Вальс Финё

♥

Мы так никогда и не вернулись на Финё.

Конечно же, чисто физически мы снова на острове, мы здесь живём, мы тут зарегистрированы, едим и спим в нашей усадьбе. Но мы не вернулись домой.

Почему так бывает, я вам уже объяснял. Когда ты изменяешься внутренне, окружающее тоже изменяется. И наоборот.

Когда мы возвратились обратно, мы уже не были прежними. И тот остров, на который мы возвратились, уже не был тем Финё, который мы так хорошо знали.

Начну с самых заметных изменений — которые видны невооружённым глазом.

Александр Финкеблод уехал с острова, он теперь занимает какую-то высокую должность за границей, а Айнар Тампескельвер Факир снова возглавил городскую школу, пока что у него, правда, испытательный срок.

Вся школа отправилась провожать Александра к парому — вовсе не для того, чтобы использовать последнюю возможность нанести ему смертельный удар или облегчить ему страдания, а для того, чтобы с ним по-доброму попрощаться. Александр ведь тоже изменился. После всех событий, о которых я вам рассказал, он уже не мог остаться прежним. В последние три месяца, пока он ещё работал в школе, он стал говорить с учениками как с самыми обычными людьми, а посреди урока мог вдруг погрузиться в свои мысли, подойти к окну и подолгу стоять, глядя на Море Возможностей, будто высматривая что-то, когда-то мелькнувшее перед ним и теперь исчезнувшее, то, что он не смог позабыть.

С ним уезжала и Вера, она стояла рядом с ним на трапе, когда он заметил нас с Тильте и подошёл, чтобы пожать руку. Казалось, что он хочет что-то сказать, но у него ничего не получилось. Вера позвала его. он повернулся. мы помахали ему рукой — и он уехал.

Тильте больше не живёт с нами. В августе она переехала в Грено и начала учиться в гимназии-интернате, где теперь учится и Якоб Аквинас, и поначалу они устроились в общежитии.

Но задержались они там ненадолго. Вскоре они переехали в большую квартиру с видом на море.

Хорошо информированные источники сообщают, что квартира эта оплачивается из средств, заработанных в результате сотрудничества с Афиной Палладой.

Афина приезжала прошлым летом на Финё. Хотя мы на острове в отношении транспортных средств привыкли ни в чём себе не отказывать — у нас есть телеги, гольфмобили, «мерседесы», «мазерати» и бронетранспортёр Бермуды — всё равно жители острова не оставили без внимания подъехавший к нашему дому красный «ягуар», из которого вышла Афина Паллада, на высоких каблуках и в рыжем парике, но, к счастью, без шлема.

Когда они удалились в комнату Тильте, я сначала решил, что мне надо пойти с ними — мы с Тильте всегда и во всём были вместе. Но на этот раз она покачала головой. Хотя я видел, что и Афине это показалось странным — всё-таки это я нашёл её.

— Что касается Питера. — сказала Тильте так, как будто речь идёт о ком-то отсутствующем, — то никто не сомневается, что он на многое способен. Но нельзя не учитывать, что ему едва исполнилось пятнадцать — в мае.

Потом они уединились.

Когда они вышли на улицу, Афина была похожа на человека, который увидел свет и одновременно получил смертельные раны. Прощаясь, она говорила что-то бессвязное, потом села в «ягуар» и уехала.

Я смотрел из кухонного окна, как она отъезжает. Тильте подошла ко мне сзади. Она обняла меня, но Питера Финё так легко не купишь, во всяком случае, фальшивые объятия тут не помогут. Я оставался гордым и неприступным.

— Насчёт сердца и укладывания его в шкатулку, — сказала Тильте. — это не работает. Даже если там фотографии детей. Я объяснила ей это.

В голосе Тильте звучало то, что христианские мистики назвали бы раскаянием, духовной трансформацией и попыткой умилостивить меня. Так что я снисхожу до ответа, ведь нельзя отталкивать от себя кающегося грешника.

— Ты хочешь помочь ей переквалифицироваться? — спросил я. — Чтобы она стала каким-нибудь консультантом?

Тильте молчит. Да мне и не надо ответа. Я попал в точку.

— Мы уже это однажды проделали, — заметил я. — С Леонорой.

— Это будет на другом уровне, — говорит Тильте.

— Хочешь, чтобы она приглашала клиентов вместе с их партнёрами? В «Абакош»? Где они с Андриком будут их консультировать?

Тильте наклонилась ко мне.

— Я предложила ей две гениальных идеи, — сказана она. — Два постулата любви. Первое: когда идёшь в бордель, всегда бери с собой своего мужа. И второе: оставь сердце там, где ему положено быть природой.

Вообще-то после своего переезда Тильте приезжала на Финё всего два раза, и в первый раз она приехала, когда Калле Клоак получил свой дворянский титул. Тильте пришло письмо с гербом от Королевского двора и ещё одно — от Датского дворянского общества. Мы вместе отправились на велосипедах в поместье Финёхольм, Посидели на кухне вместе с Калле и Буллимиллой и вернули им занавески, которые предварительно выстирали, выгладили и аккуратно сложили, — когда занимаешься радикальным изменением внутреннего мира, важно поддерживать внешний мир в том состоянии, в котором ты его получил. Потом Тильте положила письмо из королевской канцелярии на стол — гербом вверх.

— Мы с Питером. — сказала она, — попечители футбольного клуба Финё. Я так, к слову, хочу сказать, что клубу необходим новый спортивный зал, старый в плохом состоянии, да и места там всем не хватает.

Калле Клоак облизывает губы. Вынужден признать, что не знаю, куда девать глаза, поэтому скромно смотрю в пол.

Калле спрашивает хриплым голосом, сколько будет стоить новый зал. и Тильте отвечает, что не меньше шести миллионов. Тут Буллимилла спрашивает, входит ли в эту сумму кафетерий, и Тильте отвечает, что нет, она рассматривала самый простой вариант.

— Калле, — говорит Буллимилла, — без кафетерия нельзя, молодые люди растут, а кухня — это сердце любого дома, так что надо строить здание побольше.

— Если у нас будет семь миллионов, — говорит Тильте, — мы обеспечим себе и последующим поколениям будущее.

Затем она кладёт перед Калле какой-то документ. Я напрягаю всю силу воли и бросаю взгляд на бумагу — это дарственная от Калле Клоака футбольному клубу Финё. она заранее её приготовила, указав сумму семь миллионов.

Калле поставил на документе подпись с таким выражением лица, будто, отдавая кому-то деньги, он входит в полное противоречие со своими внутренними убеждениями. Тут Тильте открыла письмо королевы и письмо Датского дворянского общества, в них сообщалось, что после изучения церковных записей, присланных из прихода Финё, общество пришло к выводу, что Калле происходит из рода Алевельд-Лаурвигов Финё и имеет право носить это имя. в связи с чем примите наши поздравления — печати и подписи.

Тут Калле теряет сознание. Никогда прежде я не видел, как взрослый человек теряет сознание. Он выпучил глаза и сполз на пол.

Мы с Тильте ничего не предпринимаем, в основном потому, что считаем это бессмысленным. Калле Клоак похож на бочку, и, как я уже говорил, в прошлом он строительный рабочий, и чтобы сдвинуть его с места, нужна как минимум лебёдка. Но Буллимилла подхватила его на руки, словно ребёнка. Потом на мгновение застыла на месте, глядя на нас с Тильте.

— Когда будет открываться новый зал, — сказала она, — я приду и приготовлю праздничный ужин.

Это был первый приезд Тильте.

Я говорю «приезд». До Великого Синода и второго исчезновения родителей я бы сказал, что Тильте вернулась домой. Но теперь я не говорю «домой» о Финё. Я называю это приездом, это не оговорка.

Это некоторым образом связано с нежданным гостем в нашей усадьбе.

Сейчас я подробно расскажу обо всём, это важно: отъезд Тильте стал для меня большим потрясением, чем я предполагал.

Не знаю, существуют ли больницы вроде «Большой горы», где тебя могут излечить от привычки быть всё время с сестрой. Но именно в этом я и нуждался. Когда мы с Тильте возвратились на Финё, то потребовали, чтобы для каждого из нас в саду поставили что-то вроде строительного вагончика, где мы будем жить. Нам тут же их купили. Вот в чём разница между тем, что было до Копенгагена и после: теперь нам всегда удавалось тихо и спокойно объяснить маме с папой, как всё должно быть — и никто не возражал.

Конечно же, мы это сделали, чтобы нас не затоптали слоны. Потому что к этому моменту мы уже всё про них поняли. Мамины и папины слоны происходят не из Индии, они не могут научиться сидеть у тебя на коленях, решать кроссворды, стоять на передних ногах и вилять хвостом. У мамы с папой — слоны африканские, они ни с того ни с сего могут отправиться куда глаза глядят, и с ними вполне можно быть в дружеских отношениях, но на них никогда нельзя будет полностью положиться. Поэтому мы решили жить в вагончиках, чтобы быть подальше от слонов, на случай, если им вновь придёт в голову отправиться в путь.

Наверное, я представлял себе, что так дальше и будет — мы с Тильте будем жить в своих вагончиках, но поблизости друг от друга. Хотя я уже давно понимал, что раньше или позже она уедет. Но когда это случилось, для меня это оказалось страшнее, чем я предполагал.

Тут я в полной мере прочувствовал одиночество.

Мне очень жаль, что под конец я вынужден говорить о грустном. Но это важно.

Конечно же, я был знаком с одиночеством, наверное, всегда был знаком, мне кажется, что оно сопровождает меня всю жизнь.

Не знаю, как чувствуете одиночество вы, может быть, каждый ощущает его по-своему. Мама когда-то рассказывала мне, что для неё одиночество всегда сопровождается темой «Солитудевай», хотя это их с отцом мелодия и связана она с любовью. Для меня одиночество — это какой-то человек. У него нет лица, но, когда он появляется, мне кажется, он садится рядом со мной, или позади меня, и случиться это может в любой момент, вокруг меня могут быть люди, я даже могу быть с Конни.

С Конни мы снова встречаемся. Иногда я езжу к ней в Копенгаген, где её друзья смотрят на меня, как на неразрешимую загадку, они не могут понять, что Конни во мне нашла. Иногда она приезжает на Финё. Встречаясь с ней, я, как правило, чувствую себя очень счастливым.

Не знаю, есть ли у вас друг или подруга. Если нет, то хочу вам кое-что сказать. У вас обязательно кто-то появится. Весь мой пятнадцатилетний жизненный опыт говорит, что мир устроен так, что все находят любовь. Если они активно не сопротивляются этому. Так что если у вас нет друга или подруги и вы хотите, чтобы у вас кто-то появился, попытайтесь понять, где именно внутри себя вы этому активно противитесь. Эти выводы основаны на серьёзных исследованиях, предпринятых нами с Тильте.

Но даже когда я был с Конни, одиночество иногда вдруг вставало у меня за спиной. Оно ощущалось даже сильнее, чем когда-либо прежде, и я не мог понять почему. До того вечера у нас дома на кухне.

Это было в октябре, на осенних каникулах, и у нас гостила прабабушка. Тильте тоже была с нами, вместе с Якобом Бордурио. Ханс и Ашанти приехали из Копенгагена, они теперь живут вместе, в маленькой квартирке, купаются в лучах счастья, как писал поэт, даже у соседей к ним нет никаких претензий, хотя Ашанти стучит в барабаны и танцует транс-танцы, а иногда и приносит в жертву чёрного петуха на балконе.

Конни сидела рядом со мной, папа только что выкатил на тележке зажаренную целиком рыбу-тюрбо, и тут Ашанти сказала: «Я беременна, мы с Хансом ждём ребёнка».

В кухне повисла гробовая тишина, о которой я уже так много распространялся, и у всех оказалось достаточно времени, чтобы заглянуть внутрь себя, если хватило присутствия духа. Тишину нарушили лишь слова Ашанти, она сказала, что чувствует, это девочка, и она уже придумала ей имя, девочку назовут в честь нашей матери, Клара, второе имя у неё будет хорошее ветхозаветное — Навуходоносор, это считается hot stuff[34] на Гаити, и ещё у неё будет два семейных имени — Дуплезир и Финё, и ещё Ашанти сегодня почувствовала первый толчок ребёнка, это было на борту маленькой «сессны» по пути на остров, и она очень хочет отказаться от старинного гаитянского обычая называть детей слишком длинными именами, поэтому их маленькое сокровище будет носить короткое и звучное имя Клара Навуходоносор Флювия Пропелла Дуплезир Финё.

Нам на Финё, как вы знаете, к сложным именам не привыкать, и тем не менее после этого объявления наступила долгая пауза, слышно было лишь дыхание Баскера, увлёкшегося гипервентиляцией. Но потом Тильте отвела Ашанти в уголок и сказала, что это красивое имя, но, пожалуй, слишком роскошное, ребёнок может стать объектом внимания тёмных сил и чёрной магии, которые, несмотря на христианство, тайно существуют на Финё и которые могут почувствовать ревность к маленьким детям со слишком красивыми именами, так что, может быть, назвать её просто Клара Дуплезир Финё — на этом и остановились.

Я уже несколько раз обращал ваше внимание на то, что драматические события не приходят поодиночке, вот и в тот вечер, когда Тильте и Ашанти снова присоединились к нам, прабабушка откашлялась и сообщила, что хочет кое-что сказать, она, дескать, приняла решение и теперь знает, как именно хочет умереть.

Тут нам стало не по себе. Потому что в последнее время всякий раз, когда прабабушка бывала у нас в гостях, она просила меня помешивать суп из пахты, а сама осуществляла руководство из своего кресла, так что когда мы это услышали, то стали бояться самого страшного.

— Я решила, что умру с оглушительным хохотом, — сказала прабабушка, — идущим от самого сердца. Мне всегда казалось, что это лучший способ уйти из этого мира. И зачем я вам сейчас всё это рассказываю? А потому, что, думаю, никто из вас при этом присутствовать не будет. А почему вы не будете присутствовать при этом? Потому что я рассчитываю пережить вас всех, включая и маленькую Флювию Пропеллу. А почему я рассчитываю на это? Потому что я завела себе молодого и энергичного любовника. Хочу воспользоваться возможностью и представить его семейству.

Тут дверь открывается, на пороге стоит граф Рикард Три Льва со своей архилютней. Он входит в кухню и садится прабабушке на колени.

Такого мы предположить не могли, никто из нас — даже Тильте. И честно говоря, проходит не меньше минуты, пока нам снова удаётся обрести самообладание и природную вежливость и заставить себя задуматься над теми вопросами, которые неизбежно возникают в такой ситуации, в первую очередь, конечно же, над вопросом, получит ли прабабушка титул.

Пока все мы пребываем в некоторой неопределённости, я смотрю на Тильте, и вижу, что смириться с этим ей нелегко, ведь место на коленях прабабушки испокон веку принадлежало ей.

Многие, включая и меня, сказали бы, что мы достигли количественного предела новостей, которые семья может вынести за один вечер. Но как только мы более или менее пришли в себя, отец говорит:

— Я решил отказаться от должности священника. Мама — от места органиста. Мы собираемся совершить паломничество. Начнётся оно в Вене. У Кнайзе и ещё некоторых знаменитых кондитеров. Когда мы вернёмся домой, ваша мама откроет небольшую фабрику. Я буду писать кулинарную книгу. О духовном приготовлении пищи.

Тут Тильте и отец смотрят друг другу в глаза. Никого из нас не может ввести в заблуждение лёгкий, шутливый тон отца. Всё это абсолютно серьёзно.

— Обещаю вам, — продолжает отец, — что в этой книге не будет ни слова о том, что Святой Дух присутствует в утиных бёдрышках.

Все мы делаем выдох. Я не случайно говорю «делаем выдох», а не «облегчённо вздыхаем». Потому что если принять во внимание африканских слонов и всё прочее, то вы понимаете, что с такими родителями, как наши, никогда нет стопроцентной гарантии.

И тут отец говорит:

— Как начёт пива?

Он неторопливо ставит перед каждым из нас поллитровую бутылку «Особого с пивоварни Финё».

Не знаю, как принято у вас дома. Может быть, вам в младенчестве наливали в бутылочку с соской ликёр из чёрной смородины, а по случаю конфирмации угощали шестидесятиградусным самогоном. Но у нас ни папа, ни мама никогда не предлагали нам с Тильте и Баскером алкоголь. И понятно почему. Потому что всякий раз, когда взрослые вытаскивают пробку или откупоривают бутылку пива, они слышат внутри себя рёв бездны, и успокаивают себя тем, что звук этот производят дети. Так что отцовское предложение имеет глубокое значение. Мы наливаем пиво, смотрим друг на друга, поднимаем бокалы и пьём, и все мы понимаем, что участвуем в тайной вечере и священном таинстве, повторявшемся много раз, как обряд причастия в церкви Финне.

И тут я чувствую, что присутствует ещё один гость, какой-то человек сел позади меня. Он кажется совершенно реальным, и я оборачиваюсь, но там никого нет, и тут я понимаю, что это одиночество. Я сижу в окружении добрых друзей, у ног лежит Баскер. рядом Конни, и всё равно — я чувствую страшное одиночество.

Я не могу оставаться на кухне. Тихо встаю и выхожу. Очень медленно иду туда, где кончается город и начинается лес. Ночь черна, а небо бело от звёзд. Это более уже не то небо, о котором я писал в туристической брошюре, оно тоже изменилось. Появилось больше звёзд. Кажется, их так много, что только они и существуют. Как будто ночное небо перенесло вес с одной ноги на другую — и вот вместо тьмы сияют звёзды.

И тут я обнимаю одиночество, я впервые чувствую, что это девушка. И впервые в жизни перестаю утешать себя и отгонять от себя девушку-одиночество.

Я осознаю, что происходящего в настоящий момент я всегда больше всего и боялся. Я теряю всё и всех. Похожее чувство было у меня в квартире Конни на Тольбогаде, только сейчас это сильнее и совершенно реально. Ханса нет, Тильте нет и прабабушки нет. Скоро в нашем доме никого не останется. Мамы и папы тоже не будет.

Тут вы, наверное, скажете, что ведь будет Конни. Но мысль об этом сейчас не спасает. Потому что я чувствую: против того одиночества, которое сейчас пришло, даже любимая не может помочь.

Впервые в жизни я понимаю, что одиночество — это заключение в той комнате, которая и есть ты сам. Что ты сам — тюремная камера, и камера эта всегда будет отличаться от других, и поэтому в каком-то смысле всегда останется одиночной и никуда не денется из здания, потому что она часть его.

Не могу объяснить это лучше. Но это кажется непреодолимым.

Я иду рука об руку с этой непреодолимостью. Прижимаю её к себе, не стараюсь утешить себя, честное слово, так и есть. Я чувствую, как я люблю всех тех. кто остался позади меня в ночи: папу и маму, Тильте и Ханса, и Баскера, и Конни, и прабабушку, и Якоба, и Ашанти, и Рикарда, и Навуходоносор Флювию Пропеллу — все эти человеческие комнаты.

И тут случается вот что.

Чем-то это очень похоже на футбол. Когда к тебе приближается защита, то тебя легко загипнотизировать. Ты смотришь на противников, на препятствия. Не видишь проходов между ними, возможности прорваться вперёд.

Вот что я делаю. Вернее, это получается как-то само собой. Я переключаю внимание. С темноты ночи на свет звёзд. Я обманываю своё собственное сознание. Моё внимание направлено в одну сторону, на одиночество. Но теперь я обращаюсь в другую. От одиночества к тому, что вокруг него. От чувства замкнутости в самом себе, в тех печалях и радостях, которые есть часть Питера Финё и которые есть в жизни каждого человека, словно маленькие островки, парящие в безбрежном пространстве, теперь моё внимание направлено не на островки, а на вселенную, их окружающую.

И ничего больше. Это может сделать каждый. Я ничего не меняю. Не пытаюсь отогнать одиночество. Я просто отпускаю его.

Оно начинает удаляться. Нет, это она начинает удаляться, и вот её уже нет.

Остаётся лишь то, что в каком-то смысле я сам. Но можно сказать, что это просто очень глубокое счастье.

Я слышу шаги за спиной, это Конни. Она подходит ко мне вплотную.

— Все мы комнаты, — говорю я, — пока ты комната, ты заперт. Но существует путь, ведущий наружу, и дверь тут ни при чём, открытой двери не существует, надо просто увидеть просвет.

Она берёт мою голову в руки.

— Везёт же некоторым, у них умные и глубокие возлюбленные, — говорит она. — А всем нам. остальным, приходится довольствоваться тем, что есть.

Потом она целует меня. Оборачивается и идёт назад к дому.

Должен признать, я немного ошарашен. Всем вместе. Поэтому не двигаюсь с места. Бывают такие минуты, когда мужчине необходимо побыть одному.

Начался дождь, мелкий, моросящий дождь. Кажется, будто дождь послан нам в знак благодарности. Такого, конечно, не услышишь в прогнозе погоды. Во мне поднимается радость. Такая сильная, что её невозможно сдерживать. И неважно, что моя семья распадается. Неважно, что любимая девушка, когда я поделился с ней своей мудростью, просто поцеловала меня и обронила какое-то женское замечание, из тех, от которых мужчины могут лежать без сна и ворочаться в кровати до рассвета.

Я поднимаю руки к звёздному небу. И начинаю танцевать.

Это медленный танец. Не по тем правилам, которые преподают в танцевальной школе Ифигении Брунс, танец этот пришёл ко мне извне и требует полной концентрации. Наверное, поэтому я не сразу замечаю Кая Молестера.

Он стоит перед въездом в нашу усадьбу. Я замираю. Мы смотрим друг другу в глаза.

— Я танцую вальс Финё. — объясняю я. — танец, которым я выражаю огромную благодарность за то, что живу.

Можно многое, очень многое сказать о Кае Молестере Ландере. и многие так и делают, не исключая и меня. Но он хорошо известен своей способностью держать себя в руках в стрессовых ситуациях. Как сейчас. На его лице ничего не написано.

— Этот танец, — говорит он, — он одиночный или можно присоединиться?

Милосердие — это одно из тех слов, с которыми надо обращаться осторожно и использовать его лишь в тех случаях, когда ничто другое уже не годится. И тем не менее я считаю, что только это слово полностью соответствует такому устройству мира, где даже типы вроде Кая Молестера могут надеяться на то, что на каком-то жизненном перекрёстке их движение по наклонной плоскости будет прервано. И в конце приоткрывшегося на мгновение нового пути возникнут очертания хрупких, рискованных, но при этом и удивительных возможностей.

— Пожалуйста, — отвечаю я.

Он поднимает руки. Дождь усиливается. Очень медленно, под сияющим ночным небом Питер Финё и Кай Молестер Ландер танцуют вальс Финё.

Моя сердечная благодарность Лисбет Клаусен.

Я также признателен сотрудникам издательства «Росинант», и отдельно моему редактору Якобу Маллингу Ламберту за его чуткие и упрямые карандаш и скальпель.

— П. Хёг

УДК 82/89

ББК 84.4 Д

X 35

Peter HГёeg Elefant passernes bГёrn 2010

STATENS, KUNSTRAD

DANISH ARTS COUNCIL

Bogen har modtaget stГёtte

fra Statens Kunstrads Litteraturudvalg,

Danmark

Книга издана при поддержке

Литературного комитета

Государственного совета по искусству Дании

Published by agreement

with the Gyldendal Group Agency

Перевод с датского Елены Красновой

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Peter HГёeg & Rosinante/Rosinante & Со, Copenhagen 2010.

© Издательство «Симпозиум», 2012

© Е. Краснова, перевод, 2012

© А. Бондаренко, оформление, 2012

Хёг, Питер. Дети смотрителей слонов: Роман

Перевод с дат. Е. Красновой.

— СПб.: «Симпозиум», 2012. — 416 с.

ISBN 978-5-98091-464-4

Питер Хёг ДЕТИ СМОТРИТЕЛЕЙ СЛОНОВ Роман

Перевод с датского Елены Красновой

Редактор Александр Кононов

Художник Андрей Бондаренко

Тех. редактор Екатерина Каплунова

Вёрстка Светланы Широкой

Корректор Александр Райхчин

Издательство Симпозиум

191186 Санкт-Петербург, ул. Думская, 3

тел./факс: +7(812)3121440: факс +7(812)5808217

http: //www.symposium.su

Подписано в печать 12.12.2012. Формат 84х 108 1/32.

Уcл. печ. л. 21,84. Тираж 6000 экз. Заказ № 66.

Отпечатано в соответствии с предоставленным оригинал-макетом

в ОАО «ИПП «Уральский рабочий»

620990, Екатеринбург, ул. Тургенева. 13

http://www.uralprint.ru

 

[34]Классно (англ.).

Оглавление
Обращение к пользователям