Глава III. ПРАВОСЛАВИЕ И ИСТОРИЧЕСКИЕ СУДЬБЫ РОССИИ

В конце X в. молодая Киевская Русь переживала эпоху кризиса язычества. Ко времени становления государственности Руси основные цивилизации Ойкумены развивались в рамках монотеистических религий. Приобщение к цивилизации, которого требовало становление государственности, с необходимостью двигало Русь к принятию одной из мировых религий. В 988 г., после долгих раздумий и безуспешной попытки реформы местного язычества, киевский князь Владимир Святославич принял крещение по православному обряду, введя тем самым православие как господствующую религию государства.

Почему было избрано именно православие? В толковании этого вопроса существует две устойчивые традиции. Если дореволюционная российская историография исходила из предпосылки об изначальной предуготованности русских славян к православной проповеди, то советская историография трактовала данный выбор как исключительно прагматический, учитывающий отношения с сильнейшим из соседних государств — Византийской империей. На наш взгляд, каждая из этих версий по-своему достоверна.

Выбор, безусловно, диктовался тем, что сегодня назвали бы геополитическим фактором — суммой политических, экономических и культурных связей, заданной географическими реалиями. При том, что Русь формировалась в нейтральном пространстве, она с двух сторон, с Балтики и с Черного моря, охватывалась христианским миром. Все западные границы нового государства были границами с христианскими странами, и лишь треть или четверть ее пограничной территории выводила Русь к контактам с исламским миром и со скорее экзотическим для этого региона Хазарским иудаизмом. Экономическая и геополитическая логика диктовали Владимиру выбор христианства. Таким образом, реальная дилемма сводилась к выбору между римским папой и константинопольским патриархом, между Германской империей и Византией.

Логику выбора, совершенного князем, иллюстрирует карта конфессиональной принадлежности славян. Обратившись к ней, мы обнаруживаем, что все южные славяне, т. е. народы, тяготеющие к бассейну восточного Средиземноморья, за исключением непосредственных соседей Италии — хорватов, приняли православие. Православие утверждается даже в романоязычной Румынии. В то время как западные славяне — народы, тяготевшие к бассейну Балтики: поляки, примыкавшие к ним чехи и словаки, лужичане избирают католицизм.

Принимая цивилизацию, молодые народы интегрировались в культурные круги, которые сложились в двух основных морских бассейнах Европы. Последующая тысячелетняя история, Реформация, османское завоевание южных славян усложняет эту картину. Тем не менее, граница между православием с одной стороны и католицизмом и протестантизмом — с другой демонстрирует на протяжении истории некоторое динамическое равновесие между регионами западно-европейской и восточно-европейской цивилизаций, сложившимися на рубеже I и II тысячелетий.

Литовцы — непосредственные соседи русских славян, веками жившие бок о бок с ними, принимают христианство на 300 лет позже Руси и, поэтому, на этапе становления государства переживают значительное влияние православия. Тем не менее в момент выбора исторического пути Литва избирает католицизм именно в силу того, что геополитически этот народ был центрирован на бассейне Балтики. Совершенно иными были доминанты киевского князя. За сто лет до принятия христианства легендарный Олег, правивший вслед за основателем династии полусказочным Рюриком, переносит княжеский центр из Новгорода в Киев. Ближайшая цель князя Олега — контроль за водным путем «из варяг в греки». Однако исторические последствия такого шага выходят далеко за пределы этого предприятия, поскольку перемещение центра государства в Киев смещает интересы Руси из бассейна Балтики в бассейн Черного моря, т. е. в сферу Византийского влияния.

Став цивилизационной доминантой, православие впоследствии определило собой этническую, географическую стрелу развития русской истории. Ориентация на православную Византию, черноморский бассейн — область движения кочевых племен — выводила Русь к активному соприкосновению со степью, а сопротивление кочевникам задавало географическую доминанту русской истории — устремление в Азию. Этнос и его культура формировались в постоянной ассимиляции финно-угорских и степных туранских элементов.

Вместе с тем сегодня в достаточной мере осознана роль конфессии как фундаментального фактора, определяющего тип цивилизации. Начиная с осевого времени, т. е. с эпохи становления мировых религий (в VIII–V вв. до н. э.), конфессиональная идея становится формообразующей силой, задающей природу культуры. Конфессия выступает формой цивилизационного синтеза. В ходе такого синтеза народы, племена, общества, объединенные некоторым сущностным единством, интегрируют глубинные черты культуры, общие для всех основы миросозерцания, сжимая их в особое конфессиональное ядро. В догматических концепциях, в ритуальной практике, в системе религиозной нормативности откладываются главнейшие особенности культуры, общие для множества племен и народов. Конфессия интегрирует локальное многообразие культур вокруг фундаментальных ценностей. Концепция бесконечного — Творца — есть особая и важнейшая сущностная форма саморефлексии, само-обнаружения широкой ментальной и психологической общности. В договоренности по поводу высших ценностей преодолеваются локальные различия и фиксируются сущностные истины.

Однажды сложившись, конфессия/(идеология) начинает жить, расширяясь до естественной границы культурного круга, т. е. доходит до тех пределов, за которыми доминируют иное мироощущение и другие цивилизационные доминанты. Конфессия живет в диалектическом единстве с традиционной культурой обнимаемого ею региона, структурирует ее и одновременно испытывает обратное воздействие.

Как церковная традиция православие исследовано достаточно полно. Гораздо меньше оно осознано и исследовано как цивилизационная доминанта. Самым продуктивным для понимания православия будет соотнесение последнего с его исторической альтернативой — католицизмом и культурой западного мира.

Католицизм и православие сложились как результат цивилизационного синтеза в рамках двух культурных кругов — Запада и Востока, — делящих между собой общехристианское культурное поле. Оба вероучения оформили и закрепили в себе цивилизационные различия этих регионов и заложили два основных пути развития в рамках общехристианской цивилизации. Хронологически разделение церквей восходит ко времени распада Римской империи на Западную и Восточную (конец IV в.), К VII в. на Западе и на Востоке накапливаются различия в догматике, обрядах, церковной организации. Православие, как и католицизм, окончательно оформилось после раздела христианской церкви в 1054 г.

Что же различало Восток и Запад христианского мира? С момента утверждения христианства основным объективным содержанием европейской истории стал растянувшийся на тысячелетия процесс формирования христианской цивилизации. Важно подчеркнуть, что построение ее шло по пути синтеза христианства и античности. Изначально голая христианская схема, высоко валентная, т. е. способная к ассимиляции культурного материала, но резко противопоставленная античности в первые века, начинает по мере становления нового общества притягивать к себе античный культурный материал. Усваивая и осваивая этот материал, христианство все более отходило от облика противопоставляющей себя миру секты, и все более превращалось в целостный культурный космос. Случилось так, что данный процесс пошел двумя путями, история реализовала две стратегии синтеза христианства и античности.

На Западе происходит полное крушение античного общества. Культурный материал античности разрушается, дробится до неразложимых элементов. Так, римская архитектура разлагается до ордера, литература — до лексических единиц латыни, римское право дробится до отдельных постулатов. Были атомизованы школа и образование. Античность, разложенная до простейших матриц культуры, была утоплена в хаосе варварского сознания. Такова реальность так называемых «темных веков» (V–VIII вв.). Затем каждые сто лет наблюдается маленький «ренессанс» — Каролингский, Оттоновский, Фридриховский и т. д., — т. е. целенаправленное движение к построению здания христианской цивилизации посредством качественной перегруппировки элементов античности. Блоки античности снова и снова используются для воссоздания целостной христианской культуры. «Ренессансы» средневековья направлены на освоение нового материала; при этом каждый «ренессанс» осваивал свою «порцию», К XIII в. здание христианской цивилизации было построено. Это — эпоха готики, схоластики, сложившейся теории феодального права, время Фомы Аквинского.

Другая картина вырисовывается на Востоке. Тому было несколько причин. Прежде всего, Византийская империя не пала под натиском варваров, и традиция поздней античности здесь не прерывалась. Если римский этнос исчез, растворился в варварских волнах, то «усталый» греческий этнос, исчерпавший свои потенции формирования нового, стал живой скрепой двух эпох. Кроме того, Византия находилась в регионе, тысячелетия включенном в древневосточный цивилизационный процесс. Народы, которые формировали ее культуру, были наследниками древних азиатских цивилизаций. Они привнесли в византийский культурный синтез архаическую «доосевую» ментальность, идею обожествления власти. Существенным фактором такого синтеза была мощная культура Ирана, задававшая дуалистическую доминанту мировосприятия.

Нельзя возродить то, что не умирало. Пережившая себя поздняя античность мешала продуктивному синтезу нового. Антропоморфный, чувственный античный космос, не до конца отвергнутый византийским мироощущением, мог сочетаться с христианством в достаточно узкой сфере. Отсюда — изначальный дуализм византийской культуры. Отсюда — такое характернейшее явление византийской истории, как иконоборчество. С одной стороны, для грека был убедителен только образ, который явлен в чувственном, физическом облике. С другой стороны, спекулятивный дух православной догматики был ориентирован на чисто восточные, трансцендентированные образцы Творца.

Такие же напряженные, взаимоисключающие тенденции возникали и в других сферах. Поэтому все силы уходили на погашение этих противоречий. Энергия культуры расходовалась на создание скреп, удерживающих сознание, культурную и идеологическую реальность в рамках какой-либо целостности66. Противоречия между христианской парадигмой и античным космосом не рождали позитивного третьего. Если Рим создавал новые культурные формы, качественно новые явления, то Византия, скорее, варьировала позднеантичные модели. К примеру, римская мозаика переместилась с пола на стену. Византийское варьирование античных традиций нельзя сравнить с их глубочайшей трансформацией путем разрушения и варваризации на Западе.

Восток взял от христианства и античности далеко не самые выигрышные черты. От Рима — имперское сознание, произвол и деспотизм, гедонизм. От христианства — аскезу, ригоризм, нетерпимость, а также акцентировку на ощущении начальной греховности человеческого рода и отдельного человека, которые довольно быстро трансформировалось в идею социальной вины, т. е. изначальной вины каждого перед лицом властной иерархии.

Цивилизационный синтез на Западе и на Востоке по-разному задает исторические судьбы личности. На Западе в ходе переосмысления традиций римского права складывается жесткая, корпоративная общественная система, в которой каждый член общества посредством принадлежности к определенной корпорации обретает совокупность законных, а потому нерушимых и безусловных прав, обязанностей и свобод. Постепенно эти права расширялись и наполнялись содержанием. Этап за этапом европейский человек уверенно вычленялся из своего социального, корпоративного, культурного контекста и превращался в автономную личность.

Совсем иной характер приняло развитие на Востоке. Здесь складывалась культура, в которой человек был растворен в социальном абсолюте. Невычлененность отдельной личности — одна из существеннейших характеристик византийского социокультурного организма. Подавление неизбежных тенденций к автономизации было заложено на всех уровнях культуры. Дело в том, что типология доминирующей ментальности задает социальные формы общества. Вычленение отдельной личности является следствием, социальной экспликацией распада синкретического сознания. Рационально-дискурсивное мышление, разваливая мифологическую целостность, позволяет отдельному человеку сформировать самодостаточный автономный космос. Происходит неизбежная субъективизация человека, которая находит свое выражение в системе социальных отношений. Православие наделяло нерасчлененное состояние сознания высшей ценностью. Нормативизуемый в культуре субъект противостоит рассудочному, аналитическому мировосприятию. Сфера идеала прочно увязывается с нерасчлененным и невербализуемым апофатическим переживанием67.

Если в европейской культуре последовательно утверждались апелляции к рациональным аргументам, к суждению как базису духовной позиции личности, то православие апеллировало к ритуальным моментам, к ритмически воспроизводимым суггестивным процедурам, основанным на внушении и подражании, к коллективному переживанию, которое является чрезвычайно значимой категорией в православном культурном космосе. Коллективное религиозное переживание воспринималось как экспликация истины и заменяло собой исследование и доказательство последней. Все вместе это можно объединить в понятие «культ». Культ в Византии играл особую роль. Поражающие воображение варвара ритуалы стали идеальным механизмом воспроизводства ментальной и социальной нерасчлененности.

В этой связи можно вспомнить понятие «соборность». Оно возникает сравнительно поздно, но осмысливает одну из важнейших и устойчивых характеристик православного сознания. Соборность можно трактовать как мистическое единение правоверных во времени и пространстве. В идее соборности глубоко архаическое, родо-племенное мироощущение, мыслящее род как единое целое, пролегающее из прошлого в будущее, объединено с чувством мистического единения всех верующих в ритуале. Идея соборности — концепт, тотально противостоящий автономному личностному мироощущению.

Рассмотрим еще одно исключительно важное различие Запада и Востока — различие в основаниях социальной регуляции.

В истории человечества отработаны две модели такой регуляции. В одной из них в качестве фундамента социальной регуляции положено право. При этом право понимается как основная общественная конвенция, как всеобщий и нерушимый регулятор. Оно неизменно, носит всеобщий характер, т. е. уравнивает всех и вся, гарантирует каждому человеку некоторые безусловные, неотъемлемые права и трактует его обязанности. В таких обществах право сакрализуется и переживается как высочайшая социальная ценность. В рамках этой модели все социальные группы, властные структуры вынуждены существовать и достигать своих целей в рамках права.

В другой модели в основание социальной регуляции положена иерархия. При этом власть осознается как онтологически истинная субстанция, проявляющая себя как воплощенная воля. Сакральная власть также порождает право, однако оно носит чисто инструментальный характер, направлено сверху вниз, причем источник права — Власть — находится вне, и над правом. В чистом виде сакрализации власти образ последней и нормы ее поведения нигде не описаны и не могут быть охвачены какой-либо сформулированной нормой.

Большинство из реализованных в истории цивилизаций тяготеет к одной из двух предложенных моделей. Общество опирается либо на безусловность иерархических структур, либо на безусловные общественные конвенции о правах, нормах и процедурах. Либо власть обретает свою легитимность в законе, либо закон онтологизируется властью.

История Запада — история борьбы права с иерархией, которая завершается победой права. С раннего средневековья право как фундаментальный социальный регулятор получает в Европе особое значение. Социальные интересы обеспечиваются путем борьбы за расширение прав и привилегий, отраженных в Законе. Культура Запада проникается юридическим духом.

Византия сохраняет доставшийся ей от Рима сакральный образ Власти. Такое понимание власти было глубоко органичным для большинства населения империи. Соответственно этому выстраиваются судьбы права. Римское право сохраняется и кодифицируется. Однако византийская законность никогда не перерастает в Право с большой буквы. Она подчинена задачам и велениям Власти.

Стоит отметить различия в понимании характера правовой нормы на Востоке и на Западе. Закон на Востоке был волей сакральной инстанции. Личности оставалось лишь исполнять ниспосланную свыше норму. На Западе норма осознается как конвенция, как покоящийся на общественном соглашении норматив. Власть провозглашает, освящает и выполняет некоторые устоявшиеся в обществе конвенции. Идея конвенциональности права питалась географической, политической, а также социальной многосубъектностью западного общества.

Подводя итоги, можно сказать, что реализованная в Византии модель соединения христианства и античности не была синтезом в собственно философском смысле. То, что получилось в результате, характеризовалось мощными внутренними напряжениями, отсутствием динамизма, минимальной способностью к саморазвитию.

Диалектика исторического развития Запада и Востока иллюстрирует итоги двух путей культурного синтеза. В VI–VII вв. соотношение Востока и Запада несоизмеримо. Блистательной цивилизации Востока противостоят хаос и деградация «темных веков» на Западе. Однако к эпохе Оттонов в X–XI вв. Запад и Восток фактически выравниваются. На фоне безудержного роста католического мира Византия хиреет и отступает.

В XIII–XIV вв. Византия — маленькое провинциальное государство на границе Азии и Европы. Оно давно утратило инициативу и озабочено лишь задачей выживания. Единственное достояние Византии — память об огромном престиже Константинополя и тысячелетней истории империи. В это время Запад переживает пик средневековья. В Европе зреют предпосылки раннебуржуазного общества, т. е. формируется цивилизационное качество, к самостоятельному порождению которого византийское, как и любое другое православное, общество в принципе не способно.

Доминанта мирового развития явно перемещается из евроазиатского пограничья в Европу. Падение Константинополя в 1453 г. оказывается закономерным. Византия погибает в ореоле героической приверженности общества к исторически обанкротившейся культуре.

Попытка узкого круга лидеров страны модернизировать Византию ценой отказа от утвердившихся догматических принципов — Флорентийская уния — была осуществлена слишком поздно, встретила жесточайшее сопротивление во всех слоях общества и, в конечном счете, потерпела провал.

Запад не обнаружил желания спасать от катастрофы зашедшее в тупик общество, в обмен на декларацию о признании исповедальных ценностей западной цивилизации.

К тому времени, когда Византия сходит с исторической арены, на Запад надвигаются Реформация, Возрождение, эпоха великих географических открытий. Европа подходит ко второму этапу синтеза христианства и античности. Процесс вычленения автономной личности находит свое завершение в создании личной формы христианства. Протестантская революция преображает Европу. Католический мир мобилизует все свои силы в борьбе с протестантизмом и претерпевает огромную эволюцию. Практически Европа переживает второй этап христианизации. Гуманизм, Ренессанс и Реформация выводят синтез христианства и античности в область политики и экономики. Западный человек становится Homo politicus с христианской душой.

Совсем по-другому складываются судьбы православного мира. В XIII в. с началом татарских завоеваний, напряженное противостояние Западу и ассимилятивная открытость Востоку превращаются в устойчивую характеристику Руси. Избрание этой позиции — еще один исторический выбор, следующий за принятием православия. Он связан с именем князя Александра Невского. Как и все, кто своими действиями задают исторические судьбы народов, князь был прославлен потомками.

Главное событие в жизни Невского — знаменитая битва русских воинов с тевтонскими рыцарями на льду Чудского озера. В пафосе прославления Невского, спасшего Русь от германского засилья, как-то утрачивается память о том, что в этой битве бок о бок с русскими участвует татарская конница. Из двух ассимиляций Невский избрал татарскую, и этот выбор нельзя свести к сфере политического прагматизма. За ним стоят более глубокие основания, а именно — качественные характеристики культуры, утвердившейся к этому времени на Руси.

Один из мифов русской истории, восходящий к имени великого Пушкина, гласит: Россия, завоеванная, но не покоренная, заслонила собой Европу от татарского нашествия. Эта лестная для национального самосознания установка не выдерживает критики. Опыт мировой истории показывает, что при крупных переделах мира новая политическая граница, устанавливаемая в ходе завоеваний, воспроизводит границы, разделяющие континенты на цивилизационные круги. Так, Османская империя, веками символизировавшая собой угрозу самому существованию европейской цивилизации, сходу захватила и до самого заката «Блистательной Порты» контролировала православные страны и народы. Однако, несмотря на все усилия, исламской Турции так и не удалось надолго закрепиться ни в одном из католических регионов. Показательно и То, что три из покоренных Турцией православных народов — абхазы, албанцы, боснийцы — перешли в ислам. Удержать можно лишь то, что с большими или меньшими усилиями ассимилируется, обретает взаимоприемлемую формулу сосуществования и не порождает реакцию органического отторжения. По ту сторону Карпат завоеватель Руси татарский хан Батый сталкивался с таким сопротивлением и потерями, которые вынудили его повернуть назад. Граница православного и католического мира оказалась границей, отделявшей регион, способный к ассимиляции в монголо-татарскую империю.

К XIII–XIV вв. складываются основные черты русской этнокультурной общности, определяются сюжетные линии национальной истории. Духовным стержнем этой общности, тем, что позволило множеству людей, разбросанных в рамках различных политических единиц, осознавать себя как единое целое, противостоящее всему остальному миру, было православие.

В XV в. в то время как православные народы юга Европы оказались погружены в трагический анабиоз турецкого завоевания, Русь завершает консолидацию вокруг нового центра — Москвы, — без видимых усилий стряхивает с себя остатки зависимости от угасавшей Орды и выступает на арену европейской истории. Православная культурная парадигма вновь входит в европейскую реальность.

Церковь и русские цари рассматривали себя как прямых наследников Византии. Однако, признавая исключительную роль, которую православие сыграло в формировании русской культуры, следует осознавать дистанцию между Византией и Русью.

Этническим ядром Московского царства стал молодой, энергичный этнос. Территория, на которой складывалось Московское царство, лежала в стороне от главных торговых путей. Здесь, в относительной тиши, Московская Русь могла отрабатывать свои цивилизационные модели и приспосабливать православие к требованиям европейского цивилизационного процесса. В отличие от Византии, которая выросла из античности, Москва не имела своей античной традиции. Русская ученость в XV–XVII веках задыхалась в перетолковании византийских канонов. Только с эпохи Петра I Россия получила широкий доступ к античному материалу, хотя и многократно опосредованному европейской культурой68.

Наконец, в формировании Московского царства огромную роль сыграла Орда. Ее политические и культурные традиции органически вошли в национальную культуру. Этот вопрос еще ждет своего объективного исследования69.

Вероятно, можно сказать, что Россия потому и смогла осуществить свое предназначение, что не была тождественна Византии. На восточной окраине Европы православная парадигма была запущена в ход логикой исторической реальности Нового времени. Россия явила себя миру в облике Православной империи.

Тема империи имеет самостоятельное значение. Одна из граней диалектики восточной и западной ветвей христианской цивилизации состояла в том, что Восток и Запад отрабатывали разные модели государства.

Доминанта развития государственности на Западе состоит в формировании национального государства. Возникавшие в Европе империи не были устойчивой реальностью. Они — эфемерны как империя Каролингов или Священная Римская империя Оттонов. Над европейским сознанием довлеют очарование имперской идеи, некоторая реставрационная утопия, которую так и не удается реализовать70. Европейский культурный субстрат сопротивляется целостной и устойчивой реализации имперской модели. Позитивным направлением процесса формирования государственности в Европе было создание национальных государств. Христианский восток отрабатывает модель империи, противоположную национальной государственности. Важно подчеркнуть, что напряженное противостояние империй, возникавших на восточной окраине Европы, и национальных государств Западной Европы — один из важнейших сюжетов мировой истории. Это противоречие веками двигало исторический процесс.

Византия была одним из высших воплощений имперской идеи в истории. Константинополь осознавал себя как вселенскую империю, обнимающую весь культурный космос. Империя — логическое завершение православной парадигмы. Сакральная власть константинопольского патриарха и императора взаимно дополняли друг друга. И хотя историческая реальность была наполнена постоянной борьбой этих сил, в глазах византийцев такое единение — прекрасно и совершенно. Империя — не одна из возможных форм устройства классического православного общества, но особая духовно-политическая сущность, пронизывающая собой все срезы бытия. В течение длительной истории православный мир имел имперский центр и периферию, которая политически и культурно тяготела к центру. Падение Византии нарушило эту картину. Однако вскоре православный мир восстановил свою структуру, выдвинув новый имперский центр — Москву.

Сразу после падения Константинополя знамя противостоящей Европе имперской силы подхватила Османская империя — молодое и энергичное исламское государство, возникшее на территории Византии. Турецкий напор на Европу длился примерно двести лет. Далее, по мере оттеснения турок, роль империи, противостоящей Европе, перешла к России.

В русской исторической науке превращение Московии в империю предстает как естественный процесс, обусловленный геополитическими факторами, потенциями молодого народа и т. д. Не отрицая всех этих моментов, подчеркнем, что такое объяснение игнорирует ключевую цивилизационную заданность имперского этапа русской истории.

Заимствованная из Византии парадигма формирует цели и идеалы власти, заставляет московских князей присвоить себе имя «царь», т. е. «кесарь». Имперская идея определяет характер осознания российских государственных интересов как интересов империи. Отсюда постоянное движение на Восток, стремление присоединять любую из возможных территорий и безгранично расширять сферу влияния71. Имперская идеология заставляет Россию активно участвовать в европейских делах.

На рубеже XVI–XVII в. страна переживает жесточайшие потрясения, вызванные первым серьезным столкновением с Европой. Ливонская война Ивана Грозного провоцирует внешнюю интервенцию и мятежи Смутного времени, которые ставят Московское царство на грань распада. Правоверный московит уясняет странную для него истину — пушки католиков стреляют лучше и точнее. Иными словами, истинная вера не гарантирует качество пушек.

Выйдя из потрясений первой Смуты, Московское царство вступает в подспудный, поначалу не вполне осознаваемый обществом, процесс европеизации72. Подчеркну, что в реальности Нового времени православная парадигма могла оставаться жизнеспособной, только последовательно усваивая противостоящий ей по своей природе западноевропейский материал.

История России последних столетий — история вестернизующегося общества, сохраняющего традиционное противостояние Западной Европе. Подобная ситуация имеет свою парадоксальную диалектику. Одна из фундаментальных форм диалога двух культур, реализованная в истории, — взаимодействие через конфликт. Войны и политическое противостояние ведут к интенсивному заимствованию у противника значимых культурных элементов.

Культура, усваивающая новые элементы посредством конфликта, увеличивает свою агрессивность по мере освоения чужого материала. Инокультурный материал дестабилизирует ее, и общество, инициированное заимствованием, с еще большей энергией кидается в бой. В момент максимального усвоения инокультурного материала, т. е. перед самым перерождением модернизирующегося общества, противостояние достигает апогея. За этим следует трансформация, которая полностью снимает конфликт, заданный модернизацией. В полном соответствии с описанными закономерностями развивались взаимоотношения России и Европы. Модернизация страны все более усиливала их противостояние.

С начала имперского периода русской истории политическая элита попадает в ситуацию непримиримого противоречия. Наступательная идеология православной империи, с одной стороны, и технологическое отставание — с другой, требуют постоянной модернизации армии, экономики, государственного аппарата и т. д. А этот процесс неизбежно размывает традиционное общество, ведет к эрозии самых глубинных основ культурного космоса. Традиционалистская власть империи оказывается в модернизационной ловушке. Каждый раз это противоречие находит разрешение, однако в стратегическом плане оно непреодолимо.

С начала XIX в. Россия вынуждена включиться в напряженную технологическую гонку. Приоритеты изменений в обществе задаются военно-политической ситуацией. Модернизация армии и вооружений требует изменения технологий и перестройки экономики. Последние тянут за собой науку, систему образования, культуру. В обществе начинаются процессы, неподконтрольные властным структурам. Правительство стремится отъединить технологию от культуры. Европеизацию пытаются локализовать в тонком слое образованного общества, ограждая от ненужных влияний огромную массу патриархального крестьянства. Однако, поскольку культура общества — целое, в котором интегрируются все сферы и уровни, такая политика в долгосрочной перспективе обречена. Индустриальные технологии властно требуют адекватного субъекта. Патриархальное общество не может быть органично вписано в «эпоху пара».

Диалектика культурных изменений такова, что вместе с образованным обществом неизбежно трансформируется и правящий слой России. Западная образованность и новое мироощущение разрушают консервативное сознание. Православной парадигме становится все труднее интегрировать инокультурный материал. Устойчивые стереотипы утрачивают безусловность истины. Традиционное мироощущение начинает уходить в подсознание. Сознание образованного русского человека начинает двоиться. В верхах общества созревает убеждение в необходимости модернизационного компромисса.

Последняя в русской истории устойчивая православная империя — Россия эпохи Николая I. Стабилизация страны достигается ценой жестокого полицейского режима, бюрократической централизации, консервации крепостничества.

В итоге Россия проигрывает как в темпах экономического роста, так и во внешней политике. Имперская внешняя политика, вдохновляемая идеалами Священного Союза, приводит к возникновению широкой антирусской коалиции, от которой Россия терпит поражение в Крымской войне 1853–1856 гг. Правительство Александра II идет на глубокие реформы. Монархическая Россия вступает на путь буржуазного развития.

По мере углубления этого процесса классическая православная империя, мыслимая как двуединство государства и церкви, исторически обречена73. Успешно решая экономические задачи модернизации, буржуазное развитие стремительно разрушает сущностные основы социокультурного целого. Как уже говорилось выше, православие базируется на целостности синкретичного сознания и синкретичного, слабо расчлененного мира. Процессы буржуазного развития неотвратимо размывают такую целостность. В России начинает формироваться онтологически противостоящая православному культурному космосу автономная личность. Личностная автономизация находит свое выражение в социальном расслоении общества. Целостный мир традиционноправославной культуры окончательно расщепляется. Медленно, но неотвратимо сознанием общества начинает овладевать революционная идея.

Объективное содержание процессов, происходивших в России конца XIX — начала XX в., состоит в том, что в соответствии с логикой истории страна подошла к порогу фазового перехода. Распад традиционного мира и пугающее усложнение системы социальных и культурных связей осознавались большинством общества как угрожающая хаотизация культурного космоса. Процессы буржуазного развития шли таким образом, что к рубежу веков объем буржуазных, не традиционных, элементов в культуре и обществе достиг определенного порога, за которым неотвратимо следует изменение качественных характеристик общества. Эта ситуация включила авторегулятивные механизмы культуры.

Не вписавшаяся в новую реальность часть интеллигенции создала идеологию, объективное содержание которой состояло в реставрации социокультурных условий, обеспечивающих сохранение нерасчлененного социального абсолюта. В отличие от реставрационных, патриархальных утопий, эта идеология предполагала индустриализацию страны, ее дальнейшее экономическое развитие. Такой идеологией оказался большевизм. Когда эта идеология встретилась с гигантской патриархальной массой, страстно противостоящей усложнению мира и распаду социального абсолюта, ее победа стала неизбежной.

Послереволюционный, или постправославный, этап российской истории имеет внутреннюю и внешнюю составляющие. В самом суммарном изложении его можно представить следующим образом.

Внутреннее развитие страны можно охарактеризовать как последовательное упрощение социальных и культурных структур. С 1917 г. вплоть до 1956 г. происходили последовательная примитивизация социальных и культурных феноменов, гомогенизация общества, тотальная идеологизация культуры. Однако в недрах общества зрели объективные процессы, которые вели к структурному и функциональному усложнению. Особенно обострилась ситуация после Второй мировой войны. Гонка вооружений, «холодная война» требовали резкого усиления процессов дифференциации на всех уровнях — в культуре, социальной структуре, экономике. Для этого была необходима идеологическая подвижка. Она была реализована после смерти Сталина, на XX съезде КПСС. С того времени в обществе начинает складываться ситуация, отчасти напоминающая пореформенную эпоху. Советские правители попадают в модернизационную ловушку, воспроизводя неразрешимые проблемы увязывания высоких технологий с консервацией синкретического сознания. Большевистская идея стремительно рутинизируется, а широкие слои общества попадают под обаяние образа жизни Запада. В недрах угасающей советской системы начинаются процессы социального и культурного перерождения общества. Правительство медленно, но верно утрачивает контроль за развитием экономических, социальных и культурных процессов.

Международный контекст советского периода истории особенно интересен. Коммунистическая идеология воспроизводит в новой парадигме традиционное противостояние России западному миру. Во второй половине 30-х годов Сталин завершает восстановление империи, теперь уже в модусе советской сверхимперии. Имперский дух, имперская идеология в скрытых, формах входят в ядро советской идеологической Системы. После Второй мировой войны развернулось глобальное противостояние Востока и Запада. Оно охватило весь мир. Запад и Восток боролись за сферы влияния в Азии, Африке, Латинской Америке. Эта борьба имела огромный общеисторический смысл. Советская империя стала силой, диалектически противостоящей цивилизации христианского Запада. «Холодная война» сплотила западный мир и мобилизовала его силы на качественный скачок. В результате произошел очередной виток технологической революции, и передовые страны вступили в эпоху постиндустриального общества. Этот переход снял общеисторический смысл «холодной войны», ее телеология была исчерпана, «холодная война» завершилась.

В соответствии с общетеоретическими выкладками, приведенными выше, агрессивность модернизируемого советского общества достигла апогея в момент активнейшего усвоения инокультурных элементов, перед своей трансформацией. В 70-е — начале 80-х годов ядерное противостояние стало наиболее острым. За этим последовали трансформация СССР и конец конфликта, заданного индустриальным этапом модернизации.

Можно было надеяться на то, что крах социализма и распад империи запустят процессы сущностной трансформации российского социокультурного организма. И действительно, начало 90-х годов прошло под знаком снятия традиционного противостояния Западу. Затем это противостояние медленно, но неумолимо стало воспроизводиться. Сегодня — в конце первого десятилетия XXI в. — можно констатировать устойчивый тренд в направлении противостояния миру евро-атлантической цивилизации. Показательно, что такая эволюция внешней и внутренней политики встречает достаточно благожелательное отношение в обществе. Иными словами, происходящие перемены нельзя списать на тактические зигзаги политической элиты российского общества. Мы имеем дело с устойчивой тенденцией, заданной социокультурной логикой исторического развития.

Перед нами проблема, заслуживающая самого серьезного анализа. Эпоха глобализации задала качественно новую реальность. Постсоветская Россия в неизмеримо большей море интегрирована в глобальный контекст. Мера открытости российской культуры, российской экономики, населения РФ воздействиям мирового целого выросла беспрецедентно. Ничего похожего не было не только в СССР, но и на любом другом этапе отечественного развития. Новая историческая реальность осознается как угроза. Реакцией на эти процессы стал запрос значительной части общества на идеологическое и политическое интегрирование российского общества по традиционной модели через противостояние внешнему миру, который осознается как источник угроз. Описанная нами эволюция особенно ярко высвечивается на фоне стратегии бывших союзников в Восточной Европе и ряда республик СССР, однозначно избравших путь на Запад.

В общем виде воспроизведение противостояния свидетельствует: во-первых, об устойчивости цивилизационных характеристик России и, во-вторых, о том, что в конце 80-х — середине 90-х годов XX в. в России завершился один из этапов ее модернизации. Разворачивание нового противостояния маркирует начало очередного цикла модернизационного развития нашей страны.

Подведем итоги.

Крещение Руси по православному обряду — фундаментальное событие русской истории, задававшее как качественные характеристики российского универсума, так и исторические судьбы России.

В XVII в. в России завершается формирование универсальной православной империи, которая включается в два взаимосвязанных процесса — противостояние протестантско-католическому Западу и вестернизирующая общество модернизация. В разворачивании этого противостояния усматривается логика всемирно-исторического процесса. С этого времени российская ситуация во многом задается диалектикой процессов противостояния и модернизации.

В начале XX в. противоречия процессов модернизации задали трансформацию Российской империи в общество коммунистической идеократии, которое восстановило имперский организм и воспроизвело традиционное противостояние Западу, переведя его на качественно новый уровень.

Завершение коммунистического этапа отечественной истории маркировало собой завершение существенного этапа модернизации России. Эти преобразования сопровождались распадом имперского целого и снятием острого противостояния Западу.

Процессы, разворачивающиеся на наших глазах, а именно — изживание атмосферы 1990-х годов, реставрация некоторых элементов российской политической традиции, разворачивание противостояния миру евро-атлантической цивилизации свидетельствуют о начале нового цикла модернизационного развития России.

Мы живем в разительно изменившемся мире. Не менее разительные перемены пережила сама Россия. Это касается как объемных, так и качественных характеристик российского целого. А потому, характеристики очередного цикла модернизационного развития, который разворачивается на наших глазах, не могут копировать предыдущий цикл. Формы модернизационного противостояния лидерам мировой динамики, энергия этого противостояния, время разворачивания цикла будут отличаться от пройденных. Тем не менее, если предложенная нами теоретическая модель верна, сохранится общая логика разворачивания модернизационного цикла.

Сегодня перед Россией стоит та же альтернатива, что и в XVIII в. Она может либо стать имманентно динамичным обществом, либо исчезнуть. Это положение надо формулировать со всей определенностью, не позволяя забалтывать или замалчивать существо проблемы. Как говорили древние, tertium non datur. Значительную часть пути от имманентно статичного, или экстенсивного к имманентно динамичному обществу за три века модернизации Россия уже прошла. Именно поэтому она поддерживала необходимый уровень конкурентоспособности и сохранилась до сегодняшнего дня. Однако процесс не завершен. Разворачивание нового модернизационного цикла — еще одно свидетельство этому. Общества православного культурного круга сложными, часто драматическими, путями вписываются в мир общеисторической динамики, об этом свидетельствует вся история XX в. И тем не мене вписываются.

66 Со временем дуалистический характер культуры был отрефлектирован, получил догматическое обоснование и был осознан как ценность.

67 Апофатическая теология трактует Бога как абсолютно трансцендентную сущность, что ведет к отрицанию любых атрибутов и обозначений последнего. В широком смысле апофатическое отношение к сакральным ценностям противостоит рациональному, понятийному схватыванию этих объектов.

68 При этом обнаружилась огромная тяга к античному наследию. К концу XVIII века античная образованность пропитала дворянскую культуру. Расцвет русской культуры в XIX — начале XX века был следствием локального русского синтеза традиционной православной и европейской (античной) культуры.

69 Одна из наиболее ценимых русских исторических реликвий, так называемая «шапка Мономаха», согласно легенде, была передана русскому князю византийским императором Константином Мономахом. В действительности это головной убор татарского мурзы, по всей видимости, полученный московскими князьями в подарок во времена татарского ига. Позднее благочестивая фантазия превращает этот головной убор в «шапку Мономаха». По мнению специалистов, шапка изготовлена в Бухаре. Этот курьез имеет глубокий смысл: мифическая и реальная генеалогии могут разительно отличаться.

70 Наиболее устойчивой из существовавших в Европе империй была империя австрийских Габсбургов.

71 Хотя Россия расширялась и в западном направлении, что стоило огромных усилий и рождало значительные проблемы с ассимиляцией покоренных народов, основные приобретения делались на Востоке. Отставание в стадиальном развитии этих территорий делало их легкой добычей. Главное же в том, что народы, заселявшие сопредельные восточные области, если не ассимилировались, то покорялись. С ними удавалось найти некоторый «модус вивенди», который обусловливался в конечном счете определенной близостью духовных структур.

72 Смысл происходящего прекрасно осознали не принявшие нововведений старообрядцы.

73 Отметим, что реформы Петра I меняют статус церкви и с XVIII в. исходная модель значительно трансформировалась. Однако внутренняя логика православной традиции, ее мощь как культуроформирующего фактора определяли инерцию мировосприятия широчайших масс. Если не существующий, то «должный» мир мыслился как двуединство власти земной и небесной. Традиционное сознание воспроизводило себя вплоть до начала интенсивного развития капитализма в стране.

Оглавление

Обращение к пользователям