Море Возможностей

♥

Когда человек на пути к своему дому на протяжении четырёх километров сажает липы по обе стороны дороги, которая в полтора раза шире скоростной магистрали, то в конце ожидаешь увидеть нечто исключительное. Не многие поместья могут соответствовать таким ожиданиям, но Финёхольм может, а сегодня вечером он вдвойне им соответствует.

Финёхольм находится у моря, и, чтобы попасть к замку, надо спуститься с холма. Дорога делает последний изгиб, и мы проезжаем между двумя большими стеклянными круглыми павильонами с тропическими деревьями и прудами, в которых плавают кувшинки. В каждом из павильонов вполне могло бы разместиться человек восемьдесят; крышу каждого украшают три позолоченных тюленя, балансирующих на трёх позолоченных кабанах, — можно принять их за дрессированных цирковых животных, но на самом деле это фрагмент герба Калле Клоака, который он заказал после покупки Финёхольма.

Калле Клоак учился в местной школе вместе с нашим отцом, затем он — то есть Калле — отправился во Фредериксхаун, стал строительным подрядчиком и заработал миллиард — а это тысяча миллионов, — проложив или отремонтировав большую часть канализационных сетей в центральной Ютландии, после чего его избрали в фолькетинг. Папа рассказывал, что ещё в школе Калле мечтал о том, чтобы стать владельцем поместья, и пытался заставить других детей играть в игры, где они должны были изображать слуг и батраков, а он при этом был помещиком или управляющим, и его следовало носить на носилках. Вот почему он, вернувшись из Фредериксхауна, купил Финёхольм у графа Финё, который к тому времени состарился и настолько обеднел, что мог позволить себе отапливать лишь одно помещение — кухню для прислуги. После этого Калле Клоак сменил имя и стал называться Шарль де Финё, перестроил поместье и нанял двенадцать лесничих, двух егерей, двух поваров, двадцать человек прислуги, двух управляющих, нескольких горничных и уборщиц и ещё специального человека, понимающего в том, как всё положено делать в больших поместьях на материке, и для всех принятых на работу была сшита форма, чтобы они, когда Калле Клоак устраивает охоту с последующим обедом, разгуливали вокруг, напоминая гвардейцев из парка Тиволи в роли лакеев. Калле приобрёл также «Белую даму Финё», до этого она носила какое-то арабское название, означавшее «Воля Аллаха», но судно переименовали.

Сам замок — это трёхэтажное здание с башенкой и широкой лестницей, ведущей к главному входу, а позади замка — спуск к молу, где стоит «Белая дама Финё», украшенная флагами по случаю сегодняшнего дня. Всё сияет огнями, и служащие Калле Клоака, одетые в форму, издали напоминают сцену из спектакля «Йеппе с горы»[13] в постановке любительского театра Финё.

Тильте много говорила во время нашего путешествия, так что теперь мой черёд высказать то, о чём все мы, включая ламу Свена-Хельге, Синдбада Аль-Блаблаба и Гитте, думаем.

— Зачем Калле Клоаку финансировать религиозный конгресс в Копенгагене?

Вопрос закономерный, ведь широкой общественности Калле Клоак известен своей жадностью, в этом отношении он лишь чуть-чуть не дотягивает до Скруджа Макдака. К примеру, футбольный клуб не получил от него ни кроны, когда мы искали спонсоров, а когда мы с Тильте пытались продавать лотерейные билеты ежегодной официальной лотереи клуба и, пробившись мимо его персонала, добрались до него самого, он сказал, что, к сожалению, у него нет наличных, но вот тут есть две замечательные сладкие груши из сада, им цены нет, и давайте-ка валите отсюда, счастливого пути.

Тем не менее никто не отвечает на мой вопрос, что вызывает некоторое удивление, если принять во внимание, сколько мудрецов и знатоков жизни Финё собралось в катафалке Бермуды. Поэтому отвечать приходится Тильте.

— Он хочет стать министром, — говорит она. — И хочет начать с министерства по делам церкви. А потом пойти дальше.

Мы останавливаемся на парковке размером с половину футбольного поля, засыпанной мелкими круглыми камешками. Тут лама Свен-Хельге откашливается.

— Я, конечно, обязан сохранять тайну, — говорит он. — Я адвокат.

Мы с Тильте серьёзно киваем, всем известно, как важно хранить профессиональную тайну.

— Три недели назад я ужинал у ваших родителей. Это была наша последняя встреча. Они тогда попросили меня захватить с собой свод датских законов.

Мы хорошо помним тот ужин. Отец зажарил тогда рыбу-тюрбо — целиком. Тех тюрбо, которых ловят в водах Финё, очень трудно жарить целиком, потому что они толщиной с кирпич, а диаметром с крышку канализационного люка, и в дальних странах ходят легенды об умении отца зажаривать их целиком. В тот вечер рыба снова удалась, что он и отпраздновал с ламой Свеном-Хельге, как у них это принято, — сначала они распили ящик особого пива, сваренного на пивоварне Финё, а затем попытались разобраться во всяких теологических вопросах, таких как, например, существует ли Бог-создатель, и как там обстоит дело с переселением душ, если у нас, по мнению буддистов, нет индивидуальной души, и почему кончилось пиво, и нельзя ли отправить кого-нибудь из детей в магазин на заправке.

Свод законов мы тоже помним, он был жёлтый и тяжёлый, как каменная купель.

— Это было, кажется, уже поздно вечером, я пошёл в туалет, но перепутал двери, такое иногда случается при очень глубокой медитации — а я интенсивно медитировал на протяжении всего ужина. Сначала я не понимаю, где оказался. Потом узнаю кабинет вашего отца. На письменном столе у него стоит портативный ксерокс. Он включён. А рядом с ним лежит том законов. В него вставлена закладка. Тут я смотрю, на какой странице она вставлена — так, по привычке, — и недоумеваю, потому что это крайне редко применяемые законы, касающиеся «нечётких предписаний полиции». Потом я смотрю на стопку ксерокопий. И вижу, что копировали они закон о потере и находке вещей. И не просто статью 15 и параграф номер 76, они скопировали весь закон и все примеры судебной практики. Более пятидесяти страниц. Тогда я возвращаюсь на кухню. Хочу спросить их, какого чёрта им понадобился этот закон. Но отвлекаюсь. На свою медитацию. На рыбу. На соус «Beurre Blanc».[14] На молодую картошку. Так что я так и не задал этот вопрос. Но сейчас, когда они исчезли, я начинаю думать: может, они что-то потеряли?

За последние двадцать четыре часа мы с Тильте получили множество обрывков непонятной и трудноперевариваемой информации о родителях. Эти сведения того же рода.

— Если и потеряли, — говорит Тильте, — то вряд ли это что-нибудь ценное. У наших родителей есть только одна ценность — это мы.

♥

Парадный вход Финёхольма ведёт в холл такого размера, что, обоснуйся на его мраморных плитах четыре многодетные семьи, все бы чувствовали себя комфортно и прожили бы долгие годы, ничуть друг друга не стесняя. Стоящий у дверей человек в синем камзоле и напудренном парике встречает гостей, тепло их приветствует и следит за тем, чтобы внутрь случайно не просочились неприглашённые.

Тильте берёт за руку Синдбада Аль-Блаблаба, а я кладу свою маленькую ладошку в тяжёлый кулак Гитте, и вот мы уже проходим мимо стража и оказываемся в холле.

По случаю сегодняшнего события здесь устроили гардероб, где обливающиеся потом под париками слуги принимают у гостей пальто с таким видом, словно вот-вот заплачут горючими слезами — ведь нанимаясь на работу лесничими, они не обратили внимания на то, что было написано в их контракте мелким шрифтом.

Из холла на второй этаж ведёт лестница, на которой вполне хватило бы места для исполнения номера какого-нибудь американского мюзикла, с этой лестницы мы попадаем в рыцарский зал, где никаких доспехов нет, зато повсюду расставлены мраморные обнажённые женщины и мужчины, на которых Леонора Гэнефрюд бросает долгий задумчивый взгляд. Перед статуями накрыты столы с закусками, свидетельствующие о том, что времена, когда гостей угощали тремя хлебами и пятью рыбами — или наоборот, — давно прошли, здесь всё похоже скорее на римскую оргию, разве что надпись на табличке сообщает, что всё мясо — халяль. Перед столами с угощением стоит сам Калле Клоак.

Тот, кто никогда его прежде не видел, наверняка решил бы, что человек, который по собственной воле взял имя Шарль де Финё, должен выглядеть как-то необыкновенно, но это совсем не так, его внешний вид полностью соответствует его роду занятий — он похож на человека, который занимается крупным бизнесом. Единственное необычное — это светящийся в его глазах голод, я и прежде его замечал, он мне о чём-то напоминает, не могу сказать, о чём именно, но, наверное, из-за него Калле и сменил фамилию, купил имение и обзавёлся собственным гербом. Может быть, поэтому он с каким-то жадным вниманием смотрит на собеседника, как будто ждёт от него полного согласия по всем вопросам. А собеседник его — не кто иной, как граф Рикард Три Льва, облачённый в смокинг из серебристой парчи с алым шёлковым камербандом, в остроносых лакированных туфлях, таких длинных и блестящих, что они затмевают собой и смокинг, и камербанд.

Вокруг этой парочки дворян колышется море сливок высшего общества Финё, представленного, среди прочего, врачами, двумя начальниками почтового ведомства, юристами, управляющими супермаркетами и директорами верфей, кирпичного завода и рыбокомбината, а также главным редактором «Финё фолькеблад» и представителями тех делегаций, которые сегодня должны отправиться на Великий Синод.

Это очень красочное море: вечерние платья, смокинги и фраки, ливреи служащих Калле Клоака, Гитте Грисантемум и её ученицы в индуистском белом, Синдбад Аль-Блаблаб в тюрбане, Ингеборг Блобалле в бурке, буддисты в пурпурных одеждах и три представителя еврейской общины, разгуливающие по залу в чёрных шляпах, и в центре этой палитры я вижу Дораду Расмуссен, которая по такому торжественному случаю надела национальный датский костюм.

Один только вид этого разноцветного моря мог бы заставить позабыть обо всём на свете, если бы перед нами не стояла трудноразрешимая задача: как же нам всё-таки попасть на «Белую даму». Этим вопросом у нас пока что не было времени заняться.

И тут я чувствую в Тильте какие-то изменения. Пожалуй, будет преувеличением, если я скажу, что на неё снизошло божественное откровение — благодаря приоткрывшейся двери, к тому же после того, что случилось с нашими родителями, и после истории с Якобом Аквинасом, а также после попытки Рикарда Три Льва получить главную роль в «Весёлой вдове» мы настороженно относимся к неизвестно откуда взявшимся гениальным идеям. И тем не менее хочу сказать, что Тильте посетило как минимум озарение.

— Гитте, — говорит Тильте. — Ты должна нам помочь.

Гитте не успевает ответить. Тильте берёт её за руку, и мы втроём, пробравшись сквозь толпу, оказываемся перед графом Рикардом и Калле Клоаком.

Тильте делает шаг вперёд и протягивает руку хозяину дома, Калле Клоаку, известному также как Шарль де Финё.

— Тильте, — говорит она. — Тильте де Алевельд-Лаурвиг Финё. А это мой брат, граф Питер де Алевельд-Лаурвиг Финё.

Я в полном недоумении. То, что Тильте сейчас делает, по-моему — всё равно что попытка самоубийства. Ведь мы стоим перед графом Рикардом, близким другом нашей семьи. И Калле Клоаком, который хотя и видел нас лишь однажды, но было это тем не менее всего полгода назад, и в тот момент мы не были дворянами, а продавали лотерейные билеты в поддержку нашего футбольного клуба.

Поэтому можно ожидать, что нас тут же опознают и выведут куда-то в ночь, лишив единственной возможности покинуть Финё до парома в среду — а тогда уже будет поздно.

Вот почему то, что сейчас разыгрывается перед нашими глазами, похоже в первую очередь на чудо — не из тех, что творят мама с папой, — но на настоящее чудо, чудо из Нового Завета, Вед и из отдельных мест буддийского канона, в котором вообще-то чудес не густо по сравнению с другими религиями.

Калле Клоак целует руку Тильте.

Следует заметить, что Тильте протянула ему руку так, как будто она ожидает, чтобы её поцеловали. А когда Тильте протягивает что-либо таким образом, будь то хоть коровья лепёшка на лопатке для пиццы, люди ей повинуются.

— Те самые Алевельд-Лаурвиги? — спрашивает Шарль де Финё.

— Те самые Алевельд-Лаурвиги, — отвечает Тильте.

Я заглядываю в глаза Калле Клоака и вижу там много чего: замешательство, счастье, потрясение, но никакого узнавания. И начинаю понимать всю гениальность плана Тильте. Если ты обращаешься к каким-то глубинным пластам в душе человека, то здравый смысл отступает, а одно из самых затаённых чувств в душе Калле Клоака — это желание быть поближе к людям благородным.

Что там Тильте дальше планировала — это, естественно, большой вопрос, и ответа на него пока что нет, а тем временем граф Рикард Три Льва начинает вести себя как-то странно. С того момента, как он увидел нас с Тильте, он стоит, замерев на месте, так, как будто его нервная система полностью парализована. Но теперь он вдруг обретает дар речи.

— Тьфу ты, пропасть!

Сначала мне кажется, что вот сейчас он не выдержит, сейчас он проговорится и сдаст нас — и мы пропали. Но тут я обращаю внимание на его взгляд. Его восклицание относится вовсе не к нам. В дверях стоит Торласиус-Дрёберт. А за его спиной — епископ Грено, Анафлабия Бордерруд.

Как удалось столь сомнительным личностям так быстро освободиться, остаётся загадкой. И времени, чтобы попытаться разгадать её, нет, потому что Калле Клоак тоже вдруг оживляется.

— А вот и профессор, — говорит он. — И епископ! Они участники Великого Синода. Представители церкви и науки.

Мы с Тильте действуем одновременно. Как я уже говорил, вот что значит быть хорошо сыгранной семьёй, и ещё важно уметь видеть всё пространство поля, а уж мне-то в этом не откажешь — я сразу заметил ту единственную дверь, до которой мы можем успеть вовремя.

Вовремя — это значит до того, как Торкиль Торласиус и Анафлабия заметят нас. И не только они. За их спинами возникают Ларс с Катинкой, и хотя они держатся за руки и в их глазах светится доказательство того, что с тех пор как мы с Тильте несколько часов назад помогли им встретиться под акацией, они значительно продвинулись в развитии своих чувств, это тем не менее не усыпило их бдительности, они ястребиным взглядом сканируют зал, и ставлю десять против одного, что ищут они, конечно же, нас.

Ясно, что всё может очень плохо кончиться. Но в этот момент лама Свен-Хельге и Синдбад Аль-Блаблаб демонстрируют исключительное сострадание и понимание ситуации, они как будто случайно перегораживают Катинке, Ларсу, Торкилю Торласиусу и Анафлабии путь и обзор зала. Мы с Тильте пригибаемся, совершаем стометровый подводный заплыв через море людей — и вот мы уже за дверью.

♥

В помещении, где мы оказываемся, сумрачно и прохладно, а в воздухе витает запах еды. Из полутьмы проступают контуры сервировочных столиков, на которых стоят дополнительные закуски для фуршета, ящики пива и лимонада, батареи винных бутылок. На отдельном столике стопками сложены салфетки. На следующем лежит что-то непонятное, я приподнимаю это и разворачиваю — это ткань. Не обычная ткань, а нечто среднее между брезентом и театральным занавесом, из неё сшиты портьеры Финёхольма, которые уже закрывают здесь одно из больших окон.

Висящая на окне портьера заканчивается позолоченными сигнальными фалами и огромными кистями размером с малярные, в них вплетены золотые нити. Но, очевидно, тому, кто её вешал, не удалось закончить работу до начала вечернего пира, и он и оставил на столе рулон ткани. Можно догадаться, что человеком этим был Херман Молестер из мастерской «Установка штор-плиссе и жалюзи», наш сосед и отец Кая Молестера Ландера — уже одно это последнее обстоятельство может стать достаточно веской причиной, чтобы в конце дня внезапно озаботиться состоянием своего собственного дома, вот он, всё бросив, и поспешил домой.

Я прекрасно понимаю, что действовать надо быстро и что дело за мной, ведь Тильте всё ещё пребывает в своём вдохновенном ауте.

Осмелюсь предположить, что маленьким зверюшкам, которые помогали Золушке перед её встречей с принцем, с которым она жила счастливо до конца дней своих и так далее, до меня далеко. Я делаю для Тильте тюрбан и что-то вроде римской тоги, специалист по шторам Ландер, к счастью, пребывал в таком замешательстве, что позабыл и портновские ножницы, и булавки. Потом я и себе сворачиваю тюрбан, и мастерю что-то вроде длинного платья, и под конец создаю для Тильте вуаль из того самого материала, который вешают ближе к стеклу, — это что-то среднее между больничными бинтами и мелкой рыболовной сетью.

Мы изменились до неузнаваемости — и заняло это меньше пяти минут. Тут дверь открывается, и перед нами возникает хозяин сегодняшнего мероприятия, строительный подрядчик и член фолькетинга, помещик Шарль де Финё.

Ситуация не из простых, но, похоже, Тильте по-прежнему летит на облаке светлых мыслей.

— Мы очень надеялись, что удастся с вами поговорить, — шепчет она.

Глаза Калле Клоака ещё не привыкли к темноте, но он узнаёт нежный голосок Тильте.

— Фрёкен Алевельд-Лаурвиг!

Тут Калле замечает наши костюмы, и мы понимаем, что он испытывает некоторую растерянность.

— Мы представляем общество Адвайты-веданты острова Анхольт, — говорит Тильте. — Это одна из высших неортодоксальных форм медитации в мире.

Конечно же, Адвайта-веданта известна всем на Финё и на материке в большой степени благодаря Рамане Махариши, чей портрет висит в комнатах многих датских тинейджеров, так что других объяснений не требуется. Калле Клоак облегчённо вздыхает.

— Нам нужно обсудить с вами один важный вопрос, — продолжает Тильте. — Крайне важный. Это вторая и главная причина нашего приезда. Но мы вынуждены просить вас о том, чтобы всё осталось исключительно между нами.

Калле Клоак кивает. Взгляд его приобретает, я бы сказал, отсутствующее выражение, это верный знак того, что он всё более и более подпадает под обаяние Тильте.

— И мой брат, и я, — говорит Тильте, — и наши родители в родовом замке на Анхольте все силы отдаём изучению одного явления, о котором в Дании пока что известно немного. Мы называем его «скрытая аристократия». Дело в том, что в больших дворянских семьях нередко вне брака рождались дети, которые на самом деле имели полное право на титул. Родня пыталась это скрыть. Чтобы ни с кем не делиться своими богатствами. Но мы считаем, что все эти факты следует обнародовать. Мы начали поиски этих детей и их потомков. И пришли к выводу, что есть две особенности, которые характеризуют истинного аристократа — пусть даже он сам об этом и не знает. В первую очередь это то, что мы называем «внутренним благородством», — ощущение естественной принадлежности к дворянской среде. А также физиогномическое сходство.

Не могу сказать, что я понял всё, о чём говорит Тильте. Но уверен, что последнее мелководье ею уже пройдено и она окончательно потеряла почву под ногами.

Но тут становится ясно, что нет никаких оснований для беспокойства. Дыхание Калле Клоака учащается, глаза его мутнеют, и если бы на его месте был кто-нибудь другой, то можно было бы опасаться нервного срыва, но этот парень — старый дорожный и строительный рабочий, он вынослив как ломовая лошадь.

— Мы с Питером, — говорит Тильте, — выросли среди сотен семейных портретов. И когда мы впервые увидели вас, мы оба были просто поражены. Дело в том, что сразу же бросается в глаза насколько вы, Шарль, похожи на Алевельд-Лаурвигов Финё.

И снова перед нами с Тильте пример того, что если обращаться напрямую к глубинным пластам в человеке, то всякая разумная мыслительная деятельность за ненадобностью прекращается. В это мгновение Калле Клоак превращается в воск в её руках, и шанс получения каюты на «Белой даме», кажется, обретает реальность.

Так что представьте себе мой ужас, когда из полумрака комнаты слышится голос:

— Чем похож, лопоухими ушами?

Мы оборачиваемся. В глубине комнаты сидит женщина с волосами соломенного цвета, уложенными в причёску, похожую на стог сена, подвергшийся химической завивке, руки её напоминают о лежащих на фуршетных столах окороках, а рядом с ней стоит запотевшая бутылка пива. Мы с Тильте сразу же понимаем, кто это. Это жена Калле Клоака, Буллимилла Мадсен, которую мы видели в карете рядом с Калле и которая, по слухам, в прошлом буфетчица, отказавшаяся менять фамилию на де Финё, и она-то уж точно гораздо щедрее своего мужа, потому что на следующий день после того как мы с Тильте безуспешно пытались продать лотерейные билеты в Финёхольме, туда отправился Ханс, и оказавшаяся дома Буллимилла купила целую пачку.

Вот почему нам представляется, что это человек, обладающий множеством положительных качеств.

Шарль де Финё приходит к заключению, что нас следует представить друг другу.

— Тильте и Питер Алевельд-Лаурвиг, — говорит он. — В костюмах ордена Высшей Веранды.

Женщина подносит ко рту бутылку.

— Вообще-то, милый мой, эти костюмы похожи на наши занавески.

Это очень меткое наблюдение, но Калле пропускает его мимо ушей. У него на повестке дня стоят более важные вещи.

— Как мы можем это выяснить? — спрашивает он. — Про возможное — очень даже вероятное родство?

— Генеалогические исследования, — отвечает Тильте. — Вот что нам поможет. Нам нужно посмотреть ваше генеалогическое древо. А потом нам надо попасть в Копенгаген. В Государственный архив. И в Дворянское общество. К сожалению, паром будет только в среду. Так что придётся подождать.

— «Белая дама» отправляется сегодня вечером, — говорит Калле. — Мы найдём вам каюту. А сейчас я разыщу моё генеалогическое древо.

Он засовывает голову в какой-то ящик. Буллимилла задумчиво заливает в себя оставшееся пиво и протягивает руку за следующей бутылкой.

— Очень похоже на правду, мой дорогой, — говорит она. — Конечно же, ты из дворян. У тебя такая прекрасная семья, с традициями. Четыре поколения говночистов в городе Финё. А дальше историю рода трудно проследить — там одни пастухи и полуобезьяны.

Вообще-то в голосе женщины слышна любовь. Но и усталость тоже. Мне вдруг начинает казаться, что она сама живёт в доме со смотрителем слонов.

— За сегодняшний вечер, — говорит она себе под нос, — я увидела больше психов, чем за все те годы, пока заведовала кафетерием в ратуше Кольдинга. А вечер ещё только начался.

Тильте, как нередко бывало и прежде, выбирает прямой путь.

— Фру Мадсен, — говорит она, — что бы вы сказали, если бы действительно оказалось, что вы графиня?

— Я бы кому-нибудь приплатила, лишь бы не быть графиней, — отвечает Буллимилла. — потому что иначе, боюсь, нас ждут очередные идиотские банкеты, такие, как этот.

Калле Клоак протягивает нам диск и книгу в золочёном переплёте, это, конечно же, его генеалогическое древо во всех подробностях. Времени мало, нам надо идти.

— Есть ли какая-нибудь надежда, что занавески вернутся из этой самой высшей, как там она называется?

Это вопрос Буллимиллы.

— Не сомневайтесь, — отвечает Тильте. — Более того, их благословят и окропят святой водой ведущие религиозные деятели.

Калле Клоак открывает дверь. Мы растворяемся в толпе. Последнее, что мы слышим, это голос Буллимиллы.

— Совершенные психи, мой милый. Как и все твои друзья. Хотя ещё и дети.

♥

Мы снова пробираемся сквозь толпу, но на сей раз это проще, потому что нас прикрывает Калле Клоак. В толпе мелькнули Торкиль Торласиус, Анафлабия, Ларс и Катинка, но они нас не замечают, и единственная неприятная неожиданность — это неизвестно откуда взявшийся Александр Финкеблод, чему я, впрочем, быстро нахожу объяснение: он ведь представитель министерства и на нашем острове относится к цвету общества. Мы добираемся до двери в противоположном конце зала и оказываемся, если можно так сказать, у последней черты, но тут возникает небольшая задержка.

Тильте останавливается перед каким-то человеком, лицо его оливкового цвета и поэтому вряд ли можно сказать, что оно мертвенно-бледное, скорее оно какого-то жутковатого землистого цвета. В левой руке у него чётки, при виде Тильте он перестаёт молиться.

— Позвольте представить, — говорит Калле, — племянник моей жены и мой очень, очень хороший друг Якоб Аквинас Бордурио Мадсен, студент-теолог, в будущем — католический священник. Он вместе с нами отправляется в Копенгаген. Якоб, это Тильте и Питер Алевельд-Лаурвиг из Высшей Плаценты Анхольта.

Тильте медленно приподнимает вуаль. Конечно же, Якоб узнал её даже в этом костюме, неправда, что любовь слепа, настоящая любовь делает человека зрячим. Но теперь она может посмотреть ему прямо в глаза.

Он оглядывает наши костюмы.

— Если тебя это удивляет, Якоб, — говорит Тильте, — то спешу сообщить тебе, что я тоже ощутила призвание.

Мы наконец выходим из зала. Двери за нами закрываются.

Мы оказываемся на высокой террасе, под нами розарий, а за ним стоят три кареты, по сравнению с которыми наша карета с площади Блогор — просто телега для перевозки свёклы. Каждая карета запряжена шестёркой лошадей финёсской горячекровной породы, рядом с которыми скакуны с площади Блогор — просто кандидаты на усыпление в ветеринарной клинике.

— Пассажиров доставят к судну в каретах, — объясняет Калле. — В сопровождении фейерверка. Отъезжаем через десять минут. Вы в первой карете.

Он наклоняется, целует руку Тильте, жмёт руку мне и гладит по голове Баскера, как будто Баскер тоже какой-нибудь Алевельд-Лаурвиг, и мы идём мимо розовых кустов к морю.

Когда мы оказываемся одни, я даю волю негодованию. которое в последние пять минут отягощало моё сердце.

— Тильте, — говорю я, — все великие мировые религии настоятельно рекомендуют говорить только правду. Как можно так бессовестно лгать Калле Клоаку?

Я чувствую, что Тильте всеми силами пытается уйти от ответа.

— Есть одна история в буддистском пали-каноне. Там Будда убивает пятьсот пиратов. Чтобы они никого не убили. Если твои намерения чисты, ты можешь многое себе позволить.

— Ты не Будда, — говорю я. — А Калле Клоак не пират. Его ждёт большое разочарование.

Тильте резко останавливается. Слова вертятся у неё на языке. Ей нелегко, она столкнулась с классическим теологическим вопросом: до какой степени позволительно выкручивать другим руки, преследуя высшую цель?

Она так и не успевает ничего сказать. Одна известная личность приглашает нас занять место в карете.

— Господа, — говорит граф Рикард. — Три минуты до отъезда. И пятнадцать минут до отхода судна.

Хочу сказать, что десять минут в карете до «Белой дамы Финё» сквозь непрерывный японский фейерверк при других обстоятельствах доставили бы нам с Тильте и Баскером большое удовольствие. Но на нашем пути возникает целый ряд затруднений, и первое из них материализуется в виде графа Рикарда Три Льва.

— Боже мой, вы замечательно выглядите, — восклицает граф. — Одновременно по-восточному и по-скандинавски.

— И ты тоже, — отвечает ему Тильте. — Одновременно скромно и по-эксгибиционистски клёво.

Граф радостно улыбается.

— Наши каюты рядом, — говорит он.

Мы застываем на месте.

— Ты тоже едешь? — спрашивает Тильте. — В её голосе слышится надежда, что посреди несмолкаемого треска мы что-то не расслышали.

— Я один из организаторов, — говорит граф Рикард. — Замок Фильтхой — это замок моего детства. У вас впереди много интересного! Это фантастическое место. У нас биодинамическое сельское хозяйство. А ночью, когда у нас полнолуние, там полно элементалей.

Ни у Тильте, ни у меня нет сил спрашивать, кто такие элементали. Нам бы как-нибудь в себя прийти.

Не то чтобы мы плохо относились к графу Рикарду. Мы считаем его, как я уже говорил, членом семьи. Но таким членом семьи, который, как ни прискорбно, всегда будет представлять собой опасность для общественного порядка и безопасности.

— К тому же конференция посвящена религиозному опыту, — продолжает граф. — А это моя стихия.

Тут мы ничего не можем возразить. Можем лишь порадоваться, что у него, похоже, нет с собой его архилютни.

Лошади беспокоятся, мы залезаем в карету.

Тут возникает ещё одно непредвиденное обстоятельство.

В дальнем углу сидит пожилая дама. Натянув шляпу до самых очков, она дремлет с открытым ртом — так что с этой стороны мы проблем не ждём. Но рядом с ней сидит Торкиль Торласиус, бок о бок с ним его жена и рядом с ней Анафлабия Бордерруд.

Я тут же поднимаю Баскера и прячу его под свисающей с меня занавеской. Мы с Тильте замаскированы до неузнаваемости. Но чтобы одеть Баскера, у нас не было времени. Мы садимся. Граф подаёт руку ещё одному человеку, это Вера-секретарь, потом сам залезает в карету. Кучер щёлкает кнутом, лошади трогаются — конечно, не так, как если бы на козлах сидел Ханс, но и не так, как если бы это была упряжка виноградных улиток.

Граф сияет.

— Пора, ребята, — говорит он. — Ну что, матросики, погнали, чёрт возьми!

Я вижу, как нервно подёргиваются лица Торкиля Торласиуса и епископа. И делаю вывод, что из тех страданий, которые они претерпели за последние двенадцать часов, встреча с графом отнюдь не является самым меньшим.

Вынужден признать, что мы с Тильте не в состоянии сосредоточиться на фейерверке. Мы сидим между двух огней: с одной стороны, мы боимся, что граф Рикард откроет рот и случайно нас выдаст, с другой стороны, нас могут узнать Торкиль Торласиус или Анафлабия.

И тут я замечаю, что профессор разглядывает то мой тюрбан, то вуаль Тильте.

— А разве мы прежде не встречались? — спрашивает он.

— Мы из ведийской сангхи Анхольта, — говорю я. — Может быть, там?

Торкиль Торласиус качает головой. Глаза его сузились.

— Вас сопровождает кто-нибудь из взрослых? — медленно говорит он.

Я киваю в сторону спящей в углу дамы.

— Наша настоятельница, — отвечаю я.

Чувствуется, что Торкиль Торласиус и Анафлабия мобилизуют все свои силы, всю ту проницательность, комбинаторные способности и знание психологии, которые требуются, чтобы стать епископом и всемирно известным исследователем мозга. Нет никаких сомнений в том, что очень скоро нам с Тильте придётся удирать. В этот стратегически важный момент пожилая дама кладёт голову на плечо Торкиля Торласиуса.

Честно признаюсь, к чудесам у меня такое же отношение, как и к рассказам людей о том, что они хорошо играют в футбол, — покажите мне сначала мяч в сетке. Но, с другой стороны, следует признать, что когда от тряски кареты голова пожилой дамы в шляпе и очках перекатывается на другую сторону и пристраивается на плече Торкиля Торласиуса, то не может не возникнуть ощущения, что дверь приоткрылась, и откуда-то извне кто-то решил оказать нам содействие.

Но если вы полагаете, что мы вздохнули с облегчением, наслаждаясь тем, что Провидение, если можно так сказать, протянуло нам руку помощи, то это вовсе не так. И даже если бы мы решили, наконец, передохнуть, возможности сделать это у нас нет, потому что одновременно с тем, как голова дамы перекатывается на другую сторону, с неё сползает шляпа, и становится ясно, кто эта дама — это Вибе из Рибе.

Более наивные люди, чем мы с Тильте, подумали бы, наверное, что теперь уже никаких сомнений относительно существования чудес нет, ведь Вибе — через семь дней после своей смерти — восстала из гроба, надела шляпу и очки и уселась в карету. Но мы с Тильте на такое не можем купиться. Мы оба чувствуем, как вздрагивает граф Рикард, а это свидетельствует о том, что он имеет какое-то отношение к внезапному появлению Вибе среди живых.

Всякий человек, обладающий научным опытом Торкиля Торласиуса, мог бы заметить, что у Вибе какой-то не очень здоровый вид. Но Торкиль чрезвычайно озабочен своими подозрениями насчёт нас, и это лишает его способности беспристрастно смотреть на происходящее. Он кладёт руку на плечо Вибе.

— Фру, — говорит он. — М-м, фрёкен, вы знакомы с этими молодыми людьми?

И тут же отдёргивает руку.

— Вот чёрт!

Епископ вздрагивает. Она привыкла к тому, что уже одно её присутствие безоговорочно действует как своего рода пестицид против ругательств. Но профессора вполне можно понять — ведь Вибе хранили в сухом льду. Тем не менее он на удивление быстро берёт себя в руки — чувствуется его финское сису[15] и профессиональные навыки.

— Фрёкен, — обращается он к Вибе. — Вы позволите? Вас должен осмотреть врач. Вы на грани переохлаждения.

Ещё минуту назад всё казалось безоблачным, но тут опять складывается ситуация, требующая вмешательства.

— Дело в её упражнениях, — объясняю я. — Медитативных упражнениях. Она всегда занимается ими во время поездок. Температура тела падает. Дыхания почти не слышно.

Торласиус оборачивается ко мне. В это мгновение под моим одеянием начинает активно ворочаться Баскер. Я чувствую, что взгляды всех сидящих в карете теперь обращены на мой живот, а не на Вибе.

— Вращение живота, — поясняю я. — Перекатывание глубинных мышц. Особая йоговская техника.

Тут происходит одно из тех событий, о которых вполне можно было бы сказать, что это Господь Бог дружески похлопывает вас по заднице: карета останавливается, одетый в ливрею слуга открывает дверь и велит нам подняться на судно.

Анафлабия, Вера, Торласиус и его жена следуют за напудренным париком. Мне кажется, что им бы хотелось задержаться, чтобы как-то прояснить свои подозрения, но вот что забавно: очень многие взрослые, даже такие прирождённые военачальники, как Торласиус и Анафлабия, теряют какую-то часть здравого смысла, получив указание от человека в форме — вот почему они немедленно исчезают, а остаются лишь Вибе, граф, Баскер, Тильте и я, и тут мы окружаем графа Рикарда, который понимает, что если он не даст нам объяснений, то как минимум рискует получить тяжкие телесные повреждения.

— Всё из-за моей архилютни, — говорит он. — У меня её отобрали. Тёмные силы отобрали её у меня, она внезапно исчезла. Но куда же я без неё? Я ведь обещал выступить на конференции. Музыка — это прямой путь к откровениям. А тут она исчезает. Положение критическое. Но домовые приходят мне на помощь. Они показывают мне, в каком помещении она спрятана. И рассказывают, где ключ. Но как мне пронести её на борт? Неразрешимая проблема! Тут домовые рассказывают мне о гробе. Я открываю его. С большим трудом. Я ведь не столяр. По размеру гроб как раз подходит для инструмента. И к тому же изнутри он обит тканью.

— И тогда ты сажаешь Вибе в карету?

— К сожалению, я не знаю, как её зовут. Но я выполнил указание домовых. Боже мой, она просто ледяная, меня трясло, как будто у меня ломка. Пришлось надеть перчатки. И раздобыть для неё шляпу и солнечные очки.

— Рикард, — говорит Тильте, и голос её предвещает недоброе. — а может, домовые ещё и объяснили тебе, как пронести её на судно?

Граф качает головой.

— С ними не всегда просто. Иногда они лишь дают какой-то импульс к действиям, если вы меня понимаете.

Сказать, что Вибе из Рибе при жизни была всеми любима. — это значит погрешить против истины. Утверждение, что большинство жителей острова считали само собой разумеющимся, что она в полнолунье превращается в оборотня, гораздо больше соответствует действительности. Так что доброй памяти о ней взяться неоткуда, и мы с Тильте не готовы разрыдаться при мысли о том, что её придётся оставить на причале. Но, с другой стороны, Бермуда Свартбаг и все великие мировые религии утверждают, что к покойным надо относиться с уважением и заботой, и к тому же мы с Тильте прекрасно понимаем: если будет обнаружено отсутствие Вибе, то её начнут искать, а вот уж чего совсем не нужно людям, путешествующим под чужим именем, так это допросов с последующим обыском кают.

— Рикард, — говорю я, — как тебе удалось перетащить её из катафалка и посадить в карету?

Граф Рикард открывает ящик для багажа позади кареты и достаёт из него складное инвалидное кресло. Мы с Тильте переглядываемся. В отношении последующих действий у нас возникает телепатическое единство.

♥

С борта спущен трап, у трапа стоит капитан в белой форме и фуражке с золотым позументом, а рядом с ним Калле Клоак — они желают всем приятного путешествия. Увидев нас, Калле расплывается в улыбке, но потом замечет Вибе в инвалидном кресле.

Я было начинаю опасаться, что Тильте представит Вибе из Рибе как ещё одного из Алевельд-Лаурвигов, но похоже, что Тильте, как и я, чувствует, что это будет уже перебор.

— Руководитель ведийской Сангхи, — говорит она.

Калле уже собирается было поцеловать Вибе руку, но тут я бросаюсь между ними.

— Нельзя, — шепчу я Калле, — обет безбрачия и всё такое. Ни один мужчина не может прикоснуться к настоятельнице.

Калле с уважением отходит в сторону, приносят трап с широкими алюминиевыми полозьями, мускулистые матросы закатывают Вибе на борт и провожают нас до каюты. Я чувствую лёгкую печаль при мысли о том, что при жизни Вибе не довелось испытать такого, — ощущение, что тобой занимаются сразу несколько мускулистых молодых людей, наверняка бы порадовало её ещё больше, чем полые шарики мороженого. По пути к каюте мы проходим мимо ресторана и обмениваемся понимающими взглядами, потому что где есть ресторан, там есть и кухня, а где есть кухня, есть и морозильные камеры, а если что и нужно человеку, который принял на себя ответственность за покинувшего свой гроб покойника, так это морозильная камера.

Если вы думаете, что судовые каюты — это всегда тесные кладовки с привинченными к стенам койками и дыркой иллюминатора, то, значит, вы никогда не бывали на «Белой даме Финё». Наша каюта — размером с просторную гостиную — похожа на иллюстрацию к сказке из «Тысячи и одной ночи»: кровать в форме сердца с балдахином, обтянутая красным бархатом, мягкий диван с креслами, в облицованной мрамором ванной выложены халаты и персидские тапочки — и при других обстоятельствах мы с Тильте беззаботно наслаждались бы такой исключительной роскошью. Но сейчас, как только исчезают матросы, мы, выкатив Вибе из Рибе в коридор, направляемся к пустому ресторану, проходим через пустую кухню и у самой дальней стены находим ту морозильную камеру, на которую возлагали надежды. Это морозилка с большими претензиями, размером она с прицеп-дачу, все стены увешаны тушами свиней, а также коров, лошадей и овец, забитых в соответствии с традициями ислама, и в самый дальний угол, где Вибе никто не может помешать наслаждаться плаваньем, пока мы не разыщем гроб и не вернём её на место, мы засовываем её вместе с креслом, прикрыв большими белыми пластиковыми мешками, — и вот мы уже снова в каюте, падаем на мягкий диван и достаём пакет, взятый в банковской ячейке мамы и папы.

Под обёрткой скрывается чёрная картонная коробка, похожая на те, в которые отец складывает свои проповеди. В коробке лежит несколько пачек бумаг, каждая из которых стянута резинкой. Мы начинаем с пачки газетных вырезок.

В вырезках речь идёт о Великом Синоде, и статей этих несколько сотен. Сначала мы не понимаем, откуда они у мамы и папы, потому что это статьи из самых разных газет — а у нас дома выписывают только всемирно известную газету «Финё фолькеблад. Оказывается, что многие взяты из интернет-изданий за последние три года, в первых возможность проведения конференции ещё ставится под сомнение, в последующих статьях появляются нотки уверенности и предвкушение сенсации, и в конце концов никто уже не сомневается, что всё состоится, публикуются фотографии участников, уже изъявивших своё согласие, и газеты пишут, что это люди из самых разных стран, представляющие христианство, ислам, индуизм, буддизм, иудаизм, а также различные естественные религии и школы магии.

Мы видим большую фотографию Далай-ламы, который смотрит на вас с особым, я бы сказал проникновенным добродушием, и возникает мысль, что если его снабдить белой бородой и красным колпаком, он мог бы стать выдающимся Дедом Морозом на большом рождественском празднике в нашем местном Доме собраний. Рядом с ним стоит Папа Римский — с улыбкой, которая ни в коем случае не может помешать назначению Далай-ламы на роль Деда Мороза, но которая вполне подходит для массовика-затейника, играющего с маленькими детьми во время рождественского представления. Мы видим фотографии константинопольского патриарха и ещё каких-то митрополитов, и следует согласиться с Тильте: полицейский Бент мог бы с лёгкостью заменить каждого из них на время службы, если бы только не открывал рот и не брал с собой Синичку. Мы находим также фотографии нескольких великих муфтиев, и, как я уже говорил, я не очень точно понимаю, что означает это слово, но более впечатляющего прикида, чем у них, я не видел с тех времён, как в прошлом году любительский театр Финё ставил «Калифа из Багдада». Кроме них, в статьях есть фотографии афонских монахов, монгольских шаманов и испанских монахинь-кармелиток; авторы пишут, что, насколько известно, это будет самая значительная встреча представителей мировых религий и что впервые в истории будет сделана попытка поговорить о религиозном опыте. Далее журналисты уже совершенно теряют контроль над собой, ведь конференция будет проводиться в Дании, в Северной Зеландии, в историческом поместье Фильтхой, как же это удивительно, мы в очередной раз убеждаемся в том, что хотя мы, датчане, и считаем себя малой нацией, мы тем не менее самые великие — по части толерантности и способности всех понять, и всё, что излагает дальше этот журналист, в очередной раз подтверждает, что наибольшее число приверженцев во всём мире всё-таки всегда будет у такой религии, как самодовольство.

И вдруг мы испытываем настоящее потрясение. Потому что следующая вырезка в стопке посвящена уже не самой конференции, а мероприятиям, её сопровождающим. На верхней фотографии изображена островерхая чёрная шляпа, которая могла бы принадлежать какому-нибудь великому магу, и какие-то маленькие тёмные статуи, которые вполне могли бы быть приобретены по дешёвке на блошином рынке, а рядом — фотографии сверкающих драгоценными камнями диадем — из тех, что можно купить в интернет-магазине игрушек. Тильте обожала такие диадемы, пока ей не исполнилось пять лет. На последней фотографии изображено нечто похожее на пирамидку шоколадных яиц с ликёром и прибрежную гальку, но далее следует текст:

По случаю проведения Великого Синода многие выдающиеся исполнители дадут концерты церковной музыки. В связи с конференцией откроется самая представительная в истории выставка священных реликвий. От тибетского сообщества беженцев Благотворительным фондом Кармапы будут представлены реликвии из монастыря Румтек — в частности, чёрная корона Кармапы. Исламский мир будет представлен коврами, которые никогда прежде не покидали Мекку. Из Японии будут доставлены сокровища Национального музея Токио — кимоно и мечи, изготовленные дзенскими мастерами, представляющие собой такую ценность, что они никогда не продавались. Индийский индуизм представят золотые статуи, хранящиеся в Центральном музее Лахора. Из Ватикана будут доставлены уникальные христианские реликвии, а также коллекция украшенных драгоценными камнями распятий эпохи Возрождения. Одни только эти распятия застрахованы на миллиард крон, и при таких высоких страховых премиях эта выставка, которую в ближайшие три года планируется показать в двенадцати странах, станет самой дорогостоящей временной экспозицией за всю историю».

Мы с Тильте смотрим друг на друга. Чувствуем, как под нами качается судно.

Понятно, мы не упускаем возможность заглянуть внутрь себя и задать вопрос, кто же это в настоящий момент полностью парализован.

И мы просто не можем не дать волю гневу.

Нет, я не вижу ничего плохого в том, что люди меняются, даже если это твои родители. Но как-то мало констатировать факт изменений, хорошо бы также знать, в каком направлении они происходят. И вот сейчас, разглядывая эти газетные вырезки, мы с Тильте приходим к выводу, что в развитии своём наши родители, похоже, собираются сделать большой шаг по пути как минимум к восьми годам тюремного заключения.

Следующая пачка — это счета, и поначалу нам в них никак не разобраться. Все заказы сделаны в течение последних трёх месяцев, примерно в двадцати разных фирмах, некоторые из которых находятся за границей. Перебирая пачку, мы находим счета за покупку электроники в фирме «Эль-Скоу» в Грено, какой-то фурнитуры в магазине «Мёль и Мадаммен» на Анхольте, комбинезонов из импрегнированного утеплённого нейлона из «Руггер и Раммен» на Лэсё. Есть счёт на покупку двух мобильных телефонов и двух SIM-карт, на нечто под названием «closed cellfoam benbeskyttere»,[16] и два счёта с механического завода в Грено на какой-то насос-распылитель. В пачке есть счета на секундомеры, на такелаж из неопропилена и непонятный счёт на нечто под названием «18-fods Wavebreaker»,[17] стоимостью 50 000 крон, к которому прилагается навесной двигатель, мощностью 40 лошадиных сил и стоимостью ещё 50 000 крон. И всё это при том, что мы знаем: мама и папа никогда не поднимались на борт чего-нибудь менее устойчивого, чем наш островной паром. Дальше мы видим счета на языках, которые прочитать не можем, и потом ещё одну бумагу, которую изучаем особенно внимательно: это квитанция, подтверждающая оплату пяти двухсотлитровых канистр с жидким хозяйственным мылом, приобретённых в компании «Самсё санитет».

Мы переглядываемся.

— Всё это барахло, — говорю я, — предназначено для ограбления.

Мы открываем последний конверт, в нём только флэшка, и ничего больше.

— Нам надо навестить Леонору, — говорит Тильте. — И воззвать к буддистскому состраданию.

Мы позволяем себе войти без стука. Леонора говорит по телефону. Она посылает нам воздушный поцелуй.

— Послушай-ка, дорогуша, — говорит она своей собеседнице, — я сейчас направляюсь в открытое море, тут мобильный не ловит, через минуту пропадёт связь. Ты затягиваешь узел, на котором он подвешен, потуже, пять раз хорошенько шлёпаешь его удочкой, смотришь ему прямо в глаза и говоришь: «Почувствуй любовь, пупсик!».

Доведённая до отчаяния домохозяйка не согласна.

— Да, конечно же, всё будет хорошо, — говорит Леонора терпеливо. — Но любовь без фильтра, это, знаешь, слишком. Вот почему мы должны начать с тисков для больших пальцев, фаллоимитатора и гарроты. Это что-то вроде солнечных очков, потому что в противном случае свет может ослепить. Ты должна приближаться к нему постепенно. К осени вместо порки ты можешь уже ласково целовать его взасос. А к концу года оставить только ножные кандалы и длинный кнут.

Связь прерывается. Леонора бормочет какую-то мантру, чтобы преодолеть раздражение. Тильте кладёт перед нею флэшку.

Мы встаём вокруг экрана. Конечно же, у Леоноры с собой ноутбук, и, конечно же, на «Белой даме» высокоскоростной интернет. Компьютер включается, Леонора бросает взгляд на дисплей, и на сей раз мантры недостаточно, она ругается скверными словами.

— Тут требуется код доступа. Я ничего не могу сделать.

— Ты его взломаешь. — говорит Тильте.

— На это надо три дня. А мы приплываем через девять часов.

Тильте качает головой.

— Если не принимать во внимание системы распознавания голоса, то папа и мама совершенные младенцы по части информационных технологий. Они даже не в состоянии зайти на страницу школы, чтобы посмотреть, когда будет следующее родительское собрание. Так что код должен быть совсем примитивным.

— Даже стандартные коды могу оказаться лабиринтами, — говорит Леонора.

Мы с Тильте и Баскером ничего не отвечаем. Но наше молчание заключает в себе мягкое давление.

Множество, множество раз, когда Леонора уставала от вегетарианской пищи, она на короткое время прерывала свой ретрит и тайком приходила к нам домой, где отец подавал на ужин телячье филе «Cordon Bleu», свиной студень, утиные бёдрышки и несколько бутылок по три четверти литра особого пива, сваренного на пивоварне Финё.

От нас так просто не отделаешься, и Леонора это прекрасно понимает. И кроме принятия неизбежного, в её взгляде — как это нередко бывает у взрослых, которые сто лет тебя знают, — сквозит удивление от того, что сами они остаются на одном месте, в то время как мы с бешеной скоростью несёмся вперёд.

— Когда вы были маленькими, — говорит Леонора, — вы были… как бы это сказать… помягче.

Она открывает мини-бар и достаёт бутылку холодного белого вина.

— У меня цог, — говорит она. — По-тибетски это означает сокровище, возможность передать что-то из того, что наработано в ретрите. Когда цог, можно пить вино.

Есть только одна вещь, более абсурдная, чем обоснование набора правил великих религий — это обоснование права нарушать эти правила.

— Мы и остались мягкими, — говорит Тильте. — Просто теперь мы настойчиво мягкие.

♥

Мы стоим на корме, наблюдая, как Финё погружается в море. Когда узнаёшь, что твои родители собираются украсть распятий на четыреста миллионов долларов — или что там они ещё решили прибрать к рукам, — просто необходимо глотнуть свежего воздуха. Осмелев, на небо осторожно выползает луна, и нам становятся видны очертания острова — длинного, тёмного возвышения, разбросанные по нему огоньки и скользящий по небу луч прожектора Северного маяка. Здесь, на палубе, я вдруг неожиданно понимаю, что мы с Тильте никогда не вернёмся назад — наверное, потому, что скоро станем совсем взрослыми.

Вы, конечно, можете сказать, что нам стоит заткнуться, парню четырнадцать лет, сестре шестнадцать, и что он такое о себе думает, он, что, решил стать бродягой? Но позвольте мне объяснить: многим людям так никогда и не удалось попрощаться с домом своего детства. Очень многие их тех, кто родился на Финё, рано или поздно возвращаются на остров, а если не возвращаются, то в Грено или Орхусе вступают в отделение Общества жителей Финё и, нарядившись в национальный костюм, ходят по четвергам на собрания, где танцуют под звуки нашего островного менуэта в набитых соломой деревянных сабо. И так бывает не только с выходцами с нашего острова. Люди всегда стремятся туда, где родились, и на самом деле, может быть, дело и не в месте, потому что, говорят, есть исторические примеры за последние двести лет, когда даже родившиеся на Амагере мечтали снова туда вернуться.

У меня есть подозрение, что дело тут в чём-то другом, а именно в родителях. У датской семьи есть оборотная сторона, и эта оборотная сторона как будто намазана клеем. Это становится особенно ясно, если играешь в футбол. Я не раз видел, как какой-нибудь восемнадцати- или девятнадцатилетний «малыш» Фригаст несётся по полю, а у боковой линии стоят и орут его родители, и тут ты думаешь: «Ничего себе! Может, ещё и в туалет брать с собой маму и папу?»

Интересно, что мы с Тильте оба, стоя на корме, чувствуем свободу. Да, мы в каком-то смысле потеряли родителей, и в чём-то это ужасно: подумайте, четырнадцатилетний мальчик остался сиротой. Как будто у тебя из-под ног выдернули ковёр. Но вот что занятно — и об этом редко кто говорит — что, как только исчезает ковёр, у тебя впервые возникает возможность понять, как ты себя чувствуешь, стоя прямо на земле, и чувствуем мы себя сейчас очень даже неплохо — разве что следует принять во внимание, что мы не на земле, а на палубе «Белой дамы».

Совершенно очевидно, что это мгновение следует использовать для своей никогда не прекращающейся духовной тренировки, и надо признать, что для тренировки этой сейчас наступили лучшие дни, потому что внезапно мы уже не чей-то сын, чья-то дочь и чья-то маленькая собака — мы парим над Морем Возможностей, и скажу вам, что это ужасно, но это и опьяняет.

К сожалению, на судне две открытые кормовые палубы, и на той, что находится под нами, мы замечаем Александра Финкеблода, который вышел посмотреть на исчезающий вдали Финё, видимо предвкушая тот день, когда навсегда покинет остров, так что мы удаляемся в задумчивости, размышляя о том, какого чёрта Александр Финкеблод делает на борту «Белой дамы».

Чтобы объяснить, почему мы с Тильте несколько опасаемся нашего директора школы, мне следует сказать, что, к сожалению, многое свидетельствует о том, что у Александра Финкеблода сложилось неправильное представление о моей семье и, в частности, лично обо мне.

В тот день, когда у него была первая стычка с Тильте по поводу значения слова Каттегат, мы с Баскером во второй половине дня направились к одному из тех приятелей, которые прежде подбивали меня таскать вместе с ними вяленую камбалу, чтобы сообщить им, что я собираюсь начать новую, чистую, законопослушную жизнь.

По пути мы с Баскером встретили Александра Финкеблода, выгуливавшего Баронессу, и, когда Баскер и Баронесса увидели другу друга, она решили реализовать свою влюблённость, если вы понимаете, что я имею в виду. Александр Финкеблод пришёл от этого в неистовство и начал бить Баскера, а я при этом пытался успокоить его, заверяя, что могут получиться красивые щенки, подумайте только, если они унаследуют сноровку, ум и доброе сердце Баскера и длинные ноги Баронессы, возможно, нам на Финё удастся создать новую породу, развести её и сфотографировать для рекламной брошюры, и не лучше ли нам найти табуретку для Баскера, ведь Баронесса метра полтора в холке, так что ему трудно до неё дотянуться.

Против всех ожиданий это не успокоило Финкеблода, он взял Баронессу на поводок и отправился восвояси. Но мне показалось, что нехорошо так расставаться; если ты относишься к духовно ищущим, то очень важно думать сердцем, так что я пошёл за ним и стал уверять его в том, что всё равно прекрасно его понимаю, он наверняка боится того, что щенки унаследуют внешность и ум Баронессы и шерсть Баскера, тогда ничего не останется, как скормить их Белладонне. К сожалению, у меня не было никакой возможности донести эту мысль до Финкеблода, потому что он стал бить меня поводком, и удары оказались чрезвычайно точными — не исключено, что своё звание доктора педагогики он получил за умение наказывать учеников собачьими поводками, так что нам с Баскером пришлось удирать от него со всех ног.

Тут — ни больше ни меньше — судьба распорядилась так, что те самые друзья, у которых я только что был в гостях и которых я не стал бы называть местной мафией, потому что и сицилийская, и восточноевропейская мафии, если бы они попытались обосноваться на Финё, обнаружили бы, что они просто хор девочек Датского радио по сравнению с теми личностями, которые живут у нас на острове, так вот эти мои товарищи уговорили меня всё-таки в последний раз отправиться в поход за вяленой камбалой-лимандой. И тот сад, в котором я чуть позже оказался на сушилке с камбалой в свете полной луны, — оказался садом старого дома смотрителя маяка, ныне принадлежащего министерству образования, куда и поселили Александра Финкеблода с Баронессой. Ремонт дома закончили всего за день до этого, так что мы никак не могли знать, что там уже кто-то живёт. К великому несчастью, Александр и Баронесса, выйдя на улицу, чтобы полюбоваться луной, замечают меня, и тут выясняется, что единственное, что Финкеблоду нравится на Финё, — это камбала-лиманда, и мне удаётся сбежать только потому, что Баскер и Баронесса снова демонстрируют взаимную привязанность, а так же благодаря удачному преодолению забора приёмом «фосбери-флоп».

Думаю, что всё это можно было бы оставить в прошлом, отдав должное моей сообразительности и прилежанию на уроках, глубокому пониманию, как важно производить на людей хорошее впечатление, если бы я после этих фатальных событий не стал жертвой ещё одного удара судьбы. В то время я как раз почти довёл до совершенства мой кручёный удар внешней стороной стопы, который уже тогда наполнял соперников команды «Финё Олл Старз» священным ужасом и у которого такая траектория, что жители Финё больше не называют его «попугайским» ударом, а говорят о том, что у Питера, сына священника, траектория мяча при ударе похожа на форму подковы, — говорю это без всякого преувеличения и без всякого хвастовства.

Уверен, что вы знаете, как много нужно тренироваться, чтобы добиться стабильности кручёного удара внешней стороной стопы, для такой тренировки просто необходимо найти подходящую стену. И тут обстоятельства складываются так неудачно, что лучшей стеной в городе Финё оказывается стена, испорченная и изуродованная фахверковой архитектурой XVIII века и средневековыми красными кирпичами, к тому же совершенно покосившаяся — эта великолепная стена без окон, высотой в три этажа, является фронтоном хозяйственной постройки, примыкающей к старому жилищу смотрителя маяка. И вот, когда я пробиваю очередной удар, оказывается, что я так здорово закрутил мяч, что он летит как бильярдный шар, огибает стену строения и попадает прямо в большое панорамное окно бывшего дома смотрителя маяка, за которым Александр Финкеблод и Баронесса наслаждаются своим послеобеденным чаем.

С тех самых пор — хотя стоимость окна и была возмещена и хотя я написал письмо с извинениями, пририсовав на нём тех щенков, которые, по моему мнению, при благоприятном стечении обстоятельств могли бы родиться у Баронессы с Баскером, чтобы окончательно прояснить то, о чём я когда-то уже пытался сказать, — даже после всего этого отношения наши лучше не стали. Это в какой-то степени и является причиной нашего с Тильте беспокойства при появлении на корме Александра и Баронессы.

Пока мы с Тильте не ушли с палубы, мне хочется добавить ещё вот что — прекрасно понимая, что вы можете обвинить меня в непоследовательности, — я хочу сказать, что в этот момент испытываю к папе и маме более тёплые чувства, чем когда-либо до этого. Возможно, потому, что они такие дурацкие придатки своих внутренних слонов, возможно, потому, что на самом деле проще любить людей, когда удаётся несколько размягчить склеивающий вас клей и ослабить связывающий вас трос.

Мы заходим в каюту Леоноры, она оборачивается, и можно с уверенностью констатировать два факта: то, что белое вино выпито, и то, что перед нами женщина, чувствующая, что имеет все основания быть довольной собой.

— В буддизме есть такое понятие, как «яды ума», — говорит Леонора. — Это пять основополагающих вредных психологических состояний. Одно из них гордость. Поэтому вы не услышите от меня, что я собой горжусь. Но у меня всё получилось.

Мы усаживаемся рядом с Леонорой.

— Тут семь файлов, — говорит она, — это видео со звуком, по файлу на каждый день недели, они помечены датами с седьмого по четырнадцатое апреля.

Динамики компьютера шуршат, на мониторе проступает изображение — тёмно-серый четырёхугольник с чёрным кругом посередине.

Пальцы Леоноры бегают по клавиатуре, изображение становится более чётким, теперь угадываются контуры помещения. Но они искажены — должно быть, камера с выпуклой линзой находится достаточно высоко, так что всё помещение видишь примерно с середины стены и с искривлением.

— Это снято камерой видеонаблюдения, — говорю я.

Больше мне ничего не требуется говорить, женщины верят мне. В наше время, когда всё больше и больше людей устанавливают у себя дома системы сигнализации, человек, имеющий славу самого отчаянного похитителя груш из садов Финё, не может не знать, как работают камеры видеонаблюдения.

В помещении пусто, лишь у одной стены лежит тёмный круглый коврик. Даже на стенах ничего не висит, но похоже, что это большое помещение: с двух сторон в нём по шесть окон.

— Можно прокрутить? — спрашивает Тильте.

Пальцы Леоноры возвращаются к клавиатуре, мы перескакиваем на двенадцать часов вперёд, теперь картинка представляет собой сплошную серую поверхность.

— Двадцать три часа, — говорю я, — дневной свет исчез, попробуй ускорить воспроизведение.

Пальцы Леоноры снова скачут по клавиатуре.

— Скорость увеличена в двести раз, — говорит она, — здесь час меньше семнадцати секунд.

Мы внимательно смотрим на экран. Свет усиливается, проступает помещение, внезапно оно заполняется людьми, они исчезают, снова появляются, Леонора останавливает видео.

На экране люди в светлой рабочей одежде, похожие на маляров, кажется, они собирают какую-то мебель. Один из них стоит спиной к камере. Тильте показывает на него.

— Можно сделать покрупнее?

Леонора увеличивает изображение, спина мужчины занимает теперь весь экран. На его рабочей куртке изображена буква «V» и что-то похожее на скрипичный ключ.

Леонора снова включает воспроизведение, белые мужчины прыгают как блохи, свет меркнет, наступает ночь, Леонора открывает другой файл, помещение освещается, рабочие мелькают в кадре, Тильте делает знак. Леонора нажимает паузу.

Чёрный коврик накрыт чем-то, похожим на зеркало.

— Какой-то круглый стол, — говорит Леонора.

— Выставочная витрина, — говорит Тильте. — Она должна стоять на коврике.

— Это не коврик, — поясняю я, — это дырка в полу.

Пальцы Леоноры танцуют джиттербаг, мы отъезжаем на 18 часов назад, теперь мы все видим — это не коврик, это круглое отверстие. Оно даже огорожено шнуром на тонких стойках, мы просто прежде этого не заметили.

— Промотай вперёд, — просит Тильте. Леонора проматывает вперёд, ещё одна группа рабочих собирает нечто, похожее на большую канализационную трубу.

— Что-то это мне напоминает… — говорит Леонора. — Это похоже на шахту лифта.

На это мы с Тильте ничего не отвечаем. Мы встаём.

— Что всё это значит? — спрашивает Леонора. — Откуда эти записи?

— В буддизме, — говорит Тильте, — кажется, положено стремиться к безразличному равновесию, и любые неожиданности следует встречать невозмутимой улыбкой?

— Буддистам на Финё, — отвечает Леонора, — остаётся лишь беспокоиться о сумасшедших друзьях. И об их взбалмошных детях.

Такого от Леоноры мы прежде не слышали, вообще-то она всегда обращалась к нам уважительно. Я знаю, что у Тильте возникают те же мысли, что и у меня: когда ты помогаешь людям добиться самоуважения и заработать деньги, есть опасность, что они в один прекрасный день возьмут и начнут тебе перечить.

— Леонора, — говорю я. — Чем меньше ты знаешь, тем меньше тебе придётся лгать в областном суде.

Мы закрываем за собой дверь. Последнее, что я замечаю, это укоризненный взгляд побледневшей Леоноры.

♥

Мы возвращаемся к себе в каюту, обогатившись новыми знаниями, но при этом с гораздо меньшей уверенностью в том, что нам суждено счастливо и спокойно провести остаток своего детства.

— В других залах тоже будут стоять витрины, — говорит Тильте. — Но самое ценное будет выставлено в той, круглой. Знаешь, это как в Лондоне — когда мы со школой туда ездили, нам показывали королевские драгоценности в Тауэре, точно так же всё организовано и во дворце Розенборг в Копенгагене. Самые ценные экспонаты выставлены в одном месте, и, если срабатывает сигнализация, вся витрина опускается вниз.

Мы все трое погружаемся в размышления. И мне кажется, что я не погрешу против свойственной нам скромности, если скажу, что когда мы с Тильте и Баскером напрягаем все свои извилины, то учитываем всё, что следует учесть.

— Зачем им нужны были эти записи? — спрашивает Тильте. — И откуда они у них?

Второй вопрос я оставляю без ответа. Чтобы со всем вниманием отнестись к первому.

— Им нужно было обезопасить себя. На случай, если их кто-нибудь обнаружит.

— Это значит, — говорит Тильте, — что их план, в чём бы он там ни состоял, предполагает установку какого-то устройства, которое кто-то мог бы заметить, например, рабочие, служба безопасности или ещё кто-нибудь.

— Наверное, они там побывали, — говорю я. — Мама уезжала на одну ночь, во вторник, помнишь, они просили Бермуду позаботиться о цветах в церкви?

Я начинаю что-то вспоминать, достаю из кармана свёрнутый листок с карандашными заметками. Разворачиваю его и раскладываю перед собой. На листке напечатанный синим цветом логотип. Это слово «VOICESECURITY». Буква «V» выделена. И внутри буквы «V» виден маленький скрипичный ключ.

Мы с Тильте и Баскером переглядываемся.

— Она, наверное, выполняла какой-нибудь заказ, — говорит Тильте медленно. — Заказ «Voicesecurity». Так, должно быть, и было. Может, работала у них консультантом.

Фирма «Voicesecurity» нам неизвестна. Но мы думаем о ней с сочувствием. Несомненно, они хотели сделать как лучше. Но они пригласили хорька в курятник. Или, вернее, слона.

Мы внимательно просматриваем газетные вырезки. И поверьте, мы предельно сосредоточенны.

Последняя вырезка относится к понедельнику — за день до исчезновения мамы и папы. В ней рассказывается о предварительном показе перед открытием выставки: журналисты и некоторые избранные гости получили возможность взглянуть на драгоценности. К приглашению все отнеслись серьёзно, люди пришли при полном параде, и всё это похоже на выпускной вечер в школе танцев Ифигении Брунс.

Похоже, что там километры выставочных витрин, за стёклами ярко сияют золото и драгоценности, трудно рассмотреть детали, но совершенно ясно, что если прибрать к рукам содержимое хотя бы одной из витрин и заключить перспективное соглашение со своей совестью, то все финансовые проблемы будут решены и cash flow[18] будет обеспечен на ближайшие триста или четыреста лет.

Одна из фотографий сделана в том зале, из которого мы просматривали семидневные записи видеонаблюдения, на фотографии в витрине полно экспонатов, невозможно рассмотреть, что именно там лежит, но предметы эти отбрасывают блики одновременно яркие и расплывчатые, словно находящаяся под водой неоновая трубка. В лучах этого света стоят какие-то люди. Освещение слишком сильное из-за отблесков драгоценных камней, и поэтому черты лиц размыты — за исключением одного лица. Потому что оно темнее остальных. Смуглое, задумчивое лицо под зелёным тюрбаном.

— Ну ни фига себе, — восклицает Тильте. — Это же она, Ашанти, с площади Блогор!

Так и есть, это Ашанти, а позади неё стоят двое мужчин. Они одеты в костюмы, а лица их почти невозможно разглядеть. Но тем не менее не трудно узнать в них двух охранников — обладателей «БМВ» и прекрасной спортивной формы.

Мы снова погружаемся в мягкие кресла, почти всё уже встало на свои места, но не хватает самого важного. Баскер тихонько рычит.

— Баскер хочет сказать своё слово, — говорит Тильте. — Он считает, что о маме и папе можно много чего сказать. У них есть свои слабости, уязвимые места и дырки в голове. Но им всегда была свойственна хитрость — этакая крестьянская изворотливость. Это совсем не в их духе: придумать план, из-за которого они рискуют всем. Свободой, детьми, собакой, работой, репутацией, добрым именем. И при этом оставить в банковской ячейке, которую они забыли оплатить, такой жирный след.

— И вот так вот уехать, — говорю я, — сломя голову.

Мы все трое думаем. В комнате возникают вибрации.

— Это было внезапное решение, — говорит Тильте.

— Они что-то обнаружили, — говорю я. — Что-то неожиданное.

Теперь мы с Тильте единый организм.

— Это было что-то очень важное, — говорит Тильте.

Я проговариваю отчётливо каждое слово, отчасти потому что Баскер всё-таки собака и иногда соображает медленнее, чем мы, отчасти потому что сам не понимаю, зачем нужно всё это проговаривать.

— Мама и папа спланировали похищение экспонатов с выставки, которая устраивается в связи с Великим Синодом. У них всё готово. И вдруг они что-то узнают. За несколько дней. Им тут же пришлось всё бросить — и уехать. Вот почему им было наплевать на следы — или они просто забыли их замести.

♥

Кто-то, может быть, и сказал бы, что после всего, что нам пришлось сделать за последний час, мы с Тильте заслужили передышку. Мы бы тоже были не прочь отдохнуть. Но вот уж чего нельзя позволять себе после напряжённого первого тайма, когда предстоит следующий, ещё более сложный, — так это расслабиться в перерыве в мягком кресле, потому что тут-то вдруг и начинаешь чувствовать, что совершенно выдохся и теряешь последние силы — это мы с Баскером и Тильте хорошо понимаем.

— У нас два дела, — говорит Тильте. — Положить Вибе обратно в гроб. И поговорить с Рикардом.

Тут мы подпрыгиваем на месте, в полной уверенности, что столкнулись с тем чудом, которое носит название билокация. Билокацию признают все религии, суть её состоит в том, что отдельные высокоразвитые индивидуумы могут материализовываться из воздуха и радовать нас своим присутствием одновременно в нескольких местах. В непосредственной близости мы слышим голос, который, без сомнения, принадлежит Буллимилле Мадсен, жене Калле Клоака.

— Господа! — говорит она. — Имею честь сообщить, что в кормовом салоне предлагается небольшое угощение для тех, кто желает утолить голод и у кого пересохло в глотке.

При всём уважении к Буллимилле её трудно заподозрить в способности к билокации. К тому же, оглядевшись по сторонам, мы обнаруживаем, что звук идёт из громкоговорителей, качество которых на «Белой даме» таково, что возникает ощущение, будто говорящий приложил губы к твоему уху.

Мы с Тильте и Баскером вскакиваем на ноги. Не только потому, что желаем утолить голод и у нас пересохло в глотке, но и потому, что в кормовом салоне мы уже побывали, мы устраивали в холодильнике Вибе из Рибе — и тогда там не было ни души.

До салона мы добегаем за несколько секунд и поначалу вздыхаем с облегчением. Мы оказались первыми — если не считать Буллимиллы и официантки. И угощать гостей они собираются грудой каких-то холодных бутербродов, поэтому есть надежда, что в кухне никого нет и нам удастся забрать Вибе, пока в салоне не начнут собираться пассажиры. Так и есть: на кухне пусто, нас никто не заметил, мы осторожно выглядываем из-за двери, и теперь на четвереньках, прячась за столами и стульями, ползём за высокой стойкой, отделяющей салон от кухни, — а тут мы вне зоны видимости.

Мы готовы к диверсионному рейду: быстро пробежать в холодильник, схватить Вибе, выждать подходящий момент и валить отсюда поскорее — для нас с Тильте это всё равно что стащить спелую грушу в каком-нибудь городском саду. Но тут происходят некоторые события, объясняющие, почему Экерхарт, дзенские патриархи, ведические ясновидцы и суфийские шейхи в одном демонстрируют полное единодушие. Когда их просили в двух словах описать мир, все они говорили: «Никакой стабильности».

Первое событие — это то, что в салоне неожиданно появляется граф Рикард Три Льва. В руках у него его архилютня, и, увидев, как вздрогнула Буллимилла, я понимаю, что мои предположения были верны и именно она перед отъездом попыталась спрятать инструмент от Рикарда, очевидно, опасаясь, что он начнёт играть во время еды.

— Дорогие дамы, — сообщает граф Рикард, — меня уговорили спеть во время банкета. Я исполню что-нибудь из «Весёлой вдовы».

Буллимилла пытается слабо протестовать.

— У нас тут канапе, может быть, они не очень подходят к музыке.

Мы слышим, как звенят шпоры графа, он рассматривает сервированные на столе блюда.

— Вот эти маленькие штучки, — говорит он. — Конечно же, их следует переваривать под музыку.

Тут мы с Тильте высовываемся из-за стойки, делаем Рикарду знаки, прикладывая пальцы к губам, и снова прячемся.

— Я только проверю акустику, — поясняет он Буллимилле.

Затем он обходит высокую стойку и оказывается рядом с нами, мы ведём его через кухню к морозильной камере и снимаем мешки с Вибе.

— Нам нужно вернуть её на место, — говорит Тильте, — пока не поздно. Где гроб?

Рикард, похоже, как-то не очень рад встрече с Вибе.

— В моей каюте, — отвечает он.

В этот момент дверь в морозильную камеру открывается, мы возвращаем полиэтиленовые пакеты на место и все втроём прячемся за инвалидным креслом.

Человека, который входит в холодильник, мы, пожалуй, ждали здесь в последнюю очередь — это Александр Бистер Финкеблод. На пороге он задерживается — глаза должны привыкнуть к слабому освещению. Потом направляется прямо к инвалидному креслу.

Он останавливается в полуметре от нас. Если бы он сделал ещё шаг, он бы заметил нас, и возникла бы ситуация, из которой нам очень трудно было бы выпутаться.

Но он нас не видит. Всё его внимание сосредоточено на одной полке, на которой рядком лежит нечто, напоминающее вакуумные упаковки — с большой долей вероятности это овечьи сердца, наверняка происходящие от знаменитых овец Финё, а рядом с ними стоят две бутылки шампанского. Финкеблод ощупывает бутылки, вид у него не очень довольный, он оставляет их, поворачивается и уходит.

Мы с облегчением вздыхаем, а когда ты с облегчением вздыхаешь в холодильном помещении, то выдыхаемый тобой воздух превращается в белое облачко. Мы открываем дверь, на кухне пусто, граф Рикард выкатывает Вибе, мы с Тильте и Баскером работаем передовым отрядом у стойки, где ложимся на пол, чтобы, осторожно выглянув, выяснить, свободен ли путь.

К сожалению, путь не свободен. Оказывается, что стол, который стоит ближе всего к кухне, уже занят. Мы видим Веру-секретаря, Анафлабии? Бордерруд, профессора Торкиля Торласиуса с женой, к этой могучей кучке присоединился теперь и Александр Бистер Финкеблод. а также двое сотрудников разведывательного управления полиции — Ларс и Катинка.

Нам с Тильте ничего не нужно друг другу говорить, мы прекрасно знаем, что каждый из нас думает. Каждый из нас задаётся вопросом, что общего у посланника министерства образования с Анафлабией и Торкилем Торласиусом?

Ответ не заставляет себя ждать.

— Необходимо ещё минут пять, — говорит Александр Финкеблод довольным голосом. — Шампанское должно охладиться до температуры ниже десяти градусов. Особенно по такому случаю. И наш очаровательный шеф-повар уже приготовил хрустальные бокалы.

Буллимилла ставит бокалы на стол. Когда она уходит, Анафлабия наклоняется к столу. Она говорит, понизив голос, но в её случае это означает, что всё равно каждое слово прекрасно слышно на баке.

— Я только что получила мэйл. От Бодиль Фискер, руководителя муниципалитета Грено. Нм переслали предварительное заключение профессора Торласиуса после нашего осмотра дома священника и разговоров с детьми. Диагноз — «тяжёлая эндогенная депрессия». Местная администрация нас поддерживает. Так что завтра министерство по делам церкви и приходской совет опубликуют постановление о снятии с должностей священника Константина Финё и органиста Клары Финё. В официальном сообщении мы ничего не пишем об их психологическом габитусе. Но кое-кому из журналистов мы сообщим, что в результате обследования у обоих констатирована тяжёлая депрессия. Бодиль обещает нам, что отдел социального обеспечения муниципалитета позаботится о детях, и, как только они найдутся, их сразу же определят в разные учреждения. Установлено, что именно девочка в первую очередь оказывает дурное влияние на малолетнего брата. Его отправят в детский дом в Грено, её пока что поместят в закрытый молодёжный интернат на Лэсё. Журналисты не должны знать, где они находятся. Это означает, что независимо от того, что задумали родители, мы можем замять дело или, во всяком случае, заявить, что виновные — это люди, не имеющие более никакого отношения к церкви. Александр Финкеблод передал нам отчёт о проступках детей за последние два года, этот список уже сам по себе требует срочного вмешательства надзорных органов, к тому же в отчёте написано, что у мальчика вода в голове. Так что, дорогие друзья! Очень трудная ситуация разрешилась. Мы с полным правом заслужили бокал вина!

♥

На этом месте, прежде чем продолжить рассказ, я должен снять с себя какие бы то ни было подозрения и объяснить всё про воду в голове.

Связанные с этим события произошли два года назад, когда папа с мамой находились во втором из трёх своих турне — которое закончилось для них предварительным заключением и церковным судом. В то время мы с Конни, конечно же, были знакомы, как и все ученики школы города Финё. Но после того случая в бочке, который произошёл за восемь лет до этого и который в определённом смысле стал для меня потрясением, хотя я и сам попросил Конни раздеться, так вот с тех пор у нас с ней так и не возникло каких-то близких отношений, и скажу честно, что если принять во внимание то, как трудно мне было с нею даже на расстоянии, не было никаких надежд на то, что я когда-нибудь настолько осмелею, что такие отношения возникнут.

Не знаю, встречались ли вам девочки, которые всё время как-то по-новому причёсываются, но Конни одна из них. Стоит только потерять её из виду на десять минут — как она уже поменяла причёску, и это значит, что её затылок, когда сидишь за ней в классе, всё время выглядит по-разному.

В тот день, о котором пойдёт речь, Александр Финкеблод только что заступил на должность директора школы и решил сам провести несколько уроков, чтобы удостовериться в том, насколько у нас низкий уровень знаний. Он ведёт у нас урок истории, излагает некоторые незабываемые подробности перехода полководца Ганнибала через Альпы — и тут я вижу затылок Конни под каким-то совершенно новым углом зрения. Сверху — её каштановые волосы с рыжеватым оттенком, напоминающим, скажем, о первых отблесках лучей восходящего солнца на листьях каштанов, когда ты возвращаешься домой в четыре часа утра после сбора чаячьих яиц, если вы можете себе это представить. Ниже — лёгкий пушок, который постепенно становится всё светлее и, наконец, исчезает, а дальше — белая кожа, но это глубокая белизна — как жемчуг в больших устричных раковинах у Северного маяка, кажется, что можно заглянуть вглубь, под кожу. Когда я дошёл до этого места своего исследования, я стал представлять себе, как это место пахнет и какие ощущения могут возникнуть, если его потрогать, и к этому времени Ганнибал вместе с Альпами отошёл куда-то на второй план, и вдруг передо мной возник Александр Финкеблод, всем своим видом напоминая о том воинственном гневе, который, очевидно, представлял для членов команды Ганнибала большую проблему.

Он берёт меня за руку, и следует отдать ему должное — захват у него, как у трубного ключа.

— Ты выходишь за дверь, — говорит он, — и ждёшь там окончания урока. На перемене мы идём с тобой к Биргеру, и там мы втроём побеседуем об уровне твоих знаний.

Папаша Биргер — заместитель директора школы. Он приехал вместе с Александром с материка, и, по слухам, отказался от многообещающей карьеры в министерстве обороны, чтобы вместо этого наводить порядок в городской школе Финё. Встреча с ним никогда не доставляет удовольствия, но на сей раз, в присутствии Александра Финкеблода, она сулит настоящую катастрофу.

И тут со мной что-то происходит. Сам я считаю, что причина всего кроется в моих духовных упражнениях, потому что к этому моменту мы с Тильте уже давно обнаружили дверь, и перешли к тому, что в мистике называется глубинным процессом. Я чувствую, как поднимаюсь во весь свой рост — метр пятьдесят пять, смотрю Финкеблоду прямо в глаза, которые в этот момент похожи на жерла пушек фрегата «Ютландия» в гавани Эбельтофта, куда нашу школу каждый год в первое воскресенье сентября возят на экскурсию.

— Я в любой момент, — слышу я свой голос, — готов променять все знания на свете на возможность хотя бы мельком взглянуть на затылок Конни!

Сначала на неопределённое время наступает упоминавшаяся ранее гробовая тишина.

Потом Александр Финкеблод выносит меня из класса, подтверждая тем самым, что у него гораздо больше грубой мышечной массы, чем можно предположить — при его худощавой фигуре и холёном внешнем виде, — и на всём пути до кабинета Папаши Биргера утешением мне служит лишь толика гордости оттого, что они считают, что по одиночке им со мной не справиться.

Но вдруг Александр Финкеблод останавливается — потому что на пути у него возникает Тильте.

— Александр. — говорит она. — Я хотела бы переговорить с вами наедине.

Теперь-то вам уже, конечно, как и мне, ясно, что Тильте может остановить несущийся товарный поезд, и, естественно. Финкеблод останавливается, как будто его поразил смертоносный луч из фильма «Чужой», после чего — с остекленевшим и пустым взглядом — отпускает меня и идёт вслед за Тильте в комнату, где хранятся учебники.

Тильте закрывает за собой дверь, и за ней они обмениваются какими-то фразами, которые остались бы скрыты от потомков по соображениям тактичности и долга, если бы я не приложил ухо к замочной скважине и поэтому поневоле не подслушал бы их разговор.

— Александр, — говорит Тильте, — не знаю, известно ли вам, что у моего младшего брата немного повреждён головной мозг, у него вода в голове, это следствие родовой травмы.

Финкеблод отвечает, что ему об этом ничего не известно, и говорит он вяло, механическим голосом, которым начинают говорить многие мужчины, когда они оказываются с Тильте с глазу на глаз.

— Это первая причина, — продолжает Тильте, — по которой я предлагаю вам не вести его в кабинет вашего заместителя. Вторая, более важная, состоит в том, что если вы отведёте его туда, то тем самым поставите под сомнение свой талант учителя, который вообще-то, как всем в школе хорошо известно, действует на учеников завораживающе.

Финкеблод делает попытку ответного удара, бормоча что-то вроде того, что я вечно мешаю всем на уроках. Но Тильте отражает атаку ещё до средней линии.

— Питер проходит курс лечения, — сообщает она, — ему в голову имплантировали кран, чтобы мы каждое утро, перед уходом в школу, могли сливать воду.

Финкеблод замолкает, я едва успеваю отскочить от двери, когда они выходят, и он смотрит на меня взглядом, в котором сквозит какое-то подобие сострадания, из чего я заключаю, что у них возник чрезвычайно глубокий контакт, хотя он и не побывал в знаменитом гробу у Тильте в комнате. Мы возвращаемся в класс, где все смотрят на меня, как будто я зомби, который хотя и способен двигаться, но которого нельзя назвать по-настоящему живым существом.

Когда проходит какое-то время, я колоссальным усилием заставляю себя поднять голову и осмеливаюсь взглянуть на Конни. Над её затылком витает ореол задумчивости.

А на следующий день меня догнала Соня и передала вопрос Конни: хочу ли я с ней встречаться?

Всё это необходимо знать, чтобы понять происходящее в салоне «Белой дамы», теперь вам ясно, почему Александр Финкеблод говорил о воде в голове, и что Тильте меня героически спасла, но одновременно это может служить примером того, как работает карма: ведь то, что было маленькой ложью во спасение, оборачивается теперь для нас большой проблемой.

Из-за стойки, за которой мы прячемся, нам видно, что Ларс и Катинка держатся под столом за руки.

— Мы сопровождали детей по пути из Копенгагена, — говорит Катинка. — Мне кажется, они вовсе не похожи на преступников.

Вокруг неё возникает некоторое напряжение.

— Я наблюдал за ними два года. — говорит Александр Финкеблод. — И за их собакой. Она пыталась спариваться с Баронессой — моей афганской борзой. И не один раз. И не так, как это обычно бывает у собак. Это было похоже на изнасилование.

Хотя Катинка и Ларс сидят к нам спиной, мы чувствуем, как в их души закрадываются некоторые сомнения.

— Полностью согласен с вами. — говорит Торкиль Торласиус. — Как врач и психиатр. А вспомните, как мальчишка прикинулся вараном. И у меня есть подозрение, что они вполне могут оказаться здесь на судне. В качестве представителей какой-нибудь религиозной секты.

Мы с Тильте чувствуем, что Ларс и Катинка начинают ещё больше сомневаться, ясно, что теперь они уже не испытывают прежнего доверия к Александру и Торкилю Торласиусу.

Александр Финкеблод встаёт.

— Давайте выпьем шампанского, — говорит он. — Когда детей поместят в надлежащие учреждения, я сам лично усыплю их собаку.

Очевидно, он решил так пошутить, но я что-то не уверен, что Ларс с Катинкой поняли смысл его шутки — они задумчиво провожают взглядом Александра, который отправляется за шампанским.

Мы делаем знак Рикарду, он отступает назад в морозильник и захлопывает за собой дверь. Мы с Тильте прячемся за стопками салфеток и скатертей.

Минуту спустя Александр Финкеблод возвращается. В руках у него шампанское. Но лицо приобрело цвет замороженного овечьего сердца в вакуумной упаковке.

Он обходит стойку, подходит к столу, но не садится.

— В морозильнике тело, — говорит он.

Он говорит это довольно громко, голосом, который поэт назвал бы загробным. Буллимилла слышит его слова. И идёт к столику. Выражение её лица таково, что невольно думаешь, как повезло Александру, что под рукой у неё нет какого-нибудь топора для рубки мяса.

— Надеюсь, что так, — говорит она. — У нас в этом морозильнике больше трёх тонн лучшего экологически чистого мяса.

— Там человеческое мясо, — уточняет Александр.

Возникшее ранее напряжение становится всё более заметным. Мы с Тильте видим, что Катинка и Ларс пристально разглядывают Александра, размышляя о том, что, может быть, ему не следует разгуливать на свободе. А Буллимилла смотрит на него так, как будто обдумывает на будущее возможность пополнения морозильника человеческим мясом, и что для начала вполне сгодилось бы мясо Александра.

— Может быть, это женщина из кареты, — вдруг высказывает предположение Торкиль Торласиус. — Рядом со мной сидела пожилая женщина. Я бы сказал, что она была при смерти. С медицинской точки зрения.

— А потом, — говорит Катинка дружелюбно, — она, должно быть, встала, вышла из кареты и улеглась в морозильной камере, чтобы испустить дух?

— Села, — поправляет её Александр Финкеблод. — Она сидит в кресле.

Катинка медленно поднимается с места.

— Давайте сходим и посмотрим, — говорит она.

Она кивает в сторону Александра.

— Вы, я и шеф-повар.

Мы с Тильте мгновенно вскакиваем, открываем дверь морозильной камеры, делаем знак графу, стерегущему Вибе, заталкиваем инвалидное кресло под стол с салфетками, накрываем Вибе, кресло и графа скатертью и пригибаемся — и всё это ещё до того, как они успевают встать и сделать первый шаг.

Александр Финкеблод, Катинка и Буллимилла заходят в холодильное помещение. Дверь за ними закрывается. Минута тянется бесконечно долго. Дверь открывается, они выходят. Теперь Александр более всего напоминает нечто освежёванное и подвешенное на крюке в ожидании повара. Они возвращаются к столу, даже не бросив взгляд в нашу сторону.

— Какая-то ошибка, — говорит Катинка. — Возможно, у господина Финкеблода галлюцинации.

Чувствуется, что настроение уже не для шампанского, бутылки и бокалы одиноко и грустно стоят на столе. Вся компания расходится. За столом остаются лишь Катинка и Ларс.

В салоне тем временем собираются пассажиры. Но Ларс с Катинкой их не замечают, видно, что им как-то не по себе. Ларс открывает одну из бутылок и наливает себе и Катинке шампанского.

— Нам надо было послушать того местного полицейского, — говорит Ларс. — С собакой, ворсистой, как ковёр. Таких, как эти, нельзя выпускать на свободу. Да и ту, епископа, тоже. Ими должны заняться судебные психиатры.

— Он специалист по болезням мозга, — говорит Катинка. — Этот лысый, со взглядом убийцы.

Они тяжело вздыхают.

— Мы могли бы попросить о переводе в отдел по борьбе с мошенничеством, — говорит Ларс. — Сорок неразговорчивых коробок с документами на каждое дело, никаких сумасшедших. Люди, обманывающие других людей, обычно обаятельны. Но те, кто обманывает самих себя…

Они смотрят друг другу в глаза. Поднимают бокалы.

— Дети. — говорит Ларс. — Конечно, себе таких не пожелаешь. Если только у тебя нет ранчо в Австралии, где можно с утра выпускать их на полста гектаров, к аллигаторам, кенгуру и сумчатым львам. Но они не похожи на преступников. В каком-то смысле именно они свели нас. Всё ещё ничего нет по прослушке их телефонов?

Если вы, подобно нам с Тильте, углубитесь в изучение мистических учений в сети и в городской библиотеке Финё, то обнаружите, что многие из великих — позвольте мне привести в пример таких замечательных людей, как Иисус, Магомет и Будда — говорили, что на самом деле не надо переделывать себя, можно прекрасно достичь просветления даже с таким темпераментом, как, например, у Айнара Тампескельвера Факира.

Это та сторона мистики, которая лично мне очень симпатична. Потому что. хотя многие в футбольном клубе Финё и считают, что сын священника Питер сильно продвинулся на пути совершенствования своей личности, в нём всё-таки осталось кое-что из того, что можно назвать взрывной яростью, и именно она и вспыхивает во мне за стопками салфеток, когда я слышу, что разведывательное управление полиции прослушивает наши с Тильте телефоны.

Тут я замечаю сумку Катинки, плоскую, элегантную вещицу из блестящей чёрной кожи, которая стоит возле её ног. Большинство женщин, наверное, повесили бы сумку на спинку стула. Но Катинка работает в полиции, она держит сумочку под столом, где её никому не видно — разве что мне, находящемуся в укрытии на уровне пола — и где она носком туфельки может всё время её чувствовать и следить, чтобы её не украли.

При других обстоятельствах было бы очень трудно добраться до её сумочки. Но у меня очень выгодная позиция, мне ничего не стоит до неё дотянуться. А Катинка окутана вниманием Ларса, она отодвигает ногу от сумки, чтобы под столом коснуться ноги Ларса.

И вот я протягиваю руку, открываю сумку и засовываю руку в темноту. Мне попадаются ключи, что-то похожее на записную книжку или календарь, в специальном отделении лежит какая-то косметика, зеркальце, пилочка для ногтей. Я натыкаюсь на что-то холодное, с приятными неровностями, и чувствую, как волосы встают на голове дыбом — должно быть, это рукоятка револьвера. Порывшись ещё, я нахожу два мобильных телефона, щётку для волос и какой-то плоский кусочек пластмассы.

Нога Катинки возвращается к сумке. Я выбираю один из телефонов. Есть, конечно, в этом какое-то ветхозаветное отмщение: мобильный телефон за мобильный телефон. Но мы можем сделать только то, что можем, и, как говорят великие, не надо переделывать самих себя.

Тильте делает мне знак, ждать больше нельзя. Двое влюблённых полицейских могут полночи просидеть за двумя бутылками шампанского. А в салоне собирается всё больше народу. Так что мы обматываем Вибе тремя чёрными скатертями, собираем парочку килограммов канапе в полотенце, ждём, пока Буллимиллу позовут куда-то в другой конец салона, и тогда мы с Рикардом и Тильте катим замотанное скатертями кресло через весь зал.

Нас провожает заинтересованный взгляд Ларса и Катинки, и взгляд этот настолько пронзительный, что, наверное, мог бы разглядеть Вибе сквозь скатерти. Но, к нашему с Тильте удивлению, положение спасает Рикард.

— Я собираюсь петь, — объясняет он полицейским. — За ужином. Это моя передвижная сцена.

Мы благополучно пересекаем зал и оказываемся у двери в коридор, когда какой-то человек, шедший навстречу, отступает в сторону, чтобы дать пройти нашей маленькой процессии — оказывается, это Якоб Аквинас Бордурио Мадсен. Он не произносит ни слова. Но вы сможете представить себе, что происходит в его душе, если я скажу, что раздаётся звенящий звук, когда он роняет на пол чётки.

Последнее, что я слышу, когда мы выкатываем кресло в коридор, это слова Катинки.

— Ларс, — шепчет она. — Мы могли бы найти себе и другую работу. Например, в каком-нибудь садоводческом хозяйстве.

Я не успеваю услышать ответ, мы уже в коридоре.

♥

Один из вопросов, по которым мы с Тильте, к сожалению, никак не можем прийти к согласию с мировыми религиями, это вопрос о том, насколько справедливо устроен мир.

Представьте себе: мы во весь опор несёмся к каюте Рикарда, и в тот самый момент, когда мы уже поворачиваем за угол и оказываемся в нужном нам коридоре, дверь его каюты вдруг открывается, и мы видим ламу Свена-Хельге, Гитте Грисантемум и Синдбада Аль-Блаблаба.

Нисколько не сомневаюсь, что всякому человеку приятно видеть, как Гитте, Синдбад и Свен-Хельге рука об руку идут по жизни, словно закадычные друзья — похоже, хороший настрой и сердечные взаимоотношения, которые благодаря нам с Тильте возникли во время нашей совместной поездки, по-прежнему сопутствуют им, а значит, есть все основания надеяться, что и доброжелательное отношение к нам, укреплению которого мы также способствовали, никуда не делось. Не очень понятно, правда, будут ли они так же хорошо относиться к нам минуту спустя, когда наткнутся на нас, и окажется, что мы на самом деле расхитители гробниц и осквернители праха.

Граф Рикард от ужаса застывает на месте, а Тильте, похоже, ещё не успела прийти в себя после встречи с Якобом Бордурио, так что ясно, что вся ответственность лежит на мне, в этот момент как раз и возникают сомнения во вселенской справедливости — ведь мы уже было решили, что шторм позади, а тут вдруг опять поднимается ветер.

Один из секретов крайнего нападающего состоит вот в чём: приходится много играть на грани офсайда — выжидаешь, как кот, но при внезапной разрезающей передаче следует вырываться вперёд, ещё до того, как мяч успевает оторваться от травы. Именно так я сейчас и действую. Ещё до того, как Свен-Хельге, Гитте и Синдбад закрыли за собой дверь и успели заметить нас, я тяну Тильте и Рикарда с Вибе в кресле назад, за угол, открываю ближайшую дверь, затаскиваю всех их внутрь какой-то каюты и закрываю за нами дверь.

Когда рассказываешь о столь злополучных событиях, как эти, то очень важно, чтобы тебя не заподозрили в желании просто развлечь читателей, вот почему я пользуюсь любой возможностью рассказать о нашем с Тильте изучении первоисточников высшей мистики. А тут сама собой представляется такая возможность. Ведь в комнате, где мы оказываемся, кромешная тьма, и поначалу я даже не могу найти выключатель. Как тут не вспомнить о том, что большинство духовных тяжеловесов, живших после изобретения электричества, говорили, что если тебе действительно удалось вырваться из тюрьмы, то сравнить это можно с тем, как будто к тебе в дом вдруг провели свет. Прежде ты блуждал в потёмках, теперь в любой момент можешь щёлкнуть выключателем — и будет праздник.

Я никогда не скрывал, что так далеко мы с Тильте ещё не продвинулись. Но у нас есть ощущение, что мы находимся на верном пути, чему мы и получаем сейчас подтверждение: я нахожу выключатель и включаю свет, после чего всё, что нас окружает, начинает во всех отношениях выглядеть лучше.

Мы оказываемся в гинекологической клинике, которая, как я уже говорил, была устроена на судне для гарема прежнего владельца «Белой дамы». Перед нами две кушетки, такие, как обычно стоят в кабинете врача, стальные столы с мойками, белый кафель на стенах, операционная лампа под потолком, стеклянные шкафы со сверкающими инструментами, закреплёнными чёрными резинками на случай качки, а на вешалке висит белый халат.

Граф с Тильте всё ещё не пришли в себя, а в коридоре я слышу звук приближающихся шагов. Человек, чувствующий большую уверенность в высшей справедливости, возможно, остался бы на месте, наслаждаясь всей этой атмосферой, но ко мне это не относится. Я срываю с вешалки белый халат, к счастью, он такого покроя, что застёгивается на спине, оборачиваю им Вибе, засовываю её шляпу в мусорное ведро, а волосы заправляю под маленькую белую шапочку, которая также имеется на вешалке. На столе стоит коробка с масками, которые надевают хирурги, я вытаскиваю одну из них и закрываю Вибе рот, и в довершение вешаю ей на шею стетоскоп.

В итоге получается не так уж плохо. Конечно же, трудно представить, что кому-то захочется попросить такого врача удалить ему мошоночную грыжу. Но если особенно не вглядываться, то для представительских целей Вибе вполне сгодится.

Никто особенно к ней и не приглядывается, когда, предварительно постучав в дверь, в комнату входят Свен-Хельге, Гитте и Синдбад.

Хотя мы имеем дело с тремя умнейшими и глубокими личностями, нет ничего удивительного в том, что они ошарашены. Ясно, что никто из них прежде не встречался с графом Рикардом Три Льва, и уже один его смокинг из серебряной парчи и камербанд могут заставить всякого усомниться в собственном здравом рассудке. К тому же понятно, что в нынешнем одеянии они нас с Тильте не узнают, но всё-таки им кажется, что они нас раньше где-то видели.

Неудивительно, что в этой сложной ситуации они обращаются к самому авторитетному лицу в помещении.

— Доктор, — обращается Гитте к Вибе, — вы случайно не знаете, кто занимает первую каюту по этому коридору?

Тут граф Рикард пробуждается к жизни.

— Это моя каюта, — отвечает он.

Гитте, Свен-Хельге и Синдбад пристально смотрят на графа. У них накопилось много вопросов. Гитте задаёт тот, который напрашивается в первую очередь.

— Почему там стоит гроб?

Тильте отдохнула на скамейке запасных, теперь она снова на поле.

— По совету судового врача Рикард будет играть рагу для покойной. Чтобы поддержать её в посмертном состоянии.

Теперь Свен-Хельге, Синдбад и Гитте смотрят на Рикарда с живым интересом и симпатией. Потому что если что и роднит великие религии, так это убеждённость в том, что недавно умершему необходимо протянуть руку помощи.

— Доктор, — говорит Гитте. — Мы очень признательны вам за вашу заботу. И мне бы хотелось воспользоваться случаем и обсудить с вами вопрос о жизни после смерти.

Тильте выпрямляется. И открывает дверь в коридор.

— Врачу предстоит серьёзная операция, — говорит она.

Серьёзные операции снимают все вопросы. Синдбад и Свен-Хельге выходят. Но Гитте уходить не хочет.

— Это исключительная возможность, — настаивает она. — Продолжить диалог между религией и естествознанием. Вы открытый человек, доктор. Не лишённый скептицизма, но открытый. Я это чувствую.

Тильте провожает Гитте до дверей.

— Может быть, в другой раз, — говорит она. — Доктор никуда не денется. Позже она в любой момент будет готова обсудить с вами все самые животрепещущие вопросы.

♥

Мы с Тильте и Баскером валимся на стоящую в нашей каюте гаремную кровать в форме сердца. Нам ясно, что сегодня вечером у нас нет никаких сил оттаскивать Вибе к её гробу — пусть уж лучше Рикард в клинике исполнит ей несколько музыкальных тем. Пожелав доброй ночи Рикарду, мы съели все канапе до последнего. Мало сказать, что мы утомились — мы чувствуем смертельную усталость и готовы к последнему причастию.

Но в голове безостановочно вертятся мысли. В этом-то и беда. Научные изыскания, в том числе и наши с Тильте, свидетельствуют о том, что все великие мистики считали людей фабриками по производству мыслей, на которых никогда не останавливаются машины, и при таком беспрестанном шуме невозможно понять, можно ли будет в тишине услышать хотя бы первые слова ответа на действительно серьёзные вопросы, например, почему мы появились на свет и почему мы снова должны его покинуть и почему сейчас кто-то колотит в дверь?

Дверь открывается, на пороге стоит граф Рикард Три Льва со своей архилютней.

— Не хочу оставаться один, — объясняет он. — Кажется, она наблюдает за мной. Мне был дан знак, мой внутренний уровень рекомендовал мне отправиться спать к вам.

Баскер лежит между мной и Тильте. Мы бы никогда не стали пускать животных на кровать, но Баскер не совсем животное, он что-то вроде человека. Мы отпихиваем его в сторону, освобождая место для графа.

— Я вообще-то очень старался, — оправдывается Рикард. — Попурри из песен Миларепы, лучшие византийские песнопения с горы Афон, послания Раманы Махариши Аруначале. Но она никак не реагирует.

Тут Рикард замечает газетную вырезку с фотографией круглой витрины, где стоят Ашанти и два охранника.

— Вот тут я буду петь, — сообщает он. — В старой церкви замка. Акустика там замечательная.

Мы с Тильте не двигаемся с места. Мы замираем.

— Это одно из красивейших помещений замка, — говорит Рикард. — Оно станет прекрасным, просто исключительным фоном для проведения Великого Синода.

На мгновение мы теряем дар речи, первой в себя приходит Тильте.

— Рикард, — спрашивает она, — а что там внизу, под церковью?

— Казематы, — отвечает Рикард. — Старая канализация. Но теперь там сводчатые коридоры. И прекрасная атмосфера. Там похоронен ярл Блафвелла. Оказался как-то в Дании. В XVIII веке. Умер от алкогольного отравления. Великолепное помещение. Мы там травку сушили, когда я был маленьким. Играли в доктора с детьми кухонной прислуги. Хороший воздух, постоянная влажность, комфортная температура.

— Рикард, — говорит Тильте, — ты рассказывал маме об этих подвалах?

— Я показал их ей. Они ведь искали безопасное место, куда в случае попытки ограбления или пожара можно было бы спрятать сокровища. А я ей и говорю: «Там уже есть такое помещение. И уже есть люки в полу, закрытые плитами. Там, где прежде были лестницы». Я объяснил ей, как всё следует сделать. Ваша мама была в восторге от моей сообразительности. Вспоминаю, как моя собственная мама говорила мне в детстве: Рикард, нелегко тебе будет найти в мире место, соответствующее твоему «удивительному уму».

— Когда ты показывал всё это маме? — спрашиваю я.

— Мы ездили с нею туда. Три раза. Скажу вам, что путешествовать с вашей мамой — сплошное удовольствие. Привлекательная женщина. Но я предпочитаю вас. Правда, может, одно другому и не мешает. Очень даже пикантно. И мать, и дочь, и сыновья. Можно было бы завести целый гарем. Это самое правильное — при моей выдающейся сексуальности. Тут на судне всё прямо-таки располагает к этому.

— Рикард, — спрашивает Тильте. — А другой выход из этих казематов есть?

Рикард понижает голос. Подмигивает нам.

— Только никому ничего не говорите, мои пупсики. Считается, что другого выхода нет. Но, когда я был ребёнком, мы нашли туннель. Он ведёт прямо на восток. Подземный ход. На самом деле, это просто старая канализация. Закрытая кирпичной стенкой. С потайной дверью. Наверняка её сделали во времена шведских войн. Мы пользовались этим ходом, когда нас наказывали, запрещая выходить из дома. А нам надо было в кафе «Жемчужина» в яхтенной гавани Ведбека. Туннель этот заканчивается в скалах на берегу. Оказываешься прямо в шлюпочном сарае. У самого Эресунна. Мы там хранили маленькую резиновую лодку. Со здоровенным подвесным мотором. И выходные костюмы в непромокаемых мешках. А по туннелю спускались на скейтбордах. Надев налобные фонарики. У туннеля, конечно, небольшой уклон. Раньше была канализация.

Только никому ничего не рассказывайте. Именно этот туннель ведёт прямо к подземному сейфу. Да в общем-то и не страшно, если кто его найдёт. Он из закалённой стали и железобетона. Это такой большой ящик. Защищён от взлома. Несгораемый. И весит две тонны. Они поднимали его со двора замка краном.

— Рикард, — спрашиваю я. — Может быть, ты показывал этот туннель маме?

Рикард погружается в задумчивость.

— Очень может быть. Это романтическое место. Туннель. Плиты на полу. Потоки астральной энергии. Прекрасное место покурить травку. У меня, возможно, даже могла возникнуть мысль о мимолётном поцелуе. Не так часто оказываешься с глазу на глаз с вашей мамой. Никому об этом не говорите. К сожалению, она не согласилась на это. Но я не сдаюсь. Чтобы завоевать некоторых женщин, требуется время.

Рикард устраивается поудобнее.

— Меня ждёт бессонная ночь. — Говорит он. — В постели с тремя ягодками.

Эту реплику наверное следует считать комплиментом. Но вряд ли она была особенно искренней, потому что уже через минуту граф Рикард погружается в сон, обняв свою архилютню.

Мы лежим в темноте и не можем заснуть. Несмотря на страшную усталость, расслабиться невозможно.

— Петрус, — шепчет Тильте, — ты бы мог сказать, что папа и мама похожи на жуликов и воров?

— Нет, — отвечаю я.

— Ты бы мог сказать, что они одержимы страстью к деньгам?

Здесь мне требуется минутку подумать. Потому что всякий ребёнок хотел бы дать отрицательный ответ на этот вопрос. Конечно же, они были счастливы в те месяцы с норковой шубой и «мазерати», когда деньги лились рекой. Но если рассмотреть это их счастье под микроскопом, то окажется, что в общем-то всё дело было в том, что отец теперь мог, катая моих одноклассников, разгоняться до 260-и или может быть даже до 280-и на прямом участке возле аэродрома. А что касается мамы, то похоже, что она когда-то видела в кино, как взрослые дамы разгуливают по комнате перед камином, завернувшись в меха на голое тело, и теперь ей самой захотелось попробовать.

— «Мазерати», — говорю я, — и норковая шуба. На самом деле им больше всего хотелось, чтобы у других людей было какое-то религиозное переживание. Для них это важнее всего. Деньги — только средство. И не очень удачно выбранное.

— Значит, Петрус, если мама и папа не прирождённые преступники и на самом деле вовсе не такие алчные, разве мы можем поверить в то, что они решили пожертвовать своей работой, домом, детьми, своим каким-никаким именем и репутацией, чтобы добровольно обречь себя на жизнь, в которой их будет разыскивать Интерпол в пятидесяти странах — всего лишь ради нескольких аквариумов со сверкающими камешками, которые им, скорее всего, будет очень трудно продать?

Мы смотрим друг на друга. До настоящего момента мы были так озабочены стремлением понять, что же всё-таки происходит, что никак не могли представить себе всю картину. Но теперь у нас понемногу начинает возникать какая-то ясность.

— И тем не менее они спланировали ограбление, — говорит Тильте. — Но у них должен был быть какой-то другой план, не собирались же они просто сбежать с украденным.

Усталость исчезла, волосы на голове у меня встают дыбом.

— Закон о найденных вещах, — говорю я. — Там должно быть что-то о вознаграждении за находку.

Тут мы оба поднимаемся с постели.

— Если бы им удалось заставить всех поверить, что драгоценности украл кто-то другой. — говорит Тильте. — А потом вернуть их. Тогда можно получить вознаграждение.

— Им даже не нужно было бы вскрывать ящик, — говорю я. — Им достаточно было бы просто спрятать его.

— Но это две тонны, — возражает Тильте.

— Мама что-то бы придумала, — говорю я.

— Они бы получили десять процентов, — продолжает Тильте, — обычно выплачивают десять процентов. Одни только распятия оценены в миллиард. Десять процентов от миллиарда — это сто миллионов. С этим, наверное, вполне можно смириться.

Мы снова укладываемся. Говорят, что великие мистики, достигшие определённой ступени, больше уже по-настоящему не спят. Может быть, они и лежат с закрытыми глазами, но фиксируют всё происходящее вокруг.

Мне лично никогда не доводилось такое наблюдать, но если бы у меня появилась такая возможность, если бы, например, какой-нибудь великий мистик переехал на Финё, то я бы прежде всего постарался проверить, так ли это. Я бы, например, подкрался к нему или к ней ночью, во время сна, и потихоньку вытащил бы вставную челюсть из стакана с водой на ночном столике, а на следующее утро посмотрел, смог бы этот святой указать на меня как на виновника преступления.

Пока мне такая возможность не представилась, я считаю всё это просто интересной версией и признаком того, что мы с Тильте ещё не достигли полного просветления, потому что если уж мы спим, то спим крепко, так что человек, стоящий за дверью каюты и колотящий в неё, очевидно простоял там немалое время, прежде чем мы услышали его и открыли дверь.

За дверью стоит Леонора Гэнефрюд. В ночной рубашке, с ноутбуком, вытаращив глаза.

— Часть файла стёрта, — сообщает она.

Сначала я не понимаю, о чём она говорит. И к тому же нам с Тильте, если нас разбудили после полуночи, требуется несколько минут, чтобы активировать все свои интеллектуальные ресурсы.

Леонора ставит перед нами компьютер, открывает один из файлов. Из туманной дымки монитора проступает то, что, как мы теперь знаем, является старой церковью замка Фильтхой. на экране семь часов утра, не видно ни души, это очень правильно — все умные люди в семь часов утра спят. Мы с Тильте тоже не прочь поспать. Мы видим, как светает, на мониторе наступает день, рабочие приходят и уходят, потом наступает вечер и ночь, в маленьком окошке внизу экрана бешено несётся время. Потом Леонора снижает скорость, теперь секунды отсчитываются очень медленно, на мониторе 2:50 ночи, потом 2:58, 2:59, и вдруг сразу — 4 часа утра.

— Не хватает одного часа, — говорит Леонора.

— Отключение электричества? — предполагает Тильте.

— Не бывает так, чтобы оно отключалось ровно по часам, — говорю я. — И к тому же у сигнализации всегда есть аварийное электропитание.

Мы переглядываемся.

— Стёрт один час, — говорит Леонора. — Ваши родители стёрли один час.

— Леонора, — говорит Тильте, — разве ты не говорила когда-то, что в принципе можно восстановить всё, что когда-либо было стёрто в компьютере.

— В принципе, да, — отвечает Леонора. — Но не в половине первого ночи. К тому же я чувствую какое-то беспокойство. Ведь надо знать ваших родителей. Они милые люди. Но вместе с тем никогда не знаешь, что от них ожидать. Только не обижайтесь. Мне как-то неспокойно, что же такое они замыслили? Не очень-то весело лежать в одиночестве, ворочаясь с боку на бок и размышляя о последствиях. Я подумала, а не поспать ли у вас.

Кровать теперь переполнена, я складываю руки, сегодня ночью я с верой и надеждой буду молиться о том, чтобы больше никто в поисках утешения не постучался в нашу дверь.

 

[13]Комедия датского драматурга Л. Хольберга (1684–1754).

[14]Соус из сливочного масла с белым вином (франц.), довольно вкусный.

[15]Сису — идеал финского национального характера, включает в себя выдержку, упорство, выносливость, стойкость, настойчивость, мужество, смелость и решительность.

[16]Защита для ног из пенопласта (англ., дат.).

[17]Катер, длиной 18 футов (дат., англ.).

[18]Поток наличности (англ.).

Оглавление

Обращение к пользователям