И ни она, ни полиция не заметили стружку на щётке насадки пылесоса.

Дерево, от которого осталась стружка, тёмно-коричневое, с белым рисунком. Невозможно жить в доме, где есть печь, с матерью, которая любит заниматься мебелью, и не иметь при этом чувства дерева. Стружка эта какого-то твёрдого дерева. Благородного. Но не красного и не тикового.

Вспоминаем мы одновременно. И слова нам не нужны. Так же было у нас с Якобом Аквинасом Бордурио Мадсеном: с начала игры и до финального судейского свистка мы с Якобом пребывали в телепатическом контакте друг с другом. Мы направляемся на кухню, и Тильте, повысив голос, поёт: «Ах, его поцелуй!»

Это из песни «Гретхен за прялкой», с таким вот репертуаром нам, детям, приходилось мириться. Что поделаешь — семейная жизнь состоит из длинной череды компромиссов. Зато всякий человек мог бы порадоваться зрелищу, которое открывается перед нашими глазами. Дверца подвальной кладовой отодвигается, появляется лестница, а из пола поднимается решётка, призванная защитить маленьких детей и собак от падения в пропасть. И загорается свет.

В подвале два помещения: котельная, где кроме бойлера у нас стоят стиральная и сушильная машины и где мы развешиваем бельё, и собственно кладовая. Вот туда мы и направляемся.

Это довольно большое помещение, без такого у нас в доме не обойтись — если принимать во внимание то, как отец готовит еду. Уж что там послужило для него ролевой моделью, я точно не знаю. Его мать, во всяком случае, как уже говорилось, ни в коем случае не могла стать образцом для подражания, и уж точно не Спаситель, который, как известно, обходился пятью хлебами и двумя рыбинами — или наоборот — да к тому же ещё и говорил: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не увлекаются утиными бёдрышками, но всё равно не голодают». У отца совершенно другой подход, ему необходимо покупать продукты в компаниях, поставляющих деликатесы, и у лучших мясников на материке, а потом проводить много часов на кухне в совершенно взвинченном состоянии. И ему никак не обойтись без всего того, что мы сейчас наблюдаем: многих метров полок с чатни и другими приправами, компотами, сиропами и вареньем из сезонных фруктов.

То есть мы стоим в помещении, где полки вдоль стен плотно заставлены. Но здесь ничего нельзя спрятать. Здесь есть только пол, винный стеллаж, занимающий целую стену, и бесконечные полки с бутылками и банками.

Полки изготовлены из мербау. Мама делала их для последней не использованной части стены полгода назад. Мы с Тильте это запомнили.

Вот на эту стену мы сейчас и смотрим.

Конечно же, маме вполне может прийти в голову начать переделывать что-нибудь, сделанное полгода назад. Или семь лет назад. Но вот что на неё совершенно не похоже, так это желание что-нибудь построгать за два часа до отъезда на Ла Гомеру или куда-то ещё.

Мы с Тильте не сговариваемся, но внутри себя проделываем одно и то же. То, что мы ищем, не зная при этом, что именно представляет собой предмет наших поисков, при помощи размышлений мы найти не можем. Мысли всегда идут проторёнными дорожками, а мы ищем нечто неизвестное. Так что мы разглядываем часть стены с новыми полками. Смотрим на ряды банок, малину, шиповник и сливы, сок чёрной смородины. печёные лимоны из Амальфи, тамариндовый чатни. На коричневые полки. На кронштейны полок. На белую стену.

Одновременно мы пытаемся нащупать в себе наблюдателя, добраться до того места в глубине, откуда осознаёшь, что именно ты видишь, пытаясь освободиться от плена заранее имеющихся представлений. Чтобы увидеть то, что ещё не можем себе представить, — так советуют поступать все мистики.

Мы замечаем это одновременно. Не какую-то определённую вещь, а некую схему. Верхняя и нижняя полки и ряд кронштейнов образуют четырёхугольник. Похожий на дверь.

Тильте проводит пальцами по стыкам. Ничего не чувствуется. Мама обожает подгонять стыки. Она ни одного шурупа не оставит в дереве, не закрыв его сверху заглушкой. Как-то раз мне пришлось высверлить дрелью полторы тысячи углублений для заглушек, когда она укладывала пол из сосны Дугласа в кабинете отца. Так что, конечно же, ничего заметить нельзя. Стык крышки подвала, где мы сейчас стоим, виден лишь при ярком свете.

— Может, здесь дверь? — говорит Тильте.

Мы стучим по стене, но не похоже, чтобы за ней была пустота. И нет ничего, что напоминало бы ручку.

— Она должна управляться голосом, — говорю я. — Она будет реагировать только на их голоса. И должен быть какой-то код, который знают только они.

Мы смотрим друг на друга, вспоминаем отца и мать. Пытаемся почувствовать, какие они на самом деле. Удивительно, как такое возможно. И не только со своими собственными родителями. Как будто в глубине всех нас таится отпечаток всех других людей.

Мы одновременно приходим к одной и той же мысли. В глазах Тильте вспыхивает свет. И она наверняка видит свет в моих глазах, и нам ничего не нужно друг другу говорить.

Одно дело, когда какая-то верная мысль приходит в голову одновременно. Но сейчас происходит нечто большее. Кажется, что наше с Тильте сознание на мгновение образует единое целое. Как было у нас с Якобом Аквинасом, во время трёх лучших игр за сезон, когда мы просто нашли друг друга на линии защиты, плотной и непроницаемой, как чёрная, туманная, безлунная ночь, и Якоб выкладывал мяч под мою левую ногу с той лёгкостью, с которой Баскер приносит газету «Финё фолькеблад» и кладёт её на подушку мамы с папой, а я переправлял мяч в верхний левый угол ворот с той же спокойной аккуратностью, с которой вставляют марку в альбом. Но это было до того, как Якоб почувствовал призвание.

В гостиной я отсоединяю CD-проигрыватель от усилителя и несу его в подвал. Тильте несёт колонки. Мы прихватываем и усилитель, он тяжёлый, как будто кто-то из сотрудников технического отдела полиции улёгся в нём вздремнуть, и его там позабыли. Тильте находит диск на стойке. И наступает великий момент.

Диск, который мы вставляем в проигрыватель, выпущен в прошлом году в поддержку футбольного клуба Финё и продаётся во всех магазинах и универмагах острова. Записаны на нём такие музыкальные шедевры, как боевая песня с припевом «Лишь глупец не боится футбольного клуба Финё», ставшая триумфом всей нашей семьи, ведь Тильте написала текст, мама сочинила музыку, а папа, Ханс, Тильте и я поём хором, и если хорошо прислушаться, то на заднем плане можно услышать Баскера.

Но у меня есть все основания утверждать — и не то чтобы это было нехорошо по отношению к кому-нибудь или к чему-нибудь, — что диск содержит также и музыкальные кошмары, единожды услышав которые, вы, скорее всего, так никогда и не придёте в себя, но, как говорит Тильте, пронесёте их с собой до смертного одра, где они, возможно, ускорят процесс. Чтобы вы могли осознать, насколько осторожным следует быть, если этот диск попадёт к вам в руки, хочу сказать, что там есть песня, в которой граф Рикард Три Льва прославляет женщин и аппетитных молодых мужчин острова Финё, и, к сожалению, мне никуда не деться от факта, что речь идёт о моей сестре и о моём брате, а может быть, и о наших родителях. Есть там и запись, где Айнар Тампескельвер исполняет фрагменты из Старшей Эдды, музыку к которым он сочинил сам, при этом он аккомпанирует себе на большом барабане, который используется при жертвоприношениях в обществе «Асатор». Запись эта была сделана сразу после того, как его сняли с должности директора школы, и, если не ошибаюсь, называется она «Плач по Бравалльской битве». И уж совсем неизгладимое впечатление оставляет запись, где мой брат Ханс декламирует одно из своих стихотворений, которое начинается словами: «Вот предо мною мой милый цветочек, держит в руках она красный мешочек».

Так что это диск, который несёт смерть и разрушение, но также и массу удовольствия, и то, что мы сейчас проигрываем, находится где-то посередине, потому что поёт наша мама, а если любой здоровый мальчик или девочка старше пяти лет и пытаются чего-то в жизни избежать, так это пения матери. Но одновременно нельзя не признать, что есть люди, которые поют и похуже моей матери. На пластинке она играет на фортепьяно и, конечно же, поёт «В дождливый понедельник на Солитудевай».

Лично я, как известно, никогда не бывал на улице Солитудевай и не смог бы её узнать, если бы там оказался. Но вот нижняя часть новых полок в кладовой вполне может узнать её. После двух тактов эта часть стены с двумястами банками и бутылками отодвигается на десять сантиметров и, плавно поднявшись вверх, открывает большой проём.

Тильте насвистывает, и свет в кладовой выключается. Перед нами уже не полная темнота, теперь мы видим комнату, а в комнате — слабый свет.

Пригнувшись, мы входим в помещение. Это маленькая комнатка, с побелёнными стенами, освещённая луной, и сначала нам кажется, что свет проникает через окно, потом мы видим, что он отражается в зеркале. В цоколе западной части дома есть маленькие сводчатые окна, закрытые проволочной сеткой, мы всегда считали, что это вентиляционные отверстия, ведущие в техническое подвальное помещение. Но оказывается, что здесь находится самый настоящий подвал. Стены помещения отделаны натуральным камнем, свет попадает из окон в цоколе, и передаётся сюда тремя наклонными зеркалами. Так что если смотреть с улицы, ничего заметить нельзя.

В помещении стоит письменный стол с лампой, стул — и больше ничего. Я включаю лампу: в комнате пусто, стены голые. Ни шкафа, ни полки. На столе ничего не лежит. И тем не менее мы на некоторое время замираем. Вот сюрприз — живёшь всю жизнь на одном месте, например в нашей усадьбе, и думаешь, что знаешь всё вдоль и поперёк, а тут вдруг находишь неизвестную тебе комнату.

Наугад, наудачу мы проводим пальцами по стенам, пытаясь определить, нет ли отсюда входа ещё в какие-нибудь помещения — но ничего не находим. Находим мы лишь мягкую пластину, обрамляющую вход в кладовую. Она служила чем-то вроде доски для заметок, на поверхности её сотни маленьких дырочек от булавок, мама особенно любит использовать такие доски — над её рабочими столами всегда висят диаграммы, инструкции и рабочие чертежи. Но эта доска пуста.

Мы возвращаемся назад в кладовую и застываем на мгновение — в восхищении от технического воплощения маминого замысла. Потом я провожу пальцем по тому месту, где полки на подвижной части стены через мгновение встретятся с полками, которые там всегда были. Именно здесь наша мама сострогала последнюю стружку, перед самым выходом из дома — чтобы уж точно никто ничего не заметил.

Мы включаем музыку, звучит мамин голос, исполняющий «В дождливый понедельник на Солитудевай», стена опускается, скользит на место, и вот уже всё как прежде. Места стыков покрашенных белой краской фанерных стенных панелей скрыты за полками и кронштейнами, мы испытываем благоговейное уважение.

Но тут во мне просыпается ещё и нечто другое — то, что в приличном обществе называют интуицией. Интуиция — это мысль или ощущение, которые приходят извне, мы с Тильте после долгих размышлений пришли к выводу, что проникает это ощущение через щёлку, когда Большая Дверь чуть-чуть приоткрывается. Наш опыт подсказывает, что интуиция по большей части оказывается полным отстоем, а чтобы определить, насколько она полезна, надо проверить её на практике.

Так что я включаю диск, дождь капает, мама мурлыкает, и дверь поднимается вверх, при этом не слышно никакого звука, хотя бы отдалённо напоминающего гидравлику.

Мысль, на уровне ощущения пришедшая ко мне из внешнего пространства, такова: идеальная уборка, когда не остаётся ни одной пылинки — ни в коем случае не относится к сильным сторонам мамы и папы.

По четвергам мне приходилось делать уборку на кухне, и если бы потребовалось найти какие-то упущения с моей стороны, следовало бы пригласить целую лабораторию, и ставлю восемь против одного, что они всё равно уехали бы домой, не найдя даже рисового зёрнышка. Говорят, даже Тильте, от которой доброго слова не дождёшься, утверждала, что когда меня в своё время выпустят из тюрьмы, я всегда смогу зарабатывать себе на жизнь уборщиком.

Но после папиной и маминой уборки уж точно что-нибудь должно остаться. Не то чтобы груда дерьма, но парочка лаборантов обязательно что-нибудь бы обнаружила. Умение добраться до самых дальних уголков — это удел избранных. А мама с папой к таковым не принадлежат.

Я снова захожу в найденную нами комнату.

— Закрой дверь, — говорю я.

Тильте меня не понимает, но делает то, о чём я попросил. Стена скользит на место, я остаюсь один в лунном свете.

Не надо больше ничего искать, потому что я вижу это сразу же. И понимаю, как всё происходило. Они торопились. Перенесли багаж сюда, упакованные чемоданы стояли в этом помещении. Сняли все заметки с доски, прибрались в комнате. А всё это время у них, конечно же, была открыта дверь в кладовку. Под конец они. оглядевшись по сторонам, убедились в том, что все следы скрыты, потом вышли и закрыли за собой дверь. Но кое-что они всё же не заметили. Они не заметили, что часть доски для заметок оказалась скрыта поднятой вверх стеной.

Эта часть доски сейчас передо мной, она отливает серебром в отражённом лунном свете. К доске прикреплён клочок бумаги.

♥

Мы сидим за кухонным столом, положив перед собой найденный клочок.

Вырван он из какого-то фирменного блокнота, сверху синим цветом отпечатано «VOICESECURITY». Внизу — три строчки, две первые написаны карандашом, маминым почерком, последняя шариковой ручкой и почерком, который мы так с ходу не можем идентифицировать.

Первая строчка гласит: «Опл. Г. Грис».

«Г. Грис» — это, по всей видимости, Гитте Грисантемум, друг дома, возглавляющая индуистскую общину на мысу Финё и одновременно управляющая в штаб-квартире Банка Финё в Северной Гавани, а «Опл.» — это обычное мамино сокращение для слова «оплачено».

На следующей строчке всего одно слово, и это слово «Dion», за которым следует восемь цифр, которые вполне могут быть номером мобильного телефона, и инициалы А.В.

Шариковой ручкой написан адрес электронной почты: «pallasathene.abak@mail.dk».

Тильте достаёт свой телефон. Поворачивает дисплеем ко мне. На нём написано «А. Винглад» и тот номер телефона, по которому Бодиль звонила, когда они с Катинкой и Ларсом забрали нас и увезли для пыток, казни и заточения в «Большой горе». Номер в телефоне Тильте и номер на листке совпадают.

— А. Винглад, — говорит Тильте, — это имя нам стоит запомнить.

Мы идём к выходу. Задерживаемся в прихожей, чтобы попрощаться с домом. Мой взгляд падает на доску с ключами.

Я показываю на ключ от почтового ящика, с красной биркой. Тильте меня не понимает.

— Ключ блестит, — говорю я. — Это новый ключ, только что от слесаря.

Тут Тильте тоже видит это. Ключ от почтового ящика используется каждый день, наш ключ был потёртым и потемневшим. Кто-то заменил его на новый.

Мы открываем почтовый ящик, ключ к нему подходит. В ящике лежит лишь счёт за воду, мы забираем его с собой и снова садимся у того стола, из-за которого только что встали и за которым ещё недавно получали хлеб наш насущный и насущные утиные бёдрышки.

— Полицейские, — говорю я. — Они сделали копию ключа. И перепутали ключи, когда возвращали наш на место. Наверняка они сделали ещё несколько штук.

— Зачем?

— Ларс и Катинка, они наверняка каждый день достают почту из ящика. Читают письма. Чтобы узнать что-нибудь о маме с папой.

— Почему они не могут просто забирать письма на почте? У полиции есть на это право.

— Для этого нужно решение суда, — объясняю я. — А у них его наверняка нет. И потом пойдут слухи. Ты же знаешь Пюле.

Пюле-почтмейстер всё равно что спринклерная установка. Сведения обо всех жителях Финё поступают к ней сплошным потоком, который она затем распыляет на жаждущие влаги поля.

Тильте кивает.

— Тогда понятно, почему в ящике только одно письмо. За всю неделю их должно было быть по меньшей мере штук тридцать.

Я поднимаю то письмо, которое валялось на полу у входа. Оно из Банка Финё, и на нём нет марок. Я разрываю конверт. На конверте логотип банка, а на том, что внутри, его нет. Это открытка с изображением бога, у которого хобот слона, и сидит он на троне из розовых лепестков, текст приписан от руки, это что-то вроде благодарности за последнюю встречу и заверение в том, что приятно провели вечер, лимонное суфле навечно останется в воспоминаниях автора письма, и, кстати, автор напоминает, что в банке на очереди уже более ста человек, так что хотелось бы получить ответ — и самые искренние пожелания от Гитте Г.

Нам очень хочется знать, на что же Гитте хочет получить ответ, но у нас нет никакой возможности углубиться в это дело, потому что сейчас выходные. Банк Финё закрыт, а во вторник, когда он откроется, мы либо будем уже где-нибудь далеко, либо снова окажемся в наручниках и под замком социальной службы.

И тут Тильте показывает мне на адрес электронной почты на клочке из подвала. Написан он почерком, который при некотором желании можно было бы назвать индивидуальным: он, безусловно, занятный, но при этом почти не разборчив.

— Написано по-датски, но похоже на какие-то китайские иероглифы, — говорит она. — Это Леонора.

♥

Мне бы хотелось постепенно перейти к рассказу о событиях, связанных с первым исчезновением родителей — два года назад. Но прежде всего я намереваюсь коротко описать, как выглядят мама и папа, чтобы, если они вдруг попадутся вам на улице, вы могли опознать их и спрятаться в подъезд или каким-то другим способом избежать встречи с ними.

Оба они уже в преклонном возрасте, отцу сорок лет, а маме будет сорок через год или через два, у неё светлые волосы, а летом она обычно такая загорелая, что в больнице Финё молодые ассистенты, заменяющие летом постоянных врачей, спрашивают её, говорит ли она по-датски, — всякий раз, когда она появляется в травматологическом отделении с Хансом. Тильте или со мной, — а случалось, что за лето мы оказывались там в общей сложности двенадцать раз.

Хотя по возрасту мама относится к категории, которую Тильте определяет как «одной ногой в могиле», она тем не менее во многом похожа на молодую девушку, и поскольку я не хочу ничего от вас скрывать, мне придётся признать, что я не раз замечал по поведению некоторых из моих товарищей — даже тех. у которых, вне всякого сомнения, с головою всё в порядке, что они немножко влюблены в мою мать.

Уже одного этого достаточно, чтобы почувствовать себя каким-нибудь несчастным из Ветхого Завета, которого бесконечно преследует злой рок, но что касается отца, то с ним дело обстоит не лучше или даже хуже — только роли на этот раз меняются.

Многие девочки, приходящие в наш дом на занятия перед конфирмацией — за исключением, конечно же, таких исключительных и уравновешенных, как Конни. — с каждым днём начинают всё больше и больше смотреть на отца так, как Белладонна смотрела на тех кроликов, которыми её кормили, пока мы не отдали её в «Тропический лес» в Рандерсе. А на лице большинства женщин, которым довелось при венчании стоять перед алтарём в церкви города Финё, при вопросе отца, к примеру: «Хочешь ли ты, Теодора Шальная Голова, взять Фригаста Пастуха Гусей, который стоит с тобой рядом, в мужья?», я замечал некоторое колебание. И, к сожалению, сомневаться не приходилось: колебание это вызывалось тем, что Теодору в присутствии отца внезапно посещала мысль, что она, сказав «да» Фригасту, кажется, упускает какую-то великую возможность — вот почему коротенькое слово «да» застревает у неё в горле, пока она наконец не выдавливает его из себя так, словно это следствие промывания желудка.

Леонора Гэнефрюд — тот человек на Финё, который, вероятно, лучше всех разбирается в мужчинах, да, наверное, и в женщинах — считает, что это как-то связано с той печалью, которая читается в глазах матери и отца: кажется, они потеряли что-то, им самим неведомое. Вот эта-то печаль и привлекает ни в чём не повинных мужчин и женщин, и далее детей и молодых людей к нашим родителям, и им хочется прикоснуться к ним и помочь им в их поисках.

В тот вечер, когда мы с Хансом и Тильте обнаружили, что скрывается за этой печалью, наши родители, вместо того чтобы следовать своим привычным извилистым путём, устремились прямо в бездну.

На тот случай, если вы уже давно не бывали в церкви или, может быть, пропустили по болезни или прогуляли кое-какие уроки закона Божьего, я вам тактично напомню, что всё происходящее в церкви, строго говоря, свято, но самое святое — это таинства, в частности, таинство причастия и крещения, а также молитва за всех нас, когда отец читает «Отче наш»; и в тот вечер на кухне Тильте спросила отца, присутствует ли Господь Бог при святых таинствах, и когда она задавала вопрос, он звучал вполне безобидно. Тильте уже не раз беседовала с отцом о религии, и обычно разговоры эти заканчивались мирно.

Тот вечер был как раз одним из тех вечеров, о которых я уже рассказывал — надеюсь, вам они тоже знакомы, — вечер, когда хочется дать своей семье шанс, потому что начинает казаться, что у неё всё-таки есть будущее, во всяком случае в ближайшие пятнадцать минут. Мама занималась тем, что центрировала оси часов, которые она решила смастерить, а отец готовил крепкий телячий бульон — это такой соус, который делают из мяса, костей и трав, в результате чего в доме стоит запах как в морге. Потом отец долго его варит, пока тот не затвердеет так, что им можно было бы набивать диванные подушки, если бы только это не было ужасающим свинством. Отец с головой ушёл в свои кастрюли, бульон получается наваристым, и царит прекрасное настроение, вот он и ухватывается за вопрос Тильте, словно ему кинули мячик, и говорит, что Бог повсюду, словно своего рода бульон, сваренный на Святом Духе, но в таинствах он присутствует в виде наваристого бульона, в очень концентрированном и благовонном варианте.

Говоря это, он излучает довольство собой — столь же концентрированное, по нему видно, что он доволен: он сообщил нечто педагогически и теологически ценное. Но Тильте не останавливается.

— Откуда мы это знаем? — спрашивает она.

— В первую очередь непосредственно из Нового Завета. — отвечает отец.

— Но папа, — продолжает Тильте, — возьмём, к примеру, крещение: не помню, чтобы где-то в Библии Иисус крестил детей, он крестит взрослых, так что крещение детей происходит не из Библии, откуда же оно взялось?

Настроение в кухне начинает меняться. Дыхание Баскера становится более учащённым, а мама приподнимает голову от часового механизма. Нам всем понятно, что Тильте задумала, я в таких случаях употребляю выражение «обращение Чингис-хана». Объяснение ему вот какое: когда подумаешь о великих пугалах мировой истории, о катастрофических личностях, таких как Гитлер, Чингис-хан или либеро[8] команды с острова Лэсё, который сбил Ханса с ног и сломал ему голень, так вот, когда думаешь о них, то возникает желание, чтобы они встретились с Тильте, потому что она может кого угодно загнать в сибирские топи, где им и место — и вот это-то она сейчас и вознамерилась проделать с отцом.

— Крещение детей, — говорит отец, — берёт начало из Средневековья, когда многие дети умирали в младенчестве, это была попытка спасти их души.

Тильте встаёт и направляется к отцу.

— Если крещение младенцев происходит не из Библии, — говорит она, — как же ты тогда можешь быть уверен, что Святой Дух присутствует при этом, почему ты уверен, откуда ты это знаешь?

— Я это чувствую, — говорит отец.

Лучше бы он этого не говорил. Но он пятится назад в болото, а в такой ситуации годятся все средства, чтобы тебя не засосало.

Проблема в том, что мы, дети, и Баскер слышим, что здесь отец лукавит.

Когда отец читает проповеди, он во всех подробностях пытается передать атмосферу в Палестине во времена Иисуса. Папа и мама дважды были на курсах священников в Израиле, из этих поездок отец черпает вдохновение для описания неба, солнца, ослов и скопления людей, и, если честно, отец умеет читать проповеди так, что чувствуешь песчинки на зубах и понимаешь, что сейчас у тебя будет солнечный удар, несмотря на то, что ты сидишь в церкви города Финё пасмурным воскресным днём накануне Рождества.

Но когда он перестаёт описывать атмосферу и переходит к самим событиям, к тому, что же всё-таки произошло во время преображения на горе, где Иисус увидел Бога в облаке, и когда ему приходится объяснять, что Иисус имел в виду, когда говорил: «Царство Моё не от мира сего», и действительно ли он ходил по воде, и как же всё-таки обстоит дело с воскрешением плоти, то есть как же мы обретаем своё тело в Раю, после смерти — что вообще-то было бы прекрасно, в том числе и для того телёнка, который предоставил своё тело для бульона, так вот, когда ему приходится всё это объяснять, он перестаёт звучать естественно, он начинает говорить как человек, который заучил какие-то слова наизусть и теперь бубнит их, а на самом деле в глубине души сам в них не верит.

Больше всего мы с Тильте, Хансом и Баскером не выносим, когда папа и мама не могут быть самими собой, а становятся кем-то другим, вот поэтому-то Тильте и оттесняет отца всё дальше в болото.

— Как ты это чувствуешь, папа?

Нет, она не лукавит. Это совершенно серьёзный вопрос. И тут происходит нечто удивительное. Отец смотрит на Тильте, потом обводит взглядом всех нас и говорит: «Я не знаю».

На глазах у него появляются слёзы.

Нельзя сказать, что никому не доводилось видеть, как отец плачет. Если вы женаты на такой женщине, как моя мать, которой свойственно забывать обо всём на свете, включая своего мужа, детей и собаку, как только ей приходит в голову мысль сделать механические наручные часы, и вот она двадцать четыре часа напролёт центрирует оси шестерёнок, а при этом мы, дети, и отец предоставлены самим себе, так вот, если у вас такая жена, то необходимо не реже чем раз в две недели выплакаться на плече у добрых друзей, что отец наверняка и делал, используя для этого плечо полицейского Бента или спасателя Джона.

Но при нас он никогда не плакал. Если мы и видели его слёзы, то лишь в церкви, когда он, произнеся какую-нибудь величественную фразу, мог прослезиться от волнения и благодарности — ведь Господь Бог распорядился послать на Финё такого замечательного священника, как он. Случалось, он мог всплакнуть на похоронах из сострадания к родственникам, ведь нельзя не признать, что сострадание у моего отца столь же развито, сколь и самоуверенность.

Но хотя способности к состраданию, как. впрочем, и самоуверенности, ему не занимать, их ни в коем случае нельзя сравнить с тем, что мы сейчас наблюдаем. А видим мы то, что присутствовало в отце всегда, но лишь сейчас вышло наружу, и поначалу у нас не хватает слов. Но тут отец выходит из кухни, а вслед за ним и мать, а Тильте, Ханс, Баскер и я смотрим друг на друга. На мгновение мы замираем, и тут Тильте внезапно говорит:

— Они — смотрители слонов, вот в чём беда мамы с папой. Сами того не зная, они должны всё время присматривать за слонами.

Мы понимаем, что она имеет в виду. Она хочет сказать, что у матери и отца внутри есть нечто, гораздо большее, чем они сами, и это им не подвластно, и впервые мы, дети, отчётливо понимаем, что это такое: они хотят знать, что такое Бог, они хотят встретить Бога, вот почему им так важно знать, что он присутствует при священных таинствах. Не только отцу, но и матери, именно ради этого они в первую очередь и живут, вот эти устремления и ложатся печалью вокруг глаз, они огромны как слон, и мы понимаем, что на самом деле они неосуществимы.

Конечно же, в тот вечер мы больше не приставали к матери и отцу — мы же не садисты какие-нибудь. Но мы увидели то, что невозможно забыть. Мы увидели их внутреннего слона в натуральную величину.

Очень может быть, что эти слоны всегда жили в душе матери и отца, возможно, они даже родились с ними. Но до того вечера на кухне они были словно прикрыты какой-то крышкой. В каком-то смысле разговор Тильте с отцом помог снять эту крышку. И в последующие недели и месяцы нам и всему миру довелось стать свидетелями того, как слоны вылупились из куколок, расправили крылышки и запорхали вокруг нас, надеюсь, вам понятен образ, он, может быть, не очень-то соответствует законам биологии, но тем не менее вполне отражает действительное положение вещей.

Но поскольку для меня этот фрагмент прошлого мучителен и полон живых и болезненных деталей, я бы хотел на время оставить эту тему и обратиться к настоящему моменту, когда мы с Тильте покинули усадьбу и отправились к Леоноре Гэнефрюд.

♥

Леонора Гэнефрюд, скрестив ноги, сидит на полу, и хотя наш местный Дом престарелых для неё уже не за горами — ей по меньшей мере пятьдесят, — даже я. известный своей сдержанностью относительно внешности женщин, даже я могу сказать, что смотреть на неё — сплошное наслаждение. Отчасти это, конечно, объясняется тем, что на ней красный наряд тибетской монахини, отчасти тем, что она загорелая и лысая и похожа на Сигурни Уивер в фильме «Чужой 3». Она говорит по телефону, машет нам, чтобы мы подошли поближе, и мы с Тильте садимся, а она в это время заканчивает разговор.

— Ты проходишь через Львиные ворота в Альгамбре, — говорит Леонора. — Ты совершенно голая. И у тебя очень аппетитная розовая попка.

Телефонная трубка лежит на столе и включена на громкую связь. Так что мы слышим, что у дамы на другом конце провода грубый и злой голос.

— Никакая у меня не аппетитная попка. У меня задница, как запасное колесо от машины.

— Дело не в размерах, — объясняет Леонора. — Просто так следует говорить. У меня есть клиентки с задницами с колесо трактора. И тем не менее мужики штабелями укладываются перед ними. Уж если на то пошло, то колесо трактора может стать смертельным оружием.

Мы находимся в доме, похожем на тибетскую средневековую постройку, но на самом деле построен он менее года назад по особому проекту, и одно только строительство — включая джакузи и финскую сауну — обошлось в пять миллионов. Стоит дом на вершине самого высокого утёса Восточной горы, и из него открывается вид на Море Возможностей. Это скромное здание — личный монастырь Леоноры, а Леонора, кроме всех своих остальных занятий, ещё и главная монахиня ретрита буддистской общины Финё, в которой насчитывается уже целых одиннадцать учеников, и в настоящее время она сидит в трёхлетием ретрите. Это означает, что она дала обет находиться в этом классном домике в течение трёх лет и не покидать ВОСТОЧНУЮ гору, жить на рисе и овощах, медитировать и пребывать в одиночестве.

Мы с Тильте приехали сюда на «мерседесе» Торласиуса-Дрёберта, кто-то, возможно, счёл бы это кражей, но мы с Тильте не разделяем такую точку зрения. Мы считаем, что одолжили его. потому что зачем Торкилю Торласиусу сейчас машина — ведь он сидит в изоляторе временного содержания, да к тому же машине вредно слишком долго стоять, двигатель и аккумулятор время от времени нужно выгуливать.

Тильте кладёт обрывок бумаги перед Леонорой и указывает на запись.

— Это твой почерк, Леонора.

Выражение лица Леоноры меняется, искренняя радость при виде нас омрачается.

— Это не я, — говорит она. — Это не мой почерк.

Леонора Гэнефрюд — программист и компьютерный гений. В нашем доме так много компьютеров, mp3-проигрывателей, мобильных телефонов и всяких сложных устройств, что мы живём в постоянном электронном коллапсе, с которым справляемся лишь потому, что Леонора не только друг дома, но и наш компьютерный доктор. Она занималась программным обеспечением чуть ли не для всего острова, и когда она сделала программу для оценки рисков инвестиционному отделению Банка Финё, филиалы которого работают и на островах Лэсё, Анхольт и Самсё, её заметили и в остальной части страны, многие компании пытались заполучить её, но она отказалась от всего, чтобы посвятить себя затее, которую разработала совместно с Тильте и которую она называет «Культурно-сексуальная консультация».

Началось всё с того, что Леонора стала зарабатывать обычным сексом по телефону, а также предлагать свои услуги по уходу за садом — ей ведь надо было платить за учёбу. Она всегда утверждала, что для профессионального развития следует приобретать навыки в какой-то узкой сфере, и, работая садовником, она выбрала своей специализацией кладбища. В какой-то момент Леонора руководила благоустройством всех трёх кладбищ на Финё, а что касается телефонного секса, то специализацией её стали люди, которым для того чтобы чувствовать себя в форме, необходимо представлять себя в окружении культурных достопримечательностей. Тут-то она и начала обращаться к нам с Тильте. Самой Леоноре иногда не хватало культурного багажа, так что когда к ней, например, обращался клиент, который хотел представить себе, что всё происходит под куполом Брунеллески, то она платила нам с Тильте символическую сумму, чтобы мы отправились в библиотеку или поискали в интернете информацию о том, где же всё-таки находится этот купол, и мы находили фотографии и помогали ей описывать, как выглядит помещение.

Наше сотрудничество развивалось, её клиентура росла, и у Тильте возникла одна идея. Тильте удивлялась, почему мужчины никогда не хотят, чтобы их жёны участвовали в тех историях, которые Леонора рассказывает им по телефону. Случалось, что мужчины хотели видеть в своей истории многих персонажей: мужчин, женщин, поросят, коров и куриц, и происходить всё должно было в галерее Шепотов или Уффици — но их жёны при этом никогда не присутствовали, и когда мы спросили Леонору почему, она ответила, что это слишком скучно. Тогда Тильте предложила Леоноре каким-то образом внедрять жён в эти истории, произнося, например, такое: «Мы стоим на площади Сан-Марко, и я хлопаю тебя по заднице спортивным луком, а потом протягиваю его твоей жене, и она восемь раз смачно охаживает им тебя сзади».

Леонора некоторое время противилась, но потом всё-таки последовала этому совету, и после преодоления некоторых сложностей на первом этапе предприятие увенчалось полным успехом, а Тильте уже была готова к следующему шагу.

Следующий шаг состоял в том, что Тильте спросила Леонору, а почему бы мужчинам не предложить своим жёнам заниматься с ними телефонным сексом, и тут Леонора, которая тогда находилась в процессе своего первого трёхлетнего ретрита, позабыла о медитативном равновесии и начала громко возмущаться — всё это происходило в моём присутствии, — крича, что Тильте сама не понимает, что говорит, ведь если жёны своим умом дойдут до всего этого, то конец её бизнесу. Тильте же ответила, что жёны сами ничего не смогут без помощи Леоноры, ей надо будет объяснить мужчинам, что они должны уговорить своих жён позвонить Леоноре, и тогда она научит их говорить всякие возбуждающие слова по телефону. И в этот раз на начальном этапе всё шло не слишком гладко, но в итоге Леонору опять ждал, можно сказать, грандиозный успех. Теперь она по гроб жизни благодарна нам, в первую очередь Тильте, и говорит, что та помогла ей решить историческую проблему, а именно понять, что могут предпринять монахи и монахини великих мировых религий, чтобы заработать себе на пропитание. В прежние времена их финансировали щедрые дарители, или же они жили подаянием, но на острове Финё вряд ли найдутся люди, готовые платить за то, чтобы Леонора или Андерс из Рандерса по три года не вылезали из ретрита.

Вот почему в глазах Леоноры, когда она видит нас с Тильте, всегда зажигается огонёк, и поэтому стоит обратить внимание на ту тень, которая падает на наше общение, когда она видит свой собственный почерк на лежащем перед ней листке.

— Это не мой почерк, — повторяет Леонора.

Мы молчим.

— Вам-то это зачем?

— Папа с мамой куда-то исчезли, — объясняет Тильте.

Леонора рассказывала нам с Тильте, что, по словам Будды, если ты заточен в обычной реальности и не нашёл дверь и не убежал, то даже если ты и считаешь, что у тебя всё хорошо, это не имеет никакого значения, потому что неприятности подстерегают тебя за углом — чему сама Леонора и является живым примером. Когда мы пришли, она была в прекрасном настроении: рис, бобы, мантры и вид на Море Возможностей. Теперь же она выглядит как мокрая курица.

Я сажусь с ней рядом, похлопываю её по плечу. Людям, которые по три года живут на рисово-бобовой диете, наверняка частенько не хватает чужого прикосновения, пусть даже они и научились получать удовольствие от монашеских обетов и джакузи. Тут снова работает наше с Тильте разделение труда: Тильте работает жёстким ёршиком для мытья бутылок, я — мягкой метёлкой для смахивания пыли.

— Я помогла им с одним сайтом, — говорит Леонора.

— Что это за сайт?

Леонора молчит. Ситуация складывается непростая. Леонору я бы без всяких сомнений назвал другом дома. Но тем не менее она что-то не торопится с ответом. А времени у нас совсем нет. Мы должны учитывать, что ещё немного — и Ларс с Катинкой нас найдут, при этом мы с Тильте не можем возлагать слишком много надежд на их пусть даже и серьёзную влюблённость, которая вполне может перерасти в истинную любовь с последующей полицейской свадьбой, всё равно — это не помешает им выполнить служебные обязанности и упечь нас с Тильте в заключение неизвестно на сколько, снова надев на нас синие браслеты. В этой ситуации мы с величайшим сожалением вынуждены прибегнуть к наиболее радикальным из имеющихся в нашем распоряжении средств.

— Леонора, — говорю я. — Мы считаем тебя другом дома. Поэтому для твоего же блага хочу предупредить тебя, чтобы ты была поосторожнее с Тильте. Ты знаешь её с лучшей стороны. Она полна фантазий и всегда готова помочь. Но я, её брат, знаю, что у неё есть и другая сторона. Которая проявляется, когда на неё начинают давить. Как, например, сейчас. Нам необходимо найти родителей. Тильте заботится в первую очередь обо мне. Мне ведь всего четырнадцать, Леонора. Как четырнадцатилетний мальчик сможет жить без матери?

Леонора бросает на меня ошалелый взгляд, и мне кажется, я понимаю, о чём она думает. Она подумывает, а не поинтересоваться ли у нас с Тильте, не возникала ли у нас в связи со сложившейся ситуацией мысль: может, с такими непредсказуемыми родителями. как наши, лучше вообще быть сиротами?

Врать не буду, мне и самому приходила в голову такая мысль — и сегодня, и множество раз до этого. Но сейчас, как мне кажется, не самый подходящий момент, чтобы развивать эту тему.

— Кажется, речь шла о судоходной компании «Беллерад», — говорит Леонора.

— И чего нм там надо было? — спрашиваю я.

Леонора молчит.

— Боюсь, — говорю я, — что Тильте можно довести до того, что она тебя заложит, Леонора. Ты ведь занималась хакерством для мамы и папы. А может, она опустится и до того, что предложит Налоговому управлению взглянуть на то, как ты платишь налоги со своей маленькой домашней индустрии. И честно говоря, Леонора, мне совсем не хочется, чтобы полицейский Бент вывел тебя из твоего ретрита. Наш отец каждый год встречается со священником тюрьмы Грено по время «винных поездок» по монастырским погребам в Тоскане — на курсах священников. Тот священник рассказывал отцу, что в тюрьмах так шумно, что не слышно своего собственного голоса на вечерней молитве. Как же тогда с медитацией, Леонора?

— Я не знаю.

Я терпеливо поглаживаю её руку.

— Леонора, — говорю я. — Не стоит лгать маленьким детям.

— Это была переписка. Там всё было закодировано, два раза надо было вводить пароль. И документы были зашифрованы. TripleDES — это сложное тройное шифрование, похожее на банковское. Мне пришлось потратить два дня, чтобы подобрать алгоритм. Пришлось воспользоваться сервером Банка Финё. Это единственный достаточно мощный сервер на острове.

Всё это время Тильте стоит у окна к ней спиной. Теперь она поворачивается к Леоноре.

— О чём там шла речь?

— Это была переписка нескольких человек. Они подписывались инициалами, все, за исключением одного. Поуль Беллерад. Там была ещё какая-то аббревиатура. Я заинтересовалась именем и аббревиатурой. Поуль Беллерад — судовладелец, о нём написано две страницы в «Биографическом справочнике знаменитостей». Упомянуты награды, которые он получил за границей. И все те правления, членом которых он является. Аббревиатура — это название какой-то взрывчатки. Может, ваши родители планируют что-то строить у себя в саду? В нашем скальном грунте без неё ведь даже колодец не сделаешь.

— Да, — говорю я. — Очень может быть.

— Там было ещё что-то об огнестрельном оружии. Может быть, ваша мама выполняет какой-то оборонный заказ? Решает какую-нибудь техническую задачу?

— Не исключено, — говорю я.

В маленьком храме полная тишина. Все мы четверо погружены в задумчивость и в себя. Мы прекрасно осознаём, что вот уж чего мы ни за что не хотели бы увидеть в руках таких личностей, как отец и мать, так это оружие и взрывчатку.

Леонора указывает на карандашные заметки.

— Этот электронный адрес был в отдельном документе, — говорит она. — Вместе со словом «брахмачарья». На санскрите это значит «воздержание», особенно в значении «сексуальное воздержание». С какой стати оно упоминается в переписке судовладельца?

— Это всем полезно, — говорит Тильте. — В том числе и судовладельцам.

Мы одновременно переводим взгляд в сторону моря. На горизонте исчезают последние следы заката, цвета уже пропали, осталось лишь слабое свечение. Я представляю себе, как всё это было. Леонора сидит рядом с мамой и отцом в нашем доме, перед монитором. Тильте когда-то сказала мне, что, когда Леонору осаждали хэдхантеры, она отказалась от богатства и славы в первую очередь потому, что её гораздо больше интересует происходящее в душах людей. А секс и зашифрованная информация — это две дорожки вглубь человеческих душ.

♥

Это действительно мистика — как братья и сёстры, выросшие в одних и тех же условиях, могут стать такими разными? Возьмите, к примеру, меня. Тильте и Баскера.

Многие из наших хороших знакомых на Финё утверждают, что Питер, сын священника — такой вежливый и воспитанный мальчик, что если он не станет профессионалом в «Астон Вилла», то откроет школу по подготовке послушных детей.

Я всегда придерживаюсь одного правила: неприлично заглядывать в личные тайники людей, и храм Леоноры на скале для меня не исключение. Но Тильте и Баскер такого правила не придерживаются. Они суют свой нос повсюду — где бы ни оказались. Когда приходишь с ними в гости, Тильте тут же начинает разгуливать по всему дому. Разговаривая с хозяевами и интересуясь, как у них дела, она открывает ящики, заглядывает в их календари и телефонные книжки, спрашивает, какие у них планы на сегодняшний день и чей это номер тут записан. И все относятся к этому спокойно, никто не мешает Тильте переворачивать всё вверх дном и изучать бирки на одежде, вероятно, люди чувствуют, что вообще-то в этом нет никакого злого умысла, это просто проявление любопытства — такого сильного, что ни у кого не получается ему противостоять.

Вот и сейчас, пока мы разговариваем с Леонорой, Тильте бродит по комнате, открывает ящики, достаёт из них какие-то вещи, разглядывает их и кладёт обратно, и в какой-то момент отодвигает занавеску, за которой стоит упакованная дорожная сумка.

— А я думала, ретрит покидать нельзя, — говорит Тильте.

— Его Святейшество Далай-лама приезжает в Копенгаген, — объясняет Леонора. — Собираются все датские буддисты.

— А что Его Святейшеству понадобилось в Копенгагене? — спрашивает Тильте.

— Там будет международная конференция. Встреча представителей всех крупных мировых религий. Впервые в истории. Речь пойдёт о религиозном опыте. Участвуют учёные, религиозные лидеры и практикующие верующие. Называется конференция «Великий Синод».

Если бы мы находились у нас дома — в доме священника. я бы сказал, что по комнате пролетел тихий ангел. Но ведь Леонора буддистка, а благодаря занятиям религиозной литературой в библиотеке Финё и интернету мы с Тильте выяснили, что небесные существа в буддизме называются дэвы, так что, строго говоря, следовало бы сказать, что через комнату пролетел тихий дэва.

— А как ты туда собираешься ехать? — спрашивает Тильте.

— Меня заберёт Лакшми, — отвечает Леонора. — На катафалке. А потом мы заедем за ламой Свеном-Хельге, Гитте Грисантемум и Синдбадом Аль-Блаблабом.

Лакшми на самом деле зовут Бермуда Свартбаг Янсон, она член индуистского ашрама на Финё, а ашрам этот, как я уже говорил, возглавляет Гитте Грисантемум, носящая духовное имя Антомоуна Ма, что означает Мать Тишины. Гитте и её муж когда-то унаследовали свиноферму на окраине города Финё, но наш муниципалитет её закрыл — даже мы, жители Финё, вообще-то привычные ко всему, считаем, что не со всякой вонью поблизости от своего жилья можно мириться. К тому же во время кормёжки на ферме стоял такой шум, словно это вольер со львами: может быть, поэтому Гитте и получила имя, связанное со словом «тишина». Когда ферму закрыли, она договорилась со своими работодателями в Банке Финё, что возьмёт отпуск, и на несколько лет уехала в Индию, а когда вернулась домой, у неё уже было новое имя, она носила белую одежду, а на голове маленькую золотую корону — после работы. Она начала также преподавать йогу и медитацию, и постепенно учеников у неё стало прибывать, они тоже стали носить белую одежду и называться новыми именами, а несколько лет назад они купили землю на мысе Финё. Все они весьма милые люди, в нашем местном сообществе их любят и уважают, надо только привыкнуть к их именам.

— Сегодня воскресенье, — говорит Тильте. — До среды парома не будет. Как вы доберётесь до материка?

— Паром не нужен. — отвечает Леонора. — Нас отвезут прямо в Копенгаген. На «Белой даме Финё».

Не могу сказать, что мы с Тильте и Баскером задумались. Когда перед тобой открываются огромные, но при этом непредсказуемые и небезопасные перспективы, от одних только мыслей толку мало. Вместо этого следует обратиться к чувствам, и мы, все трое, обращаемся вглубь себя — туда, где рождаются великие идеи.

— Почему на «Белой даме»? — спрашивает Тильте.

«Белая дама Финё» — судно чуть пониже рейсового парома, зато гораздо длиннее. Построили его на верфи Грено для арабского нефтяного шейха и его гарема, на нём сорок две каюты с золотыми кранами и бассейн, а в носовой части располагается гинекологическая клиника. Выкрашено судно в цвет взбитых сливок, электроники в нём набито больше, чем в нашем доме и дюжине истребителей F-16, вместе взятых, и владеем мы с Тильте и Баскером этой инсайдерской информацией, потому что маму семь раз вызывали, чтобы помочь инженерам с верфи привести в порядок стабилизаторы, и дважды она брала нас с собой.

— Калле Клоак — один из спонсоров конференции, — добавляет Леонора.

Внутри у нас с Тильте и Баскером одновременно созрело важное решение — при этом мы не обменялись ни единым взглядом. Мы решили, что теперь на «Белой даме» станет на трёх пассажиров больше, и пассажиры эти Баскер, Тильте и я. Тому есть две причины. Во-первых, нам предоставляется исключительная возможность сбежать на материк. Но дело не только в этом. Хотя у нас и нет никаких прямых доказательств, но очень трудно представить себе, что исчезновение мамы и папы никак не связано с этой конференцией, а встреча высокопоставленных иностранных гостей, стремящихся узреть Бога, с нашими родителями и их внутренними слонами ничего хорошего не предвещает, так что нам просто необходимо как можно быстрее во всём этом разобраться.

В это мгновение мы слышим звук двигателя, темноту пронизывает сноп света, и перед храмом появляется транспортное средство, которое выглядит как катафалк, предназначенный для похорон на Луне.

♥

Автомобиль, остановившийся у монастыря Леоноры, действительно катафалк, а значит, он чёрного цвета, сзади у него большие стеклянные двери, в нём предусмотрено место для гроба и цветов, и ещё он хорошо подходит для создания необходимой атмосферы: Бермуда Свартбаг Янсон плавно трогается с места, а у родственников покойного при этом возникает ощущение, что автомобиль отчаливает прямо на Небеса.

Если сравнить его с другими катафалками, то этот производит гораздо более сильное впечатление — белые номера, полный привод, к тому же он на полметра выше, чем его конкуренты, и на полтора метра длиннее, потому что в нём кроме места для гроба предусмотрено ещё семь дополнительных сидений — ведь Бермуда иногда возит местных детей в школу — кроме того, ей надо ещё возить и своих четверых детей, а также иметь возможность, преодолевая двухметровые сугробы, добираться до самых отдалённых уголков острова, если потребуется помощь какой-нибудь рожающей дома женщине. Короче, человеку, не понаслышке представляющему себе жизнь на Финё, автомобиль этот вовсе не кажется чем-то странным.

А вот что кажется странным, так это то, что на сей раз в машине стоит белый гроб.

— Это Вибе из Рибе, — объясняет Бермуда. — Её нужно отвезти в Копенгаген. Чтобы получить благословение. От Да Свит Лав Ананды.

Баскер скептически принюхивается к гробу.

— Но она же уже давным-давно умерла! — говорит Тильте.

— Десять дней назад. Но она заморожена. В гробу есть холодильная установка.

Да Свит Лав Ананда — это индийский гуру Гитте Грисантемум. Я думаю о нём с сочувствием. Вибе из Рибе много лет торговала мороженым в киоске на набережной и прославилась тем, что в жаркие дни — когда она боялась, что у неё кончится мороженое — продавала детям полые шарики, надеясь таким вот неправедным способом растянуть свои запасы. Но храни Господь её душу.

Мы садимся в машину. Пока что никто не интересуется, почему это мы оказались здесь. Скажу без всякого преувеличения, что для большинства жителей острова мы с Тильте и Баскером нечто вроде талисмана; люди уверены, что стоит только нам появиться, как все планы начинают осуществляться и исчезают последние препятствия, а вокруг воцаряются доброжелательность и веселье.

Машина выезжает с парковки, пересекает заросли травы-песчанки и выбирается на дорогу. Я сжимаю руку Тильте и поглаживаю Баскера, у нас троих возникает ощущение, что мы, несмотря на всю серьёзность ситуации, движемся в правильном направлении.

Думаю, мне стоит воспользоваться этой передышкой — пока мы едем в полноприводном автомобиле, пересекая Большую вересковую пустошь, покрывающую восточную часть острова вплоть до самого леса — и более подробно рассказать вам, что затеяли родители после того вечера на кухне, когда Тильте спрашивала отца о таинствах.

В следующее воскресенье — а это было шестое воскресенье после Дня Богоявления — отец в своей проповеди рассказывал о Преображении на горе.

Как я уже говорил, отцу этот текст даётся нелегко. Пока он описывает, как Иисус и апостолы поднимаются на гору, всё идёт как по маслу, тут он звучит то ли как проводник через Альпы, то ли как руководитель отряда бойскаутов, но когда он доходит до того места, где над экспедицией нависает облако, то начинает чувствовать некоторую неуверенность и как-то бездушно отбарабанивает текст — его нетрудно понять, ведь тут как раз и возникает море вопросов, к примеру: если Бог может говорить с апостолами и Иисусом, то тогда он должен быть похож на человека, и как тогда этот человек выглядит, и что можно сделать, если сам хочешь услышать Бога, и как Спаситель может беседовать с умершими пророками — на все эти вопросы у отца практически нет ответов, так что он даже не решается поднимать их, он прекрасно это осознаёт, и одновременно боится признать это, и при этом очень расстраивается, что боится, — вот почему, дойдя до этого места, он начинает говорить так, будто рот у него полон каши. А на церковной скамье перед ним сидим мы: трое детей и Баскер — в страшном смущении, сочувствуя ему и не зная, что делать.

И тут происходит небольшой природный катаклизм. Церковь Финё внезапно окутывает туман — как раз в тот момент, когда отец читает про то, как Иисуса окутало облако.

Нет ничего странного в том, что церковь, да даже и весь остров Финё, неожиданно окутывает туман, ведь мы находимся посреди Моря Возможностей и ещё каких-то тёплых и холодных воздушных потоков, про которые мой брат Ханс мог бы прочитать обстоятельную и занудную лекцию. Всё это совершенно обычное дело. Когда отец начинает предложение, на голубом небе сверкает солнце, как будто Финё — это жемчужина Средиземного моря, а когда он заканчивает его, вокруг уже туман, церковь как будто упакована в вату, такое у нас не в первый и не в последний раз — и продолжается это обычно не очень долго. Но на сей раз происходит следующее: когда отец доходит до того места, где говорится, что с облака раздался голос, вот в это самое мгновение с колокольни слышится удар большого колокола.

Этому факту позднее найдётся простое объяснение: после службы мы с Тильте и мамой поднимаемся на колокольню и обнаруживаем там сову-сипуху, которая влетела прямо в колокол, и сначала нам кажется, что она погибла, но мама кладёт её на колени и гладит ей лоб, тут сова открывает глаза и смотрит на маму влюблённым взглядом, так что меня прошибает пот, но здравый смысл всё-таки побеждает, и сова, вспомнив, что она сова, а не герой-любовник, с криком взвивается в воздух и исчезает под крышей.

Но, к сожалению, это произойдёт лишь спустя некоторое время. А там, в церкви, никто не думает о естественных объяснениях, люди просто цепенеют, оглушённые ударом колокола.

Возможно, в тот момент ещё можно было бы как-то всё исправить, возможно, мы могли бы со временем вернуть папу и маму. Но тут всё необратимо меняется.

Я не могу исключить того, что за природными явлениями и изменениями погоды стоит какой-то высший разум, и это не просто стихийные явления, но если причиной случившегося в то воскресенье стало что-то иное, кроме атмосферных процессов, то это точно были тёмные, демонические силы. Когда отец заканчивает проповедь, туман, который до этого момента окутывал церковь, как вата на рождественской композиции, приходит в движение, внезапно в этой вате возникает просвет, а через него светит средиземноморское солнце, и луч. проникший сквозь верхнюю часть окна, падает на алтарную картину.

Картина на алтаре церкви Финё относится к доисторическим временам и популярна, как кинозвезда, о ней написаны толстенные книги, и толпы туристов приезжают, чтобы посмотреть на неё, а в туристической брошюре на развороте помещена её полноцветная репродукция.

По моему мнению, эта картина была написана предками тех, кто сочинял патриотические песни о Финё, в которых остров называется младенцем, покоящимся в синей люльке Каттегата, и картина эта служит неоспоримым доказательством того, что если у человека совсем плохо с головой, то на одном поколении это может и не закончиться. Если поэт-потомок совершенно потерял чувство реальности, из этого отнюдь не следует, что у него не может оказаться предка-художника, которому судьба так промыла мозги, что в голове вообще ничего не осталось.

На картине этой, разумеется, изображено море с рыбачьими лодками, и море это похоже на slush ice,[9] который продают в парке Тиволи Фрихиден в Орхусе, а лодки похожи на плавающие ванны. Но центральное место на картине занимает Спаситель, сидящий рядом с бедолагой, из которого он изгнал бесов, и с бесами, обращёнными в поросят, напоминающих медведей гризли. Спаситель менее всего похож на человека, которому вообще может прийти в голову мысль реализовать хотя бы один из тех планов, которые, как говорят, он осуществил всего за какие-то три года — он выглядит так, что любая из свиней могла бы сожрать его на месте.

Но тем не менее со всеми прихожанами что-то вдруг происходит: без всякого преувеличения скажу, что люди словно околдованы, и дело вовсе не в солнечном луче, дело в отцовском выражении лица, я бы назвал его многозначительным — всем своим видом он намекает, что происходящее здесь не случайно, и в некотором смысле именно он всем и управляет.

Мы, дети, смотрим на него, пытаясь поймать его взгляд, но у нас ничего не получается, а он собирается уже спускаться с кафедры, и тут случается самое неприятное. Порыв ветра распахивает дверь, ведущую в притвор, а затем и дверь в саму церковь.

Конечно же, всё дело в том, что двери просто плохо закрываются, с ними вечно что-то не в порядке, а внезапные порывы ветра это не то событие, на которое мы на острове вообще обращаем внимание, пока ветер не усилится настолько, что начнёт срывать камышовые крыши и перебрасывать в порт вагончики для продажи сосисок — но сейчас совсем не тот случай. В этот самый момент всем вдруг начинает казаться, что ветер дует с особой силой, и вот отец уже не может противостоять искушению и не воспользоваться этим. Когда полицейский Бент и спасатель Джон поднимаются с места, чтобы закрыть двери, отец поднимает руки и говорит: «Остановитесь! Не закрывайте двери! К нам пришли».

Он не говорит, кто именно пришёл, но в этом и нет необходимости, потому что вся церковь понимает, что это Святой Дух — в итоге публика в полном восторге.

Когда служба заканчивается, и мы проходим через притвор, где отец пожимает руки прихожанам, мы с Хансом и Тильте замечаем, что у него какое-то новое, незнакомое выражение лица, и мы знаем, что оно нам напоминает, — оно такое же, как и у Спасителя на алтаре.

Поравнявшись с отцом, Тильте останавливается.

— Это была случайность, — говорит она.

Отец улыбается ей. Стоящим поблизости его улыбка, возможно, кажется наидобрейшей; нам, детям, она кажется безумной.

— Провидение часто использует случайности, — отвечает ей отец.

Мы смотрим на него. И нам троим всё понятно. Внутренний слон надувается, словно шарик с гелием.

— Папа, — говорит Тильте. — Ты отвратительный мошенник!

К сожалению, это был последний случай, когда думающий человек попытался что-то донести до отца, и на самом деле Тильте до него так ничего и не донесла, он лишь ещё шире и ещё добрее улыбается.

— Дорогая моя, — говорит он Тильте, — ты сама не понимаешь, что говоришь.

♥

Надеюсь на ваше понимание — мне придётся на минутку вернуться в луноход Бермуды, потому что она внезапно съезжает на обочину, выключает двигатель и гасит фары, и, поверьте мне, нас окружает кромешная тьма.

Финё — одно из тех мест в Дании, где ночью бывает по-настоящему темно. Далеко позади остался город Финё, перед нами за большим лесом скрывается Северная Гавань, дома между этими двумя городами немногочисленны, и стоят они друг от друга не близко, а луна куда-то спряталась, что, пожалуй, очень мудро с её стороны в такую ночь.

Вокруг нас ощущается то пустынное пространство, которое типично для Финё: на острове нет ни одного места, которое находилось бы менее чем в пятидесяти километрах от ближайшей большой земли — а это Швеция, и места там тоже пустынные. У нас с Тильте есть теория о том, что на Финё наиболее благоприятные условия для поиска той самой двери, потому что мысли — это препятствие, они держат тебя в тюрьме, а тут мысли как будто ускользают из твоей головы и уносятся в космос — обстоятельство, которое, конечно же, должно отягощать и осложнять жизнь таких людей, как, например, Александр Бистер Финкеблод и Кай Молестер Ландер, у которых и так-то мыслей немного, а если какие и есть, то не лучшего качества. Но таких как мы с Тильте, у которых голова настолько переполнена гениальными идеями, что всё время приходится опасаться, что череп треснет от их давления, пустота и пространство освежают, как писал поэт. Эти слова я процитировал в туристической брошюре, ведь это я сочинил ту её часть, которая называется «Ночь на Финё» — Тильте и Дорада Расмуссен решили, что с моим прошлым по части ночных прогулок у меня больше опыта, чем у кого-либо другого.

— Что-то не так? — спрашивает Бермуда.

Невозможно быть одновременно распорядителем похорон и акушеркой, не обладая при этом тонкой способностью толковать настроения других людей — а нам с Тильте сейчас очень-очень нелегко.

— Папа с мамой куда-то исчезли, — объясняю я.

Взгляды Бермуды на жизнь я бы охарактеризовал как прямые и беспристрастные, это, несомненно, объясняется тем, что она регулярно то помогает производить людей на свет, то укладывает их в гроб. Поэтому нам непривычно наблюдать, как в ней происходит какая-то внутренняя борьба — вот как сейчас.

— Айнар должен был отвезти их на самолёте, — говорит она.

Бермуда замужем за Айнаром Тампескельвером, который не так давно получил права на управление самолётом — он хотел сам летать в Норвегию, Швецию и Исландию и завязывать более тесные контакты со скандинавскими отделениями общества «Асатор». Чтобы налетать нужное количество часов, Айнар возит жителей Финё на материк и обратно, лишь бы они оплачивали бензин. Родители много раз с ним летали, да и к тому же они добрые друзья.

— Они договаривались лететь в Билунд, — говорит Бермуда. — Но внезапно решили отправиться на сутки раньше. Айнар не мог их отвезти, у него была тренировка. Но потом он разговаривал с человеком, с которым они и улетели. Их высадили в Йонструпе.

Случается, что самолёты с Финё приземляются на заброшенном аэродроме в окрестностях Йонструпа. Но на Ла Гомеру так не летают. Если житель Финё собирается на Канарские острова, он летит до аэропорта Билунда, чтобы там сесть на другой самолёт.

— Я решила, что надо вам об этом рассказать, — говорит Бермуда. — Принимая во внимание нынешнюю непонятную ситуацию.

Тильте гладит её по руке. У них с Бермудой доверительные отношения. Ничто так не сближает людей, как совместное укладывание в гроб покойников.

Бермуда снова кладёт руки на руль, машина трогается с места, мы едем сквозь безлунную островную ночь, красочно описанную мною в туристской брошюре.

Это неприятно, но через это надо пройти, это необходимо, все великие мудрецы говорили, что духовный прогресс невозможен без неумолимой честности, так что я возвращаюсь к маме и папе и их следующему шагу на пути к пропасти, который был сделан во время проповеди в следующее воскресенье, то есть через неделю после метеорологических катаклизмов, и, хотя их следующий шаг на первый взгляд кажется незначительным, он имел далеко идущие последствия.

В тот день на проповеди читались Деяния Апостолов, и в тот момент, когда отец рассказывал о воскрешении из мёртвых, откуда-то сверху появился белый голубь, пару раз облетел парящую под сводами модель чайного клипера «Дельфин Финё», сделанную мамой, после чего птица направилась к органу, и я почувствовал. как у меня мурашки пробегают по спине при мысли о том, что вот сейчас она сядет маме на плечо и начнёт тереться клювом об её нос и нежно ворковать, но нет — она действительно спустилась почти к самому органу, а потом исчезла, будто её и не было.

Тот факт, что голубь оказался более разумным, чем сова или кое-кто из моих одноклассников — стал единственным утешением в этой ситуации, отягощённой новыми удручающими подробностями. Во-первых, прихожане, которые в это воскресенье ёрзали на скамейках, потому что им не терпелось узнать, было ли произошедшее в прошлое воскресенье случайностью, или же оно предвещает какую-то новую эру, эти вот прихожане просто готовы были взлететь.

Отец, конечно, тоже смотрел на голубя, но без всякого удивления — удивления и в помине не было, он смотрел так, будто голубь оказался точь-в-точь там, где ему и следовало быть, и спокойно продолжил проповедь, в результате чего в церкви возникло некоторое напряжение. Отец, и глазом не моргнув, закончил проповедь, мама заиграла, все запели, после чего люди покинули церковь потрясёнными — все, за исключением нас, детей, вместо потрясения впавших в депрессию. Мы вышли из дверей церкви, прошли мимо отца, не глядя на него — все, за исключением Тильте. Взгляд её вполне мог бы отправить человека в отделение интенсивной терапии, а потом, с большой степенью вероятности, и на кладбище, но отца этим не проймёшь.

В тот день мы собираемся в комнате Тильте, и Ханс, как обычно, пытается понять, нельзя ли как-то выйти из этого положения.

— В каком-то смысле это красиво, — говорит он, — это вполне может помочь людям ещё сильнее уверовать.

— Дорогой Хансик, — говорит Тильте, — и так-то нехорошо каждое воскресенье рассказывать людям, что Бог существует и что в этой жизни есть какой-то смысл, если ты сам на сто процентов в этом не уверен, а уверенным можно быть, только если ты сам это пережил, а у отца этого не было, он ведь сам это признавал — одно это уже само по себе как-то нехорошо. Но тут они с мамой ещё и показывают всем белого голубя и дают понять, что это чудо. Нечестно обманывать доверие людей к Богу, и тот, кто так поступает, сам роет себе могилу.

Мы не тратим время на догадки, откуда взялся голубь, в этом нет никакой необходимости, ведь два раза в год мы, дети, чистим большую медную люстру в церкви. Приспособление для поднятия этой люстры управляется голосом и вместе с подвеской закреплено между церковным сводом и кровлей, и попасть туда можно по доскам, на которых достаточно места для клетки, в которой маме ничего не стоит сделать дно, которое может открываться дистанционно, так что голубь, который только что мирно сидел на жёрдочке, внимая службе, в следующее мгновение, к своему искреннему изумлению, мог оказаться посреди церкви в состоянии свободного падения.

Вопрос, откуда этот голубь вообще взялся, также нет надобности обсуждать. Наше семейство нередко общалось с зоомагазином в Грено, благодаря которому мы познакомились с владельцами питомника где купили Баскера Первого, Второго и Третьего, да и к тому же этот замечательный магазин всегда поставлял нам отменный живой корм для Белладонны и Мартина Лютера и живую рыбу для тигровых песчаных акул.

Ханс пытается в последний раз защитить маму и папу.

— А когда ты наращивала волосы? — спрашивает он.

Когда мы пытаемся помочь Тильте научиться распоряжаться финансами, обращая её внимание на то, что она потратила большую часть умопомрачительных сумм, заработанных в похоронном бюро Финё у Бермуды Свартбаг и в «Культурно-сексуальной консультации» у Леоноры Гэнефрюд, чтобы съездить в Орхус сделать себе причёску, так вот, когда мы вежливо обращаем на это её внимание, то Тильте всегда отвечает, что она на самом деле преследует духовную цель, она помогает Господу Богу довести до совершенства некоторые детали, которые он не успел доделать при сотворении. Так что Ханс на самом деле хочет сказать вот что: разве возбраняется в таком случае помочь Господу немного усовершенствовать церковную службу?

Но тут Тильте резко меняет курс, она звучит серьёзно и угрожающе, так что люди более слабые, чем мы с Хансом, немедленно спрятались бы в укрытие.

— Вопрос о том, существует ли Бог, — говорит она, — это самый важный вопрос в жизни человека. И неважно, верит человек во что-то или нет, знает он это или нет, все ищут смысл своей жизни, все пытаются понять, существует ли что-нибудь за пределами тюрьмы, и что привело к созданию мира и к его нынешнему состоянию. Мы все хотим знать, что произойдёт, когда мы умрём, и были ли мы в каком-то другом месте до своего рождения, — с такими важными вещами нельзя жульничать.

На эту тираду трудно что-нибудь возразить. Поэтому какое-то время мы сидим молча, хотя некоторые из нас и не согласны. Как удивительно бывает у братьев и сестёр: мы можем быть так не согласны, что готовы убить — но в наших отношениях всё равно остаётся нечто, что без всякого преувеличения можно назвать взаимным уважением и пониманием.

В конце концов Тильте говорит:

— Они сами роют себе могилу. И не лопатой. Они роют её экскаватором.

Это становится последним словом в нашей дискуссии.

♥

Мы въехали в респектабельное поместье, где находится самая крупная адвокатская контора Финё, а также буддистская сангха, и в машину сел лама Свен-Хельге, похожий на борца-тяжеловеса, он как раз и был борцом, пока не занялся юриспруденцией, не отправился в Тибет и не стал ламой, и, как я уже говорил, он друг дома, а к тому же ещё адвокат мамы и папы, и тем не менее он с нами не здоровается, и нам ясно почему — это на него действует присутствие Бермуды, и скоро вам станет понятно, в чём тут дело.

Вокруг уже попадаются дома, и когда мы поворачиваем к мысу Финё, на горизонте угадываются огни Северной Гавани. Мы останавливаемся перед хутором Гюллегор, который теперь называется Пури-ашрам, и из дома выходит Гитте Грисантемум и две её ученицы — все в белом.

Гитте кивает нам с Тильте, но не ламе Свену-Хельге, они садятся в машину, и мы едем во тьме через предместья Северной Гавани, потом через город и останавливаемся перед комплексом зданий, стоящих в форме каре в центре города, называются они Буллеблуфхус, и здесь находится мечеть. Из дверей выходит главный муфтий Синдбад Аль-Блаблаб.

На самом деле Синдбад никакой не главный муфтий, он просто имам. Однако, благодаря своей окладистой бороде и взгляду, он успешно прошёл пробы на роль Долговязого Джона Сильвера в постановке «Острова сокровищ» любительского театра Финё и сыграл эту роль, чем завоевал популярность среди жителей острова.

Его популярность ещё более возросла, когда он женился на Ингеборг Блобалле с хутора Блобалле, она приняла ислам и облачилась в бурку, а потом уговорила свою подругу Анне-Софи Миккельсен сделать то же самое — по мнению всех жителей Финё, это большое достижение. Лично я считаю, что бурка вполне может быть к лицу, и я бы очень хотел, чтобы некоторые личности последовали этому примеру и тоже стали носить такую одежду, например, Кай Молестер Ландер, и в его случае совсем не обязательно делать дырки для глаз.

Но хотя Синдбад и добрый малый, когда он видит Свена-Хельге и Гитте Грисантемум, с ним что-то происходит: он не удостоил их даже взглядом, да и на нас с Тильте он не взглянул, хотя именно нам и Бермуде приходится возиться с его чемоданами на колёсиках, а их столько, что мы вынуждены расставлять их вокруг гроба. Надеемся, что это никак не обидит Вибе из Рибе, она, конечно, при жизни ни с чем никогда не соглашалась, но в сложившихся обстоятельствах мы можем не ждать каких-либо возражений с её стороны.

У нас с Тильте есть одно духовное упражнение, на которое мы наткнулись, изучая в библиотеке Финё адвайта-веданту. Адвайта-веданта — это высшая ступень индуизма, его лучшая команда и ответ футбольной команде «Финё Олл Старз», если вы понимаете, о чём я говорю. Упражнение это состоит в том, что ты спрашиваешь самого себя, кто ты такой есть. И когда ты сам себе даёшь ответ, например, говоришь, я — Питер Финё, ростом сто пятьдесят пять сантиметров, весом сорок семь килограммов, размер бутс тридцать девять, то ты смотришь на этот ответ и спрашиваешь себя, передаёт ли он твою внутреннюю сущность, а если нет, то продолжаешь задавать уточняющие, направленные внутрь вопросы, и уже не облекаешь их в словесную форму, а прислушиваешься к себе, не испытывая никаких иллюзий в отношении того, что найдёшь, когда доберёшься до самого нутра, и готовясь к худшему.

Мы с Тильте частенько играем в такую игру, когда нам приходится что-нибудь делать вместе, и окружающие при этом ничего не подозревают. Вот и сейчас тоже. Аккуратно расставляя чемоданы Синдбада, мы спрашиваем самих себя, кто же это их расставляет, и когда мы заканчиваем, мы делаем паузу — эту часть упражнения, говорят, настоятельно рекомендовал Рамана Махариши, который, если следовать широко распространённому на Финё мнению, был духовным тяжеловесом. Так вот, как раз когда ты стоишь, тяжело дышишь и одновременно почиваешь на лаврах, окружающая действительность уже почти незаметна, а дверь оказывается совсем рядом.

И вот мы с Тильте стоим, на лбу выступил пот, за спиной у нас космический корабль Бермуды, и мы, обратившись внутрь себя, бросаем взгляд на другую сторону Рыночной площади Северной Гавани. Там обосновался крупный игрок ведущих бирж мира — финансовая компания «Банк Финё».

Наши головы одновременно посещает одна мысль. Тут нет ничего необычного, как я уже говорил: когда начинаешь великое духовное странствие внутрь себя, очень часто наталкиваешься на какую-нибудь идею. В идеале следует отрешиться от самой идеи и постараться понять, откуда она пришла. Но эта идея так хороша, а сложившаяся ситуация — это я вынужден признать — несколько напряжённая, поэтому я засовываю голову в машину.

— Гитте, — говорю я. — Мы обещали маме с папой оплатить один их долг.

— Наверное, за аренду банковской ячейки, — говорит Гитте. — Их ячейки. Но сегодня между прочим воскресенье.

Гитте — дама решительная. Если задуматься о том, что она управляющий Банком Финё, руководит ашрамом, мужем и тремя сыновьями, которые входят в основной состав команды Финё по гандболу, выделяясь среди других своими неандертальскими манерами, то, может быть, даже мало сказать, что решительная. Одно ясно — если Гитте по причине воскресенья не захочет сдвинуться с места, потребуется подъёмный кран.

Кран материализуется в виде Тильте, чья голова тоже появляется в окне.

— Гитте. — говорит Тильте, — а я-то надеялась, что в этом мире есть хоть что-то вечное. Во-первых, вселенское сострадание. А во-вторых, неустанная забота Банка Финё о своих клиентах.

♥

Входная дверь банка закрыта на два замка, к тому же Гитте приходится отключать сигнализацию, банк, разумеется, подключён к Охранному агентству Финё — это обнадёживает, в случае попытки ограбления клиенты и персонал могут не беспокоиться, спасатель Джон в своих сапогах ядовитого цвета и в сопровождении Графа Дракулы будет на месте не позже чем через три четверти часа.

Банковские ячейки находятся в специальном отсеке величиной с больничный лифт, и дверь в него открывается бесшумно, похоже, в ней пневмодемпфер. Гитте не зажигает свет, наверное, чтобы жители соседних домов не начали беспокоиться — в отличие от нас, жителей города Финё, обитатели Северной Гавани, по слухам, довольно пугливы, — но света от уличных фонарей всем достаточно.

В банке можно арендовать ячейки разного размера, есть такие, в которых с лёгкостью может поместиться чья-нибудь тёща, а в другие с трудом можно втиснуть коробочку с обручальными кольцами. Ячейка, которую сейчас открывает Гитте, размером с иллюстрированную Библию для детей. Я засовываю руку внутрь и нащупываю нечто узкое и твёрдое, упакованное в полиэтиленовый пакет, стянутый резинками.

Снаружи нас с нетерпением ждут наши ближние. И тем не менее Гитте не торопится, она хочет нам что-то сказать.

— Как дела у мамы и папы на Ла Гомере?

— Прекрасно, — отвечаю я. — Жаркое солнце, ледяные коктейли «Маргарита», прогулки босиком вдоль моря.

— Наверное, это здорово. Уехать от всего. Мы все так загружены. И ваши родители тоже.

С Гитте Грисантемум мы знакомы всю жизнь, но прежде нам не доводилось видеть её такой. На мгновение всё затихает. Но не надо недооценивать тишину.

— Банк, — говорит она. — Ашрам. Семья. Это нелегко…

Для трёх сыновей Гитте забивать голы всё равно что дышать. Но на всех троих сыплются, как конфетти, предупреждения и удаления с поля, их игра похожа на участие в вооружённом конфликте, и я никогда не мог понять, почему так — ведь они выросли с йогой, промыванием кишечника и развешанными по стенам картинками, изображающими богов со слоновьими хоботами. Но вот сейчас становится заметно то, чего я раньше не видел, — в Гитте постепенно проступает её внутренний слон. И мне приходит в голову мысль, что один смотритель слонов может узнать другого: возможно, Гитте чувствует родственную душу в наших родителях.

Она хочет сказать что-то ещё, но почему-то останавливается. И закрывает дверь отсека с банковскими ячейками.

Мы едем на юг, из Северной Гавани и через Северные песчаники — это гигантская заросшая дюна с круто спускающимися к воде склонами, и трудно поверить, что мы в Дании, да мы и вправду не совсем в Дании — мы на Финё.

Не знаю, доводилось ли вам находиться в одной машине с духовными лидерами, представляющими разные религии, думаю, вряд ли, потому что обычно такие выдающиеся личности готовы на всё, лишь бы быть подальше друг от друга, и скажу вам по правде, что ничего приятного в этом нет. Синдбад, Гитте Грисантемум, Свен-Хельге и их спутники до сих пор не обменялись ни словом, более того, каждый из них делает вид, что остальных не существует, а такое поведение не способствует созданию хорошей атмосферы в замкнутом пространстве автомобиля Бермуды.

Но тут Тильте придумывает один трюк, чтобы как-то развеять тягостное настроение. В том месте, где дорога подходит к самому краю обрыва и где у нас с правой стороны оказывается пропасть, а далеко внизу, в пятидесяти метрах под нами, виднеются барашки прибоя, — в этом самом месте Тильте, наклонившись к Бермуде, хватает руль и резко поворачивает его вправо, так что катафалк оказывается у самого ограждения дороги — на пути к бездне.

Ограждение дороги такое низкое, что, похоже, оно тут поставлено просто для смеха, и мы чуть было не задеваем его, когда Тильте опять поворачивает руль — и машина снова на дороге.

Мы с Тильте, разбираясь в сравнительном религиоведении в библиотеке Финё и в интернете, с удовольствием отмечали, что все духовные учителя едины во мнении: стоит только осознать, что ты смертен, как у вас немедленно появится неиссякаемый источник жизнерадостности и оптимизма.

Во всяком случае, ясно, что сейчас это возымело действие, потому что после этой выдумки Тильте настроение в машине как-то меняется.

Бермуда съезжает на обочину и глушит двигатель, лица у всех такие бледные, что светятся в темноте.

Не знаю, знакомо ли вам выражение «гробовая тишина». Мы с Тильте очень хорошо знаем, что это такое. Познакомились мы с этим явлением, когда Тильте одолжила у Бермуды Свартбаг Янсон гроб — та получает их с фабрики на Анхольте, у них есть двенадцать разных моделей, все они изящно отделаны и блестят полировкой — и вот Тильте выпросила у неё белый гроб, а мы с Хансом помогли дотащить его до её комнаты, весил он, скажу вам, немало. Гроб мы засунули к ней гардеробную в дальней части комнаты — там у неё стоят сконструированные мамой стойки для одежды. И вот что Тильте придумала и успешно осуществила: она приглашала к себе в гости подружек, и, перемерив все наряды, наложив на лицо маски, попив чаю на балконе и посмотрев очередную серию «Секса в большом городе», они шли в дальнюю часть комнаты, где Тильте укладывала их в гроб и закрывала крышку, чтобы они могли попробовать. как чувствуешь себя, когда ты уже умер.

Тильте была очень довольна тем, как всё получилось, она говорила, что у неё с подругами устанавливался глубокий контакт. Когда Тильте использует выражение «глубокий контакт», она имеет в виду то, что происходило после того как подружки полежали в гробу и послушали гробовую тишину. Она потом провожала их домой до калитки и говорила с ними о том, что хотя им сейчас всего лишь четырнадцать или пятнадцать лет, они всё равно, если смотреть в перспективе, через какое-то мгновение умрут, и после такой вот прогулки у них, по словам Тильте, нередко и возникал глубокий контакт.

К сожалению, очень скоро Тильте заставили вернуть гроб, потому что многие из её подруг, а также из друзей после такого вот глубокого контакта вынуждены были по две недели спать в кровати папы и мамы и по неделе не могли ходить в школу, после чего их родители звонили нашим, и отцу пришлось провести с Тильте одну из тех бесед, после которых у него вокруг подмышек образуются большие мокрые пятна, а на лице появляется выражение, как будто это он только что лежал в гробу. В довершение всего произошла последняя, сыгравшая решающую роль, история с Каем Молестером Ландером, к которой я ещё вернусь, — и в результате Тильте пришлось вернуть гроб.

Но мы с Хансом успели полежать в нём, ноги Ханса в гроб не поместились, но когда в гроб залез я, закрыть крышку удалось без труда, и, лёжа в темноте, я старался следовать инструкциям Тильте. Она объяснила, что следует представить себе, будто ты умер и тебя едят могильные черви, она где-то вычитала, что черви эти на самом деле называются ветчинные кожееды, и подробно описала, как они выглядят. И вот что я вам скажу — в гробу действительно было тихо, тут я всё и понял про гробовую тишину, вот почему я и узнаю её, когда она воцаряется в луноходе Бермуды.

Тут Тильте берёт слово.

— Питеру всего лишь четырнадцать, — говорит она, — но у него в прошлом уже и наркотики, и уклонение родителей от своих обязанностей. У него очень ранимая душа, которая отзывается на всякое доброе слово. И сейчас он чувствует вокруг какое-то напряжение. Так что мы с ним хотим спросить вас, не могли бы вы хотя бы поздороваться друг с другом, потому что тогда есть некоторая вероятность, что у Питера в дороге не случится нервного срыва, и мы можем надеяться, что все мы доберёмся до места в целости и сохранности.

Присутствующие ещё не совсем пришли в себя, но теперь они хотя бы смотрят друг на друга, бормоча какие-то слова, которые при сильном электронном увеличении и доброй воле можно было бы истолковать как вежливые приветствия.

Конечно же, это ещё не выражение того, что можно было бы назвать искренним дружелюбием, наверное, это скорее признак того, что они готовы описаться от страха — так они боятся Тильте. Но всё-таки первый шаг сделан.

Тильте постаралась изо всех сил и показала товар лицом, тут ничего не скажешь, так что я даю ей возможность отойти на среднюю линию и беру на себя инициативу.

— Тут вот ещё что, — говорю я, — наши родители исчезли, и их разыскивают. Мы хотели бы найти их до того, как их найдёт полиция. Нам нужно попасть в Копенгаген на «Белой даме». Необходима ваша помощь. Вы знаете Калле Клоака. Ни одного человека, который может обойтись ему пусть даже в пять крон, не пропустят, пока не будет проверена его биография на три поколения назад и не будет подтверждено его законное право участвовать в мероприятии. Как вы думаете, нельзя ли сказать, что мы едем с вами?

Лица присутствующих совершенно безучастны.

— Если ваших родителей разыскивают, — говорит Свен-Хельге. — а вы сбежали, то получается, что мы участвуем в чём-то незаконном.

В машине вновь воцаряется тишина, слышно только как о берег бьются волны. И тут Синдбад нарушает молчание.

— Я обратил на вас внимание, — говорит он, — когда мы играли «Остров сокровищ» и моя жена нашла ужа в своём парике. Она тогда оказалась на сцене перед четырьмя сотнями зрителей. Я помню также, как ты. Питер, участвовал в конкурсе на звание Мистера Финё. И я вспоминал о тебе, Питер, когда Ассоциация страховых компаний командировала к нам на остров двух частных детективов и оценщика, потому что во многих домах оказались разбиты стёкла и было украдено очень много вяленой камбалы.

Все снова умолкают. Тишину нарушаю я. Не для того, чтобы они нам помогли, на это я не очень рассчитываю. Но чтобы попытаться всё объяснить.

— Вообще-то всё это не ради нас, — говорю я. — Мы, дети, как-нибудь со всем разберёмся. Самая большая проблема — это мама с папой.

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить всё про маму и папу. Кто они: пропащие, или они как дети, или заблудшие, или же они на правильном пути, но пользуются неправильными средствами — мне не найти слов.

— Всё это совсем не потому, что им следует вернуться и заняться нами, — говорю я. — Со мной и с Тильте всё будет хорошо, мы готовы последовать примеру монахов нищенствующего ордена босых кармелитов или можем одолжить красное одеяние Леоноры и отправиться просить милостыню по дорогам Финё.

Нести полную ответственность за это заявление и за то, что Тильте с Баскером согласятся отправиться со мной просить милостыню, я, конечно, не могу. Но иногда необходимо двигаться прямо к цели — пусть даже поблизости и нет игроков твоей команды.

— Проблема в том, — говорю я, — и это, возможно, удивит вас, знающих наших родителей, — проблема в том, что мы их любим. Вот в чём дело.

Лица сидящих перед нами как-то меняются. Сострадание — это, конечно, слишком сильное слово, особенно в такой компании. Но без всякого преувеличения скажу, что всё как-то сдвинулось с места.

— Есть одно место в Коране, — говорит Синдбад. — Там говорится, что маленькие джинны часто оказываются самыми опасными. Но даже к ним следует проявлять сострадание.

♥

Теперь, когда наши попутчики хотя бы отчасти осознали то положение, в котором находимся мы с Тильте и Баскером, и пока катафалк Бермуды несётся сквозь «волшебную ночь Финё» — это мои слова из той самой туристической брошюры, — я хотел бы закончить изложение обстоятельств, связанных с первым исчезновением мамы и папы.

Сначала родители действуют достаточно осторожно. В самый подходящий момент во время службы может послышаться завывание ветра, именно тогда, когда отец, например, рассказывает о том, как ангелы где-то в «Откровении» трубят в трубы, — а на улице при этом ни ветерка. Или же органные трубы вдруг начинают тихонько что-то нашёптывать в тот самый миг, когда отец произносит «что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях», хотя мама сидит не за органом, а на скамье вместе со всеми прихожанами. Или же во время похорон, когда отец бросает последнюю горсть земли на гроб и говорит «из праха ты снова воскреснешь», из могилы вдруг поднимается лёгкий белый дымок, почти незаметный — тоненький такой завиток, исчезающий почти в ту же секунду, что и появился, но который тем не менее повергает родственников покойного в смятение. И ни у кого не возникает никаких подозрений, всё проделано с удивительным изяществом, нет никаких швов, чувствуется рука мамы и её фуганок.

Нам почти удалось поймать их с поличным, это было в мае, когда в церкви перекрывали крышу. Небольшая бригада кровельщиков отливала свинцовые пластины во дворе; у них был поддон с песком, который они ставили наклонно и лили расплавленный свинец, который тут же застывал. Пока они этим занимаются, мы случайно видим беседующую с ними маму, и когда она нас замечает, то бросает в нашу сторону взгляд, начисто лишённый той безграничной любви, с которой мать просто обязана смотреть на своих детей, и хотя мы отворачиваемся от неё и ведём себя как ни в чём не бывало, мы всё-таки успеваем заметить, что она даёт кровельщикам какой-то предмет и объясняет, как им пользоваться. Так что когда два воскресенья спустя отец снова с кафедры начинает говорить об «Откровении» Иоанна Богослова — на сей раз он читает текст о разрушении какого-то города — с крыши вдруг с ужасающим грохотом падает свинцовая пластина. Когда то же самое повторяется минуту спустя, мы с Тильте и Хансом принимаем решение какое-то время с родителями не разговаривать.

Наше решение, к сожалению, не возымело никакого эффекта — мама с папой ничего не заметили. Весь май церковь по воскресеньям была полна, что на первый взгляд не внушало беспокойства — папа с мамой всегда умели собирать зрителей. Но в конце мая люди стали просто толпами валить на кладбище и стекаться на службу — сначала с островов Анхольт и Лэсё, а затем начали приезжать и жители Грено.

Людей с материка всегда тянуло венчаться на Финё, особенно копенгагенцев. Возможно, это связано с тем, что не так уж легко стоять где-нибудь на площади Блогор или в Вируме и обещать друг другу, что вы вечно будете вместе, когда повсюду, насколько хватает глаз, ты видишь доказательства того, что вам чертовски повезёт, если удастся сдержать обещание до следующей среды. Гораздо проще на Финё, где тебя окружают старинные фахверковые дома, построенные в XVIII веке, средневековый монастырь и полчища семейных пар аистов, и где, как вы можете прочитать в брошюре, первозданная природа острова осталась нетронутой, с тутовыми деревьями, белыми медведями. Хансом в национальном костюме и с разноцветным попутаем Дорады Расмуссен. Так что приходскому совету уже давным-давно пришлось завести лист ожидания, чтобы не проводить больше четырёх бракосочетаний в неделю. Но теперь этот лист стал угрожающе распухать, к тому же со всей страны стали приходить заявления от будущих и новоиспечённых родителей, которые желали крестить своих детей в церкви Финё, а также от родственников усопших, — они хотели узнать, нельзя ли похоронить покойного на Финё — и неважно, что нога его никогда и не ступала на остров. Однажды от одной пожилой дамы пришло изящное письмо, которое мы, дети, прочитали, потому что к тому моменту настолько обеспокоились всем происходящим, что время от времени стали позволять себе открывать письма родителей. Дама эта интересовалась, нельзя ли её кремировать на Финё, а затем скатать её пепел в шарики, которые папа должен благословить, после чего скормить их островным попугаям, которыми, как она слышала, кишмя кишит остров, — чтобы быть уверенной в том, что в виде помёта она будет развеяна по всему прекрасному острову, где, как говорят, поселился Святой Дух.

Такое письмо могло бы послужить предупреждением, ведь кроме обычных наивных и простодушных людей, стали появляться и настоящие weirdos,[10] но мама с папой никакого внимания на это не обращают, в это время они живут в каком-то очень узком срезе реальности.

В начале июня их вызывают с материка. Призывают их в первую очередь приходы независимой церкви[11] — они вечно ищут священников, способных «говорить иными языками», или пройти испытание огнём, или ходить по воде, или обладающих какими-то другими качествами, которых так не хватает датской церкви. Но вскоре их уже начинают приглашать крупные компании, которые хотят побольше узнать о христианстве, этике и деньгах, и лучше всего, чтобы это было сочетание доклада и богослужения, из тех, что проводит отец, и вот в июле мама с папой отправляются в своё первое турне, и можно, наверное, сказать так: если прежде они мочили ножки у берега, то теперь уже стоят по колено в воде при полном параде.

Ни члены приходского совета, ни кто-либо другой не говорят прямо, что, по их мнению, происшедшее означает сошествие Святого Духа на папу и маму в церкви Финё. Но это как-то витает в воздухе. Поэтому без всяких проволочек принимается невиданное и неслыханное доселе решение: из Орхуса вызывают священника, а из Виборга органиста, чтобы они временно служили в нашей церкви, — а к нам приезжает прабабушка, чтобы присматривать за нами, родители же тем временем отправляются на месяц в турне — в самый разгар летнего сезона на Финё.

Мало того, что никто против этого не возражает, так ещё и вся приходская общественность острова Финё пребывает в торжественно-приподнятом настроении, теша себя мыслью о том, что остров в очередной раз, благодаря новым достижениям, с полным правом занял положенное ему место на карте мира.

Нечего и говорить, что папа с мамой сами пребывают в таком же настроении, укладывая вещи в только что купленный автомобиль-универсал, и покупка эта стала первым, но не последним знаком того, что в придачу ко всему остальному речь, к сожалению, идёт ещё и о деньгах. Потом мама с папой машут нам на прощание, паром отплывает — и вот мы остаёмся одни.

Торжественно-приподнятое настроение, царящее на острове, не коснулось нас троих, Баскера и прабабушки, напротив, мы отягощены мрачными, зловещими предчувствиями.

Предчувствия эти становятся ещё более тягостными по мере того, как проходят недели и до Финё добираются отдельные газетные статьи, в которых рассказывается о том, что публика, независимые церковные приходы и крупные предприятия просто в восторге от того особого настроения, которое сопровождает проповеди отца, по слухам, можно прямо-таки чувствовать, как Божественное присутствует при таинствах в виде вибраций, и, читая эти слова, мы переглядываемся.

Да. конечно, в течение последнего месяца двери в кабинеты отца и матери были закрыты, но тем не менее мы успели заметить собранный мамой переносной алтарь, и мы, дети, помним, как она несколько лет назад построила на озере Финё-Иглесё помост, на который можно было въехать на коньках, ощущая всем телом приятные сотрясения, — чему мы очень радовались, не подозревая, что впоследствии это будет использовано в мошеннических целях.

По меньшей мере раз в неделю мама и папа присылают нам открытку, содержание которой неизменно представляет собой вариации на тему «У нас всё удивительно хорошо» и к которой прилагается чек с призывом сходить в гурмэ-ресторан «Свумппуклен» и съесть там обед из шести блюд. Всякий раз мы, прочитав открытку, молча кладём чек в коробку для денег на хозяйство, только Тильте, да и то лишь раз, ударила кулаком по чеку и сказала: «Кровавые деньги!»

Когда мама с папой возвращаются домой, они беззаботны и веселы. С собой у них куча подарков: футбольные бутсы, настоящие волосы для наращивания, фотоаппарат, который можно присоединить к телескопу, — но мы не реагируем на подарки, а две недели спустя они опять уезжают, а в церкви Финё их снова замещают, и прабабушка возвращается к нам.

На сей раз они уезжают не в «универсале». У них теперь микроавтобус на девять человек с тонированными стёклами, в который они под покровом ночи загружают какие-то вещи, после того как мама семь суток проработала в мастерской за закрытыми дверями, и после их отъезда мы начинаем бояться самого страшного.

Подтверждение тому, что не зря мы боимся самого страшного, обнаруживается в газете «Финё фолькеблад», где нам попадается объявление, которое, оказывается, папа и мама разместили во всех крупных газетах. В этом объявлении они предлагают консультации по финансовым вопросам, из чего мы заключаем, что наши родители, которые и своими-то деньгами никогда не могли разумно распорядиться, начали давать советы, как людям размещать свои сбережения.

В конце концов мы, дети, погружаемся в глубочайшую депрессию, когда «Финё фолькеблад» перепечатывает статью из газеты «Биржевые новости», где в восторженных выражениях описывается богослужение с докладом о христианстве и деньгах, с последующими чёткими финансовыми рекомендациями. Организатором выступила Ассоциация датских банков, мероприятие проходило в поместье близ городка Факсе, и автор статьи пишет, что во время службы перед зданием собрались дикие животные — олени, барсуки, ёжики и стаи птиц, а во время консультаций по финансовым вопросам в помещении возникали удивительные световые узоры и туманности.

Как маме с папой чисто технически удалось устроить этот фокус с животными, нам так и не удалось понять, но не следует забывать, что в нашей семье со времён Белладонны накоплен кое-какой зоологический опыт, не говоря уже о том, что на заднем дворе у нас в разное время жили пауки-птицееды, акулы, курицы и кролики для кормления Белладонны. Но что было совершенно ясно, так это то, что мама с папой перешагнули черту и взялись за организацию настоящих чудес.

Они возвращаются домой на следующей неделе, и приезжают они не в том микроавтобусе, в котором уехали, — чтобы перегнать его, они наняли водителя, они приезжают на «мазерати», и когда они съезжают с парома на берег, все к этому времени уже что-то прослышали, так что на всём пути от порта до Центральной площади выстраиваются жители острова.

Не знаю, доводилось ли вам когда-нибудь видеть «мазерати», если нет, то скажу, что это автомобиль для людей, которые по природе своей эксгибиционисты, но при этом хотят показать, что слишком скромны, чтобы распахивать полы пальто. Короче говоря, это машина, готовая взорваться изнутри от всего того, что остаётся скрытым. Когда они останавливаются перед домом и мама выходит из автомобиля, собравшаяся вокруг толпа, в которой, к сожалению, стоим и мы с Хансом, Тильте и Баскером, видит, что на маме норковая шуба, доходящая до земли, — факт, который заставляет судорожно глотать ртом воздух всех присутствующих, за исключением тех восьмисот норок, которые пошли на шубу и которые уже давным-давно свой последний глоток воздуха сделали.

Потом проходит две недели, когда мы размышляем, нельзя ли найти какой-нибудь христианский, милосердный способ докричаться до родителей, например, огреть их по голове железным прутом, отвезти в психиатрическое отделение больницы Финё с диагнозом «острое состояние» и попытаться надеть на них смирительные рубашки?

К сожалению, мы так и не успеваем ни на что решиться — они снова уезжают, и мы облегчённо вздыхаем, потому что давление со стороны наших друзей — тех, которые надеются, что папа прокатит их на «мазерати» со скоростью двести километров в час на поворотах и двести шестьдесят по взлётной полосе, и тех, кто мечтает мельком увидеть нашу маму голой в норковой шубе, — это давление уменьшается.

Гром грянул неделю спустя, и вот как это произошло. Мы с Тильте возвращаемся из школы и видим нашего старшего брата, которому следовало бы сидеть в своём интернате в Грено и корпеть над математикой, на диване рядом с Бодиль Бегемот, прибывшей в компании трёх зловещего вида личностей — а именно профессора Торкиля Торласиуса-Дрёберта с супругой и епископа Грено Анафлабии Бордерруд.

Я уже говорил, что в ранней молодости, то есть когда мне было от пяти до двенадцати лет, меня несколько раз подбивали залезть в чей-нибудь сад за фруктами, а однажды — потаскать рыбу-тюрбо из садков, но всё это уже в прошлом. Тем не менее, значительную часть жизни мне пришлось страдать от необоснованных подозрений, вот почему у нас дома могли внезапно появиться какие-то чужие люди, требовавшие скорого суда и расправы на месте.

Но атмосфера вокруг Бодиль и её hit squad[12] предвещает более серьёзные неприятности.

— Ваши родители ещё не скоро вернутся домой, — говорит она. — Мы подобрали для вас место на несколько недель в детском доме Грено.

Мы с Тильте придерживаемся мнения, что для ситуаций, когда невозможно очаровать или уболтать собеседника, желательно иметь некоторый запас хорошей кармы.

Карма эта совершенно неожиданно проявляется в образе прабабушки: та вдруг появляется в дверях, и когда она обращается к Бодиль, говорит она так, как я прежде не слышал, — мягко и вкрадчиво, так какая-нибудь монахиня могла бы шёпотом обратиться к настоятельнице во время утренней службы с целью одолжить у неё пятьдесят крон, и эта кротость вводит Бодиль в заблуждение.

— Чем обязаны честью? — говорит прабабушка.

— Возникла чрезвычайная ситуация, — говорит Бодиль. — Родители детей находятся в предварительном заключении до окончания расследования. Пока всё не прояснится, мы хотим поместить их в детское учреждение в Грено. Сегодня же вечером.

— Им будет гораздо лучше со мной, — отвечает прабабушка.

— Мы разговаривали с администрацией школы, — продолжает Бодиль. — Администрация считает, что детям пойдут на пользу жёсткие рамки. И наблюдение врача.

— Если меня что и беспокоит, — говорит прабабушка, — так это средства массовой информации.

Такой вот хитрый ход нам, детям, кажется неожиданным. Мы не представляли себе, что прабабушка вообще знает о существовании средств массовой информации. Она не смотрит телевизор и не читает газет, и она всегда взирала на наши компьютеры и мобильные телефоны так, как будто в её детстве информация передавалась при помощи рунических надписей на камнях и каменных плитах, и лично она не возражала бы, если бы так всё и оставалось.

— Представьте себе, если это попадёт в «Финё фолькеблад», — продолжает прабабушка. — Несовершеннолетних детей силой забрали из дома и поместили вместе с подонками общества.

Представить себе, что прабабушка действительно обратится в газету — трудно. Но вот уж в чём точно не приходится сомневаться, так это в том, что выбранный ею путь — это не узкая тропа истины, о которой отец рассказывает на занятиях конфирмантам, это скорее скоростная автомагистраль, которой пользуются, когда нужно быстро выдвинуть на позицию свои механизированные войска.

Очевидно, что у Анафлабии, Торкиля и Бодиль тоже начинает складываться подобное впечатление. Сначала они смотрели на прабабушку, как на объект из туристической брошюры, нечто колоритное и экзотическое, теперь выражение их лиц меняется.

— Конечно же, никто из нашей семьи не станет обращаться в газеты, — говорит бабушка. — Но мне девяносто лет. Возможно, вам известно, что многие в моём возрасте страдают от недержания мочи. Ко мне лично это не относится. Я всегда могла резко остановить струю при мочеиспускании.

Прабабушка делает жест, как будто она стрижёт изгородь.

— Словно ножом перерезаю. А вы так можете?

Она смотрит на Анафлабию, у которой начинает бледнеть нос.

— Но вот слова, — продолжает прабабушка. — Они куда-то разбегаются. Может, это чуть раньше времени подступивший Альцгеймер, бывает, я полдня не могу вспомнить, что кому говорила. Представьте себе, вдруг я тут как раз и проговорюсь. О насильственном помещении в детский дом и чудесах в церкви. Какому-нибудь журналисту из «Финё фолькеблад».

Вот так наша хорошая карма в корне изменила ситуацию. Торкиль Торласиус, Бодиль и Анафлабия поспешно отступают, а прабабушка провожает их до самых дверей, обрушивая на них попутно град обстоятельных рекомендаций касательно того, какие упражнения для укрепления мышц тазового дна им следует выполнять, упражнения, которые, если их делать регулярно, смогут привести к тому счастливому состоянию, когда в любой момент можно прекратить мочеиспускание — так что струю словно ножом перережет.

В последующие дни во все подробности нас посвятил не кто иной, как полицейский Бент. Оказалось, что мама с папой проводили службу в Ассоциации датских инвестиционных компаний, во время которой предприняли попытку совершить чудо. Они решили сжечь денежные купюры, которые потом должны были снова возникнуть из пепла. Сожжение прошло по плану. Но материализовать заново двадцать шесть миллионов крон в банкнотах разного достоинства не удалось.

Нас, детей, удивляет не то, что мама с папой сожгли нечто ценное. Они такое не раз проделывали. Все на Финё знают, что мама — опытный пиротехник, она несколько лет подряд делала большую часть новогодних петард для нашего города. Когда Большую вересковую пустошь Финё раз в два года подходит время сжигать, потому что это заповедник, именно мама — вместе со спасателем Джоном и полицейским Бейтом — становятся движущей силой в деле возвращения пустоши к её первоначальному выжженному, прекрасному виду.

Так что никто из нас не удивляется самому сожжению, хотя денежные купюры горят довольно плохо, что нам хорошо известно с тех пор как Тильте однажды сожгла сотню, которую Вибе из Рибе ей задолжала. Тильте заработала эти деньги, заменяя Вибе в киоске в порту, и когда Вибе наконец-то, после длившихся два месяца попыток предать дело забвению, раскошелилась, Тильте сказала, что её зарплата была делом принципа, а теперь она хочет показать Вибе, как она относится к деньгам, и сунула стокроновую купюру в пламя стоявшей на прилавке декоративной свечи. Купюра горела очень медленно, но в конце концов сгорела. Конечно же, мама может спалить двадцать шесть миллионов. Удивительно лишь то, что папе с мамой не хватило смекалки их вернуть.

Этому, однако, нашлось объяснение, при том не очень приятное, но получили мы его лишь полгода спустя. А пока полицейский Бент по секрету сообщает нам, что маму и папу обвиняют по статье о мошенничестве, а вскоре после этого обвинение с них снимают в связи с недостатком улик, а потом следует церковный суд и психиатрическое обследование, маму и папу признают невиновными, и вот они возвращаются на Финё.

Не знаю, бывало ли в вашей семье так, что радоваться можно лишь тому, что папа и мама хотя бы в настоящий момент на свободе — и то только потому, что у прокуратуры не хватило улик для предъявления обвинения — и что их последняя выходка не попала на первые страницы газет, потому что обманутые сохранили обман в тайне, не желая становиться всеобщим посмешищем?

На тот случай, если вам не доводилось узнать, как чувствуешь себя в такой ситуации, могу сказать, что в такое время все проявляют крайнюю осторожность и говорят приглушёнными голосами, чтобы внезапно не лопнуло какое-нибудь стекло, а за ужином ты сидишь бледный и молчаливый, ковыряя в тарелке — пусть это даже и папины рыбные котлеты.

Никто на Финё или в городской школе ничего толком не знает, но многие о чём-то догадываются. Мы с Тильте немы как рыбы, и у большинства хватает такта не задавать вопросы, а тем, у кого такт отсутствует, слишком дорога их жизнь, так что всё это время мы живём в окружении стены вопросов, которые никто так и не задаёт.

Время — лучший лекарь всех ран, но дело не только во времени, сыграло свою роль и психиатрическое заключение, которое гласило, что мать и отец психически здоровы, но, очевидно, были невменяемы в момент совершения преступления — по причине сильного переутомления.

Когда отец снова оказывается на кафедре, а мать — за органом, всё успокаивается, и хотя и папа и мама стали бледнее и похудели, и иногда их взгляд напоминает взгляд поросят на алтарной картине, оба они по большому счёту спокойны.

А вскоре обычные будничные катастрофы и радости постепенно оттеснили злодеяния родителей на задний план. Как раз в это время Ханс принял участие в конкурсе на Мистера Финё и победил, а меня, как я уже говорил, Кай Молестер Ландер выманил на подиум, заставив поверить, что я должен получить премию за достижения в основном составе футбольного клуба, а я потом нашёл железную трубу и отправился на поиски Кая Молестера, который сбежал в дремучие леса, чтобы жить там изгнанником, и вернулся домой лишь три дня спустя, когда моя доброта растопила лёд гнева, как пишет автор псалмов, — так что вам должно быть понятно, что большая часть населения Финё предала грехи мамы и папы забвению.

Но мы, дети, ничего не забыли. Мы не разговариваем с родителями, воспоминания лежат у нас на сердце тяжким грузом, и, в конце концов, это стало для мамы и папы невыносимо.

Дело было вечером на кухне, отец возился со своим аппаратом для приготовления мороженого — только он и остался у нас от их авантюры, — исчезли и «мазерати», и норковая шуба, они стали частью судебного соглашения, а мама конструировала новое устройство для распознавания голоса, похожее на часы с кукушкой.

Вдруг отец откашлялся.

— Тогда случилось вот что, — сказал он, — то чудо, осуществлению которого мы с мамой способствовали, оно как будто отодвинулось во времени. То есть купюры исчезли, как и должно было быть, но вновь они не появились. Возмущение было велико, но вопрос с инвестиционными компаниями и властями был урегулирован, и мне удалось разрешить ситуацию ко всеобщему согласию, мы договорились, что дело будет закрыто. Удивительно, но деньги внезапно возникли снова неделю спустя. Если смотреть с теологической точки зрения, то, по нашему с мамой мнению, мы имеем дело с чудом, которое происходит одномоментно, но растянуто во времени. Не успели мы ещё осознать и обдумать новые обстоятельства, как к нам обратилась полиция, которая не обладает необходимым духовным потенциалом для понимания всего божественного значения таких вещей.

— И где же это к вам обратилась полиция? — спросил Ханс.

— В отделении компании, которая называется «Датское инвестиционное общество алмазов и драгоценных металлов», в тот момент, когда мы вкладывали деньги в золото и платину с мыслями о вашем будущем.

В кухне наступает тишина. Если вы думаете, что тишина эта полна уныния оттого что наши родители такие жулики — и это при всём уважении к тому, что им всё-таки удалось убедить инвестиционные компании, министерство по делам церкви, полицию и психиатрическую комиссию, что всем будет лучше, если ничего не выйдет наружу и никто ничего не узнает, — если вы так думаете, то вы попали в точку.

Но в этой тишине происходит и нечто другое, и это гораздо труднее объяснить. Дело в том, что отец отчасти — процентов на десять — всё-таки считает, что они с мамой устроили этот фокус при помощи неких высших сил и что они сделали это, чтобы при помощи золотых и платиновых слитков обеспечить нам более приятное детство и будущее, так что в каком-то смысле это означает, что надо быть бдительным, потому что любовь может принять такое обличие, что её будет очень трудно узнать.

В это мгновение мы прощаем маму с папой. Больше мы об этом не говорим, тема исчерпана и снова не возникает — может быть, лишь в маминых и папиных ночных кошмарах. Но мы с Тильте, Баскером и Хансом в этот момент понимаем, что если ты хочешь научиться принимать других людей, то тебе неизбежно придётся смириться с их внутренними слонами.

 

[1]Прекрасный остров (дат.). (Здесь и далее примечания переводчика.)

[2]Что-то вроде (англ.).

[3]23 сентября 2005 г. датчанка пакистанского происхождения Газала Хан была убита своим братом на привокзальной площади г. Слагельсе за то, что вышла замуж против воли семьи. Убийство это всколыхнуло всю Данию. Брат Газалы и ещё восемь родственников, причастных к убийству, были приговорены к длительным срокам заключения в июне 2006 г.

[4]«Улица одиночества» (англ., дат.).

[5]Речь идёт о проливе Каттегат — букв. «Кошачий лаз» (дат.).

[6]Три геральдических льва изображены на гербе Дании.

[7]Настрой (англ.).

[8]Свободный игрок, футболист, который не привязан к определённой зоне и перемещается по всему полю.

[9]Ледяной сироп (англ.).

[10]Чудики (англ.).

[11]Церковные общины, отделённые от государства.

[12]Отряда специального назначения (англ.).

Оглавление

Обращение к пользователям