Глава XI. МЕХАНИЗМЫ КУЛЬТУРНОЙ ДИНАМИКИ И СМЕНА ПОКОЛЕНИЙ

ПОКОЛЕНИЕ В КОНТЕКСТЕ ДИНАМИКИ

Такие понятия, как «развитие», «динамика» вообще и «динамика культуры» часто используются нами безо всякой рефлексии, как обозначение неких достаточно очевидных процессов. Говоря о динамике культуры, мы утрачиваем внутреннюю противоречивость, парадоксальность, в некотором смысле, невозможность развития. В природе развития заключено неустранимое противоречие между устойчивыми, системообразующими характеристиками развивающегося объекта и процессом изменений. Развиваться может лишь то, что имеет устойчивую сущность, структуру. Развитие же отрицает эту сущность и в то же время сохраняет ее.

Сплошь и рядом развитие трансформирует привычные формы и порождает новые, казалось бы, незнакомые очертания. Однако проходит время и непредубежденный наблюдатель обнаруживает, что новые формы скрывают несколько трансформированную исходную природу. Выясняется, что наше вчерашнее представление о сущности развивающейся культуры было более поверхностным, чем нам этого хотелось бы. Трансформирующаяся культура утрачивает черты и атрибуты, представлявшиеся еще вчера коренными и непременными, но парадоксальным образом сохраняет некоторые глубинные характеристики. Как проясняется, сущность заключена в этих, открывающихся нам по мере развития, характеристиках. Поколения русских монархистов жили в убеждении, что православие и самодержавие составляют глубинную суть России. Слова Максимилиана Волошина «С Россией кончено, на последях ее мы прогалдели, проплевали…» выражали убеждение миллионов людей. Прошло несколько десятилетий, и обнаружилось, что СССР — всего лишь, новый лик той самой России. А значит, суть ее не в православии с самодержавием. Суть эта глубже и прозаичнее. Она предполагает империю, сакральный статус государства, патерналистский космос и многое другое, а православное царство или большевистская идеократия — лишь формы реализации исходной сущности.

Классическая философия покрывает обозначенные нами процессы понятием диалектики развития. Применительно к теме исследования противоречия развития находят свое выражение в антиномии динамики культуры и качественной определенности, ограниченности, устойчивости поколения. Понятие «поколения» не рождает особых теоретических сложностей в своем определении. Культурное поколение, или поколение в историко-культурном смысле: часть общества, объединенная общностью времени вступления во взрослую жизнь, осознавшая себя как особое целое и признанная в этом качестве всем обществом, сформировавшая специфический социокультурный универсум (систему эстетических предпочтений, стиль жизни, дискурс, жизненный сценарий), преломившая в специфическом, присущем поколению, как актуальные проблемы эпохи, так и универсальные характеристики отечественной культуры.

ПОКОЛЕНИЯ В РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ

Демографы насчитывают три-четыре генерации за столетие. В российской истории XVIII–XX вв. полноценные, удовлетворяющие перечисленным выше признакам, поколения формируются в соответствии с иной логикой. Смена поколений задается не столько нормальным процессом замещения отцов детьми, сколько конвульсиями отечественной истории. Новые поколения возникают в переломные, кризисные эпохи, когда пресс государственного нивелирования ослабевает, максима «шаг вправо, шаг влево считается за побег» временно утрачивает свою актуальность и возникает потенциальная возможность вариабельного поведения, возможность сколько-нибудь нетривиальной самореализации. Поколение Петра I доживает до середины XVIII в. и замещается поколением Екатерины Великой. Герои следующей эпохи — Чацкий и Онегин, отделяют себя от людей екатерининского чекана. В историю вошло поколение декабристов, и для его возникновения потребовались Великая французская революция, эпоха наполеоновских войн и Отечественная война 1812 года. Эпоха Николая I не способствовала поколенческому самоопределению. Но кризис николаевской России, и эпоха Великих реформ созидают шестидесятников XIX в. Эпоха Александра III демонстрирует очередное безвременье.

Следующее поколение связано с Серебряным веком. Срок этого блистательного поколения был короток. Катастрофа Первой мировой, большевистская революция и Гражданская война задали новую эпоху. Поколение Революции и Гражданской войны сменяет поколение Серебряного века. Нормального вхождения нового поклонения в жизнь не случилось. Поколение Революции вытолкнуло людей Серебряного века за пределы страны259. Столь же скоротечным было историческое снятие поколения Революции. Срок этого поколения исполнился в середине 30-х. Оно сгинуло в лагерях и расстреляно в подвалах Лубянки. К началу Отечественной войны от поколения оставались совсем немногие, сломленные страхом и замкнувшие свои уста. На смену наркомам, комиссарам, писателям и поэтам, созданным Революцией, пришли люди со стертыми лицами, порождения сталинского безвременья. Отдельные, младшие, представители поколения Революции дожили до 60-х и даже 70-х годов (Пастернак, Ю. Олеша, В. Катаев). Они мощно прозвучали под конец жизни, но это был уже свет давно погасшей звезды. Так воспринимали они себя самих, так воспринимал их читатель.

Следующее российское поколение задано Великой Отечественной войной. Военное поколение было необычайно мощным и энергичным. Эти люди с боями прошли всю Европу. Они знали: победа — дело их рук, и эта победа несла в себе обещания широких преобразований в советском обществе. Военное поколение ломали проработочными компаниями и партийными постановлениями, его строгали послевоенным бериевским террором. Часть поколения объявили изменниками родины и загнали в концлагеря. Война была и осталась главным событием в их жизни. В сфере литературы и искусства военное поколение оставило по себе величественную сагу о великой войне. Отдельные представители этого поколения (В. Астафьев, В. Быков, А.Н. Яковлев, генерал Волкогонов) прошли глубокую внутреннюю эволюцию, дожили до 90-х годов и внесли свой вклад в демонтаж того общества, которое им пришлось защищать с оружием в руках.

К середине 50-х фронтовики были на подъеме и им, казалось бы, принадлежало будущее. Однако, крушение сталинской системы возвестило пришествие в жизнь нового, исключительно яркого и продуктивного поколения шестидесятников. Шестидесятники будут десятилетиями существовать бок о бок с поколением Отечественной войны, взаимодействовать с ним, отталкиваться, притягиваться, взаимообогащаться. Согласимся с Вайлем и Генисом, эпоха «обновления социализма» и сладостных ожиданий заканчивается 22 августа 1968 г.260 Но поколение 60-х не исчезло. Оно живет в культуре и искусстве, определяет во многом панораму культурной жизни, теснимо пришедшими к началу 70-х деревенщиками и гениями карьерной безликости брежневского чекана. К началу 80-х шестидесятники, казалось бы, окончательно отодвинуты на периферию общественной жизни, но ярко, блистательно прозвучали в своей лебединой песне, в эпоху Перестройки.

Где-то на исходе 70-х возникает «поколение дворников и истопников». Оно декларативно ассоциально, лишено привычного гражданского пафоса. Не ищет карьеры, не прорывается на страницы газет и журналов, а замыкается в собственном гетто, встречаясь на хиповских тусовках, полулегальных концертах в клубах при ЖЭКах и «квартирниках». Сегодня поколение Пригова, Цоя, Курехина и Гребенщикова вступило в эпоху зрелости, на нем лежит печать усталости. Мир, в котором родилось это поколение, рухнул, а с ним исчезли базовые характеристики бытия, служившие ориентиром и придававшие смысл. Наблюдателя не покидает ощущение, что поколение истопников вступило в эпоху жизни после смерти.

Однако история не стоит на месте. Крах советской системы в очередной раз возвестил о рождении новой реальности. Так называемые «новые русские» демонстрируют все признаки поколения. Интеллектуалу, готовому брезгливо поморщиться при упоминании «новых русских», можно напомнить о том, как смотрелись люди Гражданской войны из пространства поколения Серебряного века. Согласно социологическим исследованиям, средний возраст «нового русского» составляет 35–40 лет. Иными словами «новые русские» лишь на 10–15 лет моложе среднего представителя «поколения истопников». Это наблюдение еще раз указывает нам — культурные поколения появляются в России не в логике итераций перехода от отцов к детям, но как результат крупных социальных преобразований.

Так выглядит общая панорама цепи российских поколений, разворачивающаяся с началом процессов модернизации. Она заслуживает более подробного рассмотрения.

ПОКОЛЕНЧЕСКИЕ ВАРИАЦИИ

Отечественная история свидетельствует: чем глубже катастрофа, чем мощнее процесс расчистки и сноса предшествующего исторического опыта, тем ярче и самостоятельнее новое поколение, тем больше оно отличается от предыдущего. Малые качественные подвижки рождают слабые поколения. Великие потрясения — мощные и сильные. Из этого следует существенный вывод: в русской истории культурное поколение — специфическая форма синтеза устойчивого социокультурного континуума на месте катастрофических сломов социальности и культуры.

Долгая жизнь того или иного поколения говорит не только, и даже не столько об устойчивости результатов такого синтеза, но о сравнительном континуитете условий застойного периода, наступающего после очередного революционного скачка. Яркие поколения в России обречены либо на выразительную и эффектную, но короткую жизнь, либо на жизнь сложную, часто тягостную, но долгую. Когда в крупнейшие города России пришла промышленная эпоха, а с нею, более или менее зрелый, урбанистический капитализм, культура ответила на это поколением Серебряного века. Жизнь его была яркой, но короткой. Мечта П.А. Столыпина о «двадцати годах мира», дававших шанс на эволюционное развитие страны, не сбылась. Революционная эпоха смела людей Серебряного века. Не менее ярким было следующее за ним поколение Революции. Эпоха якобинского террора, неизбежного и закономерного в рамках революционной логики, развернулась через пятнадцать лет после захвата власти. Террор разрушил это поколение как целостность, оставив в статусе доживающих отдельных людей, представляющих отныне самих себя.

Поколение шестидесятников XIX в. воспрянуло в эпоху Великих реформ, пережило 1 марта 1881 г., нашло свое место в эпоху консервативной реакции. Оно формировало костяк земского движения, сохраняло дух преобразований, работало на местах в земских школах и больницах, хранило идею Всероссийского Учредительного собрания и Конституции. Это поколение естественно сходит на нет в 90-е годы. Типологически подобно сложилась история шестидесятников XX столетия. Брежневский застой обеспечил ему стесненную, трудную, но долгую жизнь. Эпоха шестидесятников закончилась лишь с крахом советской системы. Они — люди надежды на светлое и прекрасное будущее; люди непрестанной работы, часто вопреки всему во имя этого будущего. Когда же «тяжкие оковы падают», а лик нового мира являет собой отвратительную пародию на долгожданную свободу, что «встретит радостно у входа», давно постаревших шестидесятников постигает немота.

Смена поколений демонстрирует разительное отличие базовых для поколения сфер самореализации и социальных сценариев. От поколения к поколению различаются профессиональные предпочтения и мера соотнесенности человека с государством. Поколение декабристов было государственными людьми. Это были офицеры, чиновники, люди искусства. Российская империя была их государством. Если они и стремились трансформировать это государство, то выбирали путь типичного coup d’etat (верхушечного переворота). Ровно так же было устроено поколение Революции. Они совершили революцию, победили в Гражданской войне, обустраивали свое государство и обустраивались в нем. На какие бы должности не поставила их Партия, какие бы социальные роли они не занимали, это было их государство. Соответственно такому генеральному самоощущению, избирались формы политического действия. Дальше внутрипартийной дискуссии и фракционной борьбы эти люди не шли, и идти не могли. Любая идея широкого народного движения, революции, для них была немыслима. Такие потрясения наверняка бы смели советское государство.

Совсем по-другому было устроено поколение Серебряного века. Государство, общественный строй, система были им чужды. Поражения царизма (например, в русско-японской войне) были их победами. Они охотно играли с призраком революции: пугали революцией, призывали революцию, оплачивали политиков, разрушающих существующее государство. Профессиональная сфера приложения этих людей весьма разнообразна. Люди искусства, политики, бизнесмены, врачи и инженеры, они чаще работали вне государственных структур.

Активно дистанцировало себя от государства, системы, идеологии «поколение истопников». Отчасти оно напоминает уходящих в катакомбу сектантов, полностью отворачивавшихся от социально-политической реальности. Их профессиональное самоопределение сплошь и рядом не имеет институционального статуса (диплома, удостоверения члена творческого союза). Для них это было неважно. Здесь не просматривается активно-деятельное неприятие «системы». Она мешала, стесняла, не давала жить, однако истопники избрали стратегию полного отстранения. «Мы не играем в ваши игры, оставьте нам нашу жизнь».

Совершенно по-другому самоопределялись «наши» шестидесятники. Советское государство было их государством, советское общество — их обществом. Дистанцируя себя от конкретной власти, практики, от ужасов и уродливых порождений советской реальности, они сохраняли идеальную верность исходному посылу. Искали «социализма с человеческим лицом», мечтали о чудесном соединении духовной свободы и уравнительной идеологии. Надежды этого поколения связаны были с эволюцией системы. Тут шестидесятники не ошиблись. Правда, в новом и «яростном» мире места для них не нашлось. Профессионально шестидесятники отражают весь спектр профессий, востребованных советским обществом во второй половине XX в. Некоторые профессии (социологи, джазовые музыканты) возникали из небытия усилиями этого поколения.

Поколение «новых русских» делает деньги, обустраивает свой мир, активно формирует собственную среду и приспосабливает страну к своим вкусам, потребностям и интересам. Когда-то они были физиками, инженерами, экономистами, но за последние полтора десятилетия освоили невиданные в советской реальности профессии, заново, на голом месте, создавали модели поведения и способы деятельности, раздвигали рамки дозволенного и освоенного, покупали недвижимость во Франции и получали вид на жительство в США. Созидая свое благополучие, двигаясь наверх по шкале социального роста, эти люди заодно преображали и преображают Россию. Их сложно описывать и сопоставлять за отсутствием прецедентов и адекватных моделей понимания.

«Новым русским» чужд всяческий идеализм. Они циники и прагматики. Цинизм был не чужд поколению истопников, однако циничный прагматизм новых русских целостнее, мощнее и универсальнее. Они готовы поддерживать любые силы и движения при условии, что с ними можно будет договориться о приемлемых условиях бизнеса. Это первое в русской истории поколение, которое думает в первую очередь о себе, а потом обо всем остальном и не скрывает этого. Их отношение к простому человеку заставляет вспомнить екатерининских вельмож. «Совки» и «козлы» — все те, кто проморгали золотоносные 90-е годы и сохранили в себе советского маленького человека — объект презрительного растождествления. В своем отношении к народу они перекликаются с частью поколения Серебряного века, близкой авторам «Вех». При случае новые русские идут в политику или устраиваются на госслужбу. Однако любая карьера служит как их личным интересам, так и интересам класса новых русских. Они заставляют вспомнить известный афоризм Ренана: «Нация — это ежедневный плебисцит». Новые русские отождествляют себя с российским обществом и современным российским государством постольку, поскольку здесь существуют приемлемые для них условия261.

Описанные нами вариации жизненных сценариев, сфер реализации, профессий и мировоззрений очерчивают процесс развития российского общества. На смену поколению государственных людей приходят люди, уходящие в частную жизнь, скрывающиеся в имении. Физиков и лириков сменяют поэты-концептуалисты и культовые рок-певцы, на смену которым приходят менеджеры, банкиры, диджеи, специалисты по пиару и аналитики рынка ценных бумаг. Кокетничающих отсутствием деловой хватки, непрактичных шестидесятников сменяют новые русские. На смену почти что религиозного культа «простого человека» и этики неизбывной вины интеллигента перед пахарем и фрезеровщиком приходит спокойное презрение к «быдлу». За всеми этими вариациями стоит внутренняя логика развития общества и культуры. Каждая из них свидетельствует об определенном этапе социокультурной динамики. Маятник фиксирует не только шараханья в крайности, но очерчивает кривую общей эволюции.

БЫТ И БЫТИЕ ШЕСТИДЕСЯТНИКОВ

Каждому новому поколению свойственно своеобразное самозамыкание, создание самостоятельного универсума. Новое поколение выделяет себя из культуры, особенно отчетливо дистанцируясь от предшествующего поколения. Рассмотрим этот любопытный социокультурный механизм на конкретном примере.

Шестидесятники отгораживаются от предшествующих поколений вкусами и пристрастиями, стилем и образом жизни. С одной стороны, они слушают магнитофонные записи бардов и участвуют в КВНах. (Заметим, магнитофон, как и телевизор, — техническая примета времени. Эти реалии неведомы предшествующим поколениям, не укоренены изначально в их жизни.) С другой стороны — коллекционируют иконы. В коллекционировании икон нет чего-либо принципиально нового. Иконы собирали поколения купцов старообрядцев. В предреволюционные десятилетия допетровская икона открыта искусствоведами, расчищена реставраторами и введена в художественную жизнь общества. Но затем грянул Октябрь — «великий и ужасный». Борьба с религиозным дурманом напрочь выводила икону из разряда легитимных предметов материальной культуры, допустимых в квартире передового (т. е. вписанного в общество, имевшего шанс на вертикальную мобильность) советского человека. Икона была допустима в доме доживавшей свой век неграмотной бабки. Кроме того, само коллекционирование было занятием глубинно чуждым раннесоветскому человеку. Эсхатологическая горячка, ожидание коммунизма, война предполагали освободиться от лишних, ненужных вещей, воспарить к истине, спасти душу, пожертвовав прахом. В 30-е годы фронтовики и их старшие братья «раздевали» храмы и свозили церковное убранство на тепловые электростанции. Для этих людей коллекционирование икон внеположено существу их культурного и идейного универсума.

Внутри поколения рождаются субкультуры — стиляги, фарцовщики, любители джаза. Шестидесятники в существенной мере — западники. Даже те из них, кто проделал значительную эволюцию и впоследствии стал почвенником, в юности прошел через западнические увлечения. Отношение фронтовиков к Западу сложнее. С одной стороны, именно они прошли Европу в гимнастерках. Они обрушили на СССР вал «трофейного». Фронтовики первыми пережили экзистенциальный и культурный шок, связанный с открытием неведомого советскому человеку фантастического мира западной цивилизации. С другой стороны, они пришли в этот мир как победители. Фронтовики — солдаты Империи. Признавая достоинства Запада, они оставались советскими патриотами. Устремленность к англосаксонскому миру, погружение в английский язык, стремление к общению с иностранцами (В. Аксенов, И. Бродский) им чуждо.

Надо сказать, что западничество имело прецеденты в 20—30-е годы, когда США мыслились как специфический образ нашего будущего. (У нас будет почти то же самое, только без капиталистов.) Эту идейную линию олицетворяли В. Маяковский, И. Ильф и Е. Петров. Отсюда вышел советский джаз 30-х годов. Сталинский поворот от курса на мировую революцию к построению социализма в отдельно взятой стране перечеркнул советское западничество. Любые симпатии к западно-европейскому миру обрели ярлык «низкопоклонства перед западом» и вошли в подсознание фронтового поколения.

Поколение шестидесятых создает собственный дискурс, складывает набор мифов и топосов. В этот список войдут: дружба, культивируемая приватность, культ тайны (любовь — это тайна, женщина — это тайна), культ простого народа, культ Революции и золотых 20-х годов, когда духовная свобода обручилась с социализмом, ценностная диспозиция «хороший Ленин, плохой Сталин», идеализм, культ непрактичности, установка на дистанцирование от власти и реальной политики и т. д.

Шестидесятники создали традицию бесконечного, за-полночь, общения на кухне. Традиция интеллигентского кухонного общения — характерная примета времени. Фронтовики жили в коммунальных квартирах, где кухня была малопривлекательным местом общего пользования. Поколение фронтовиков встречалось семьями за столом под абажуром, с чаем, обязательным домашним пирогом и выпивкой. Дети хозяев квартиры спали за ширмой или лежали в пространстве, отгороженном тенью от плотного шерстяного платка, наброшенного на абажур. Собственная кухня появляется в отдельных квартирах хрущевских пятиэтажек. Обживая это новое пространство, интеллигент-шестидесятник выделяет подсобное, функционально свободное вечерами и ночами, помещение под общение. Родители, дети, прихворнувшая жена лежат за стенкой, в тесноватых комнатах. А здесь, на кухне, за рюмкой или стаканом чая, разворачивается пиршество духа.

В своем отношении к религии шестидесятники, скорее, богоискатели и богостроители. Они читают религиозную литературу и готовы пространно рассуждать о Боге. В церковь пошли люди на 15–20 лет моложе шестидесятников. Поколение фронтовиков формировалось в существенно ином контексте, и это задало их отношение к Богу. Если для человека фронтового поколения названная проблематика существует, то переживается как глубоко личная, экзистенциально значимая сфера переживаний, не подлежащая профанирующему обсуждению.

Классический шестидесятник узнаваем. До сих пор он ходит в джинсах и носит сумку через плечо. В пору формирования стиля это были сумки авиалиний (Эр Франс, Пан Американ, на худой конец Аэрофлота). Портфель, кейс-дипломат, сумка-барсетка или заплечный рюкзак — приметы других возрастных, культурных и поколенческих групп. Вообще говоря, целостный зрительно схватываемый образ — существенная характеристика поколенческих и социокультурных различий. Партработник классического этапа носил френч и специфический военный картуз, в котором в 1917 г. фотографировался еще АФ. Керенский. Это была униформа «начальников» из поколения Революции. Она претерпела известные вариации и сохранилась до середины 50-х, когда советский «начальник» переоблачился в стандартный костюм, незабвенный габардиновый плащ и шляпу262. В этой униформе партийно-хозяйственный руководитель дожил до начала перестройки. Если же вы повстречаете сухого старичка в гимнастерке-кировке и специфическом картузе — перед вами мелкий начальник, золотые дни которого выпали на предвоенное десятилетие. В этом аспекте можно сказать, что типичный шестидесятник жестко придерживается стилевой униформы.

Шестидесятники возрождают, вводят в общественный оборот искусство и культуру Серебряного века, а заодно и табуированную культуру 20 — 30-х годов. Как известно, «Эрика берет четыре копии». Стихи Мандельштама, Цветаевой, Гумилева вернулись в общество в распечатанных списках. Потом, под давлением обстоятельств их начинают печатать казенные издательства. Редакторы, критики, искусствоведы, принадлежащие этому поколению, положили свою жизнь на то, чтобы массовый читатель заново узнал Платонова и Артема Веселого, увидел живопись Пикассо, если не увидел, то хотя бы услышал о Сальвадоре Дали, познакомился с творчеством Фалька, Филонова, Шагала.

Обобщая, шестидесятники, с одной стороны, утверждают новое: новые знания, идеи, технологии, элементы образа жизни, новое, рожденное во второй половине XX в. мироощущение. С другой — восстанавливают в правах, отринутое предшествующими поколениями в ходе революционной перестройки общества старое: отношение к иконе, традицию коллекционирования, новое отношение к отринутой предреволюционной и раннесоветской культуре, западничество. Так осваивая новое и инкорпорируя на новом уровне элементы отринутого вчера старого, развивается культура.

Феноменология шестидесятничества — благодатная тема, хорошо знакомая как автору этих строк, так и читателям. Нам важно было показать, как оформляется достаточно автономный, «сепарированный» по отношению к внешней среде мир одного из поколений советской эпохи. Как и всякое новое поколение, шестидесятники самоопределяются, отслаиваясь от предшествующих поколений, и формируют уникальный мир со своими вкусами, пристрастиями, мифами и предубеждениями, жизненными сценариями, дискурсами и ценностями.

Любая самостоятельная субкультура отгораживается от внешней среды; таковы законы формирования системно целостных объектов. Жизнеспособно только то, что структурировано и выделено из внешнего контекста. Однако формирование специфической культуры определенного поколения — общекультурный процесс. В чем же состоит телеология социокультурного замыкания поколения с точки зрения целого? Отгораживаясь от предшествующих генераций, создавая фильтры и преграды на путях коммуникации между субкультурами, заявляющее о себе поколение создает условия для формирования и закрепления нового качества, делает возможным создание культурных конфигураций противостоящих системным характеристикам предшествующих поколений.

Жизненный цикл поколения. На первом этапе поколение энергично заявляет о себе. Консолидируется, формирует стилевые характеристики, создает набор маркеров, начинает разворачивать собственное мировоззренческое пространство. Оно вступает в культурную и общественно-политическую жизнь, утверждая собственные позиции в тех сферах, которые осознаны как «свои».

Приобщение к поколению происходит через освоение дискурса, стиля и эстетики. Идейный багаж поколения: сущность более сложная и дифференцированная. Его формирование — дело времени. В начале, в точке исхода присутствует скорее слабо оформленное ощущение некоторой общности по поводу вкусов, пристрастий, стиля жизни, любимых певцов и поэтов. Складывающееся поколение еще не способно внятно объяснить, чем притягателен ранний Маяковский и почему вызывающая у Гумилева омерзение поэма Блока «Двенадцать» прекрасна.

Описанный нами процесс есть социокультурный синтез специфической, маркированной поколением версии развивающейся культуры. Этот синтез задает канал развития, формирует культурные и экзистенциальные интенции, задает логику разворачивания дискурсов, жизненные сценарии и т. д.

Дистанция между поколениями — зримое, наглядно удостоверяемое выражение культурной динамики. Здесь лежит глубинный источник неприятия нового поколения традиционалистами и консерваторами. Всякий раз они защищают не конкретные ценности предшествующей эпохи (эти сущности также преходящи и, в свое время, отрицали предшествующее), но принцип стабильности и неизменности. Мир предшествующего поколения мифологически уподобляется ‘‘вечным ценностям» традиционного общества. Опривыченный универсум уходящей эпохи всегда пронизан традиционным в большей мере, нежели идущий ему на смену.

Тому есть две причины. Во-первых, собственно динамика культуры. Последующее состояние культуры всегда фиксирует большую меру отхода от традиционного космоса. Во-вторых, особый феномен возрастной эволюции, ведущий к традиционализации исходно инновативного комплекса. Так работают интегративные механизмы культуры. Одновременно так складывается возрастная эволюция всякого человека. Эта истина была выражена в известном афоризме, авторство которого приписывают Ж. Клемансо: У того, кто в молодости не был социалистом, нет сердца. У того, кто с годами не стал консерватором, нет головы.

Как правило, сложно относятся к новому носители ценностей предшествующего поколения. Мир нового поколения воспринимается если не враждебно, то чуждо. Сценарий противостояния поколений складывается особым образом в каждом конкретном случае. Поколение Революции изгнало из страны предшествовавших ему людей Серебряного века. Поколение фронтовиков разделилось: частью оно дистанцировалось от шестидесятников, противостояло им. Однако другая часть фронтового поколения вступила в диалог и творческое взаимодействие. Фронтовик Булат Окуджава стал символом поколения шестидесятников. Фронтовик А.Н. Яковлев прикрывал на уровне Отдела культуры ЦК, а фронтовик Н.С. Филиппова возглавляла редакцию журнала «Знание — Сила», наиболее ярко и полно воплотившего в себе дух поколения и сплотившего вокруг редакции лучших представителей генерации шестидесятников. Если поколение восьмидесятых дистанцировалось от шестидесятников, подсмеиваясь над ними при всяком удобном случае, то люди шестидесятых годов восприняли молодое поколение скорее со спокойным отчуждением.

Поколение — явление городской культуры. Чем более урбанизирована среда и крупнее город, тем ярче и выраженнее процессы поколенческой дифференциации. В столицах и миллионниках они обозначены предельно. Но чем меньше населенный пункт, чем ближе к традиционному обществу, тем слабее выражены эти процессы. Здесь содержится прямое указание на связь феномена поколения с процессами культурной динамики.

Далеко не каждый человек, попадающий в соответствующую возрастную когорту, входит в поколение. Поколенческое самоопределение — дело свободного выбора. Поколение можно обойти стороной как экзистенциально чуждую сущность. Можно в молодости отдать ему дань увлечения, но позже влиться в совершенно иные общности. Можно войти в традиционные социальные группы (военные, чиновники, рабочие и служащие) не отмеченные/минимально отмеченные печатью поколения. С другой стороны, поколению свойственно быть центром притяжения, вбирать в себя людей старше и моложе, но попавших под обаяние поколения, тяготеющих к его ценностям, освещать своим светом бытие людей, сверстники которых не создали собственного культурного поколения.

Сформировавшись как целое, поколение развивается, разворачивает свой универсум, адаптирует новое реалии, реагирует на значимые изменения в обществе и культуре, стремится трансформировать окружающий мир в соответствии с представлениями о должном и правильном. По мере роста и закрепления на доминирующих позициях, поколение входит в пору зрелости. Иногда случается так, что поколению дается исторический шанс полной, предельной самореализации. Оно берет на себя всю полноту ответственности за Россию. Такое случается нечасто и далеко не всегда оборачивается счастливым финалом (вспомним поколение Революции). Куда чаще поколение проходит через историю общества как один из значительных, во многих аспектах решающих, но все же компонентов многообразного и внутренне противоречивого целого.

Время доминирования поколения в жизни общества конечно. Однажды зрелое поколение обнаруживает рядом с собою новых людей. В динамично развивающемся обществе ситуация может качественно измениться за 20–25 лет. Проходит время, меняются песни, изменяется и мироощущение. Генерация, входящая в жизнь через 20–25 лет, оказывается перед необходимостью формирования собственного универсума, адекватного изменившейся реальности и решающего задачи вписания человека в мир. Этим обстоятельством задается новый социокультурный синтез. Так рождается следующее культурное поколение. В культуре разворачивается вечная драма формирования и утверждения нового поколения и медленного (или стремительного), спокойного (или драматического) схождения с исторической арены поколения-предшественника.

Надо сказать, что схождение с арены активной деятельности не означает изъятия поколения из культурной жизни общества. Уходя в историю, культурное поколение переходит в другое качество. Присутствует в новых феноменах в снятом виде, пополняя собою культурное наследие. На время его итоги и достижения могут выпасть из сферы конъюнктурного внимания; но только на время. Развиваясь, культура снова и снова возвращается к своему наследию, осмысливает его и переосмысливает, включает в новые контексты. В каждом поколении находятся долгожители. Отходя от активной деятельности, эти люди пишут воспоминания, в которых выражают себя и эпоху. Отметим, что содержательные и емкие мемуары всегда пользуются вниманием читающей аудитории. За этим интересом стоит потребность мыслящего человека соотнести себя с реальностью предшествующих поколений.

Каждое поколение создает частную версию развивающейся культуры, заданную контекстом его формирования и разворачивания. То, что принадлежит эпохе, — уникально и специфично. То же, что идет от системообразующих характеристик культуры, — универсально. За примером, иллюстрирующим это положение, обратимся к образу «нового русского». Советский интеллигент, демонстрирующий барственное неприятие разбогатевших «Тит Титычей», склонен отказывать «новому русскому» в принадлежности к традиции. Между тем при внимательном вглядывании обнаруживается связь этого образа с традиционными для России персонажами.

Прежде всего, за спиной «нового русского» стоит многовековая традиция русского мещанства. Российский обыватель (к какому бы сословию он не принадлежал), твердо стоящий на земле, имеющий вкус к хорошей жизни, ценящий благосостояние, уют и удобства, при всех обстоятельствах, при любой власти обустраивающий свой быт, стремящийся обеспечить семью, детей, ближайшую родню всем необходимым, по своим базовым жизненным устремлениям предшествует «новому русскому».

С другой стороны, в образе «нового русского» узнается традиционный русский разбойник, вольный казак, золотодобытчик, сорящий шальными деньгами, обменивающий презренный металл на шумный восторг и одобрение товарищей, собутыльников и клиентов.

В новом русском проглядывает известный персонаж русской литературы — внезапно разбогатевший купец, свихнувшийся от свалившихся на его голову денег, купающий певичек в шампанском и мажущий официантов горчицей, но, в другую минуту, охотно жертвующий на церковь и дела благотворительности.

Наконец, в образе «нового русского» мы узнаем одного из главных героев советского общества. Это — энтузиаст «дела», пропадающий на работе допоздна и отдающий ему все свои силы. Разница лишь в том, что новый русский отдает все силы не «нашему», а «своему» делу.

Кванты поколений и саморазвитие культуры. Сущности «культура» и «поколение» соотносятся между собой типологически, подобно соотношению биологического вида и конкретной генерации. Поколение конечно. Оно осуществляет синтез жизнеспособного социокультурного универсума, фиксирующий состояние общества и культуры на момент формирования этого поколения. Этот синтез имеет определенный, достаточно узкий (относительно горизонтов культуры, счет жизни которой измеряется столетиями) резерв развития. В своей динамике культура движется не континуально, через бесконечно малые приращения и изменения, но квантами поколений. По мере исчерпания потенциала позитивного развития, культура переносит центр тяжести на следующее поколение. Так, двигаясь от поколения к поколению, развивающаяся культура преодолевает противоречие между устойчивостью структуры и процессом бесконечного изменения.

В предлагаемой теоретической перспективе феномен культурного поколения и механизм диалектики поколений предстает в качестве одной из стратегий развития социокультурного организма. Введем определение: динамика культуры понимается нами как процесс саморазвития культуры, объективное содержание которого состоит в продуцировании/заимствовании, оценке, отборе и внедрении продуктивных инноваций и адаптации всех изменений социокультурного универсума, которые вытекают из внедрения этих инноваций.

Противоречие динамичного развития культуры — это противоречие между культурой как устойчивой целостностью и инновацией. В общем случае культура, особенно культура традиционная, имманентно статична. Прежде всего, по первой реакции, она подавляет и отторгает любую инновацию, рассматривая ее как инородную сущность. Всякая инновация испытывает воздействие иммунных систем культуры. Далее, вслед за исходным отторжением и тестированием инновация может быть признана полезной и инкорпорирована в целое культуры. Важно помнить, что оценка, отбор и инкорпорирование инноваций — сложный и внутренне противоречивый процесс. Напряженная культурная динамика предполагает лавинообразный рост числа инноваций, осваиваемых в течение ограниченного времени.

Ситуация динамики требует создания особых условий, подавляющих иммунные реакции культуры и/или создания специальных пространств, внутри которых инновативная деятельность допустима, возможна и поощряема.

В разные эпохи и в разных культурах эти условия возникали внутри формирующихся религиозных движений, философских школ, различных периферийных и маргинальных субкультур. Проблема в том, что инновативный потенциал этих феноменов достаточно быстро исчерпывался. Учение или художественная традиция быстро структурируется, окостеневает и из источника нового превращается в тормоз развития. Складывается объективная потребность в появлении ересей, новых учений и традиций. Закрепившаяся доктрина разворачивает борьбу с новыми учениями, опираясь на мощь социальных и политических институтов. Эта механика известна нам из классической истории. С точки зрения социокультурного целого она малоэффективна и затратна. Эпоха динамизации требует постоянного развития общества, не сотрясаемого пароксизмами религиозных войн и гражданских противостояний.

ТРИ СТРАТЕГИИ ДИНАМИЗАЦИИ КУЛЬТУРЫ

Диалектика культурных поколений обеспечивает нескончаемый процесс продуцирования, отбора и закрепления инноваций. Входящее в жизнь поколение и представляет собой то самое пространство, в котором инновативная деятельность возможна и поощряема.

Другая сторона этого процесса связана с тем, что входящее в жизнь поколение специально ориентировано на адаптацию изменений социокультурного универсума, вытекающих из внедрения инноваций, и располагает для этого психологическим, гносеологическим и ценностным потенциалом. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к практике российского Интернета. Исходно Интернет представляет собой информационную технологию, которая обнаружила гигантский социокультурный потенциал. Молодежь, входящая в жизнь одновременно с внедрением Интернета, исключительно энергично осваивает новые технологии и включается в рожденные Интернетом культурные практики (чтение Интернет-изданий, чаты, Живой журнал), развивает их, формирует особую субкультуру Интернет-сообщества. Общество адаптируется к изменениям социокультурного универсума, вытекающим из адаптации тех или иных инноваций, прежде всего энергией и усилиями молодых людей. Молодое поколение осваивает эти изменения, активно обживает их, осмысливает, оформляет эстетически, наделяет санкцией привычного. Старшие поколения подключаются к этому в той или иной мере, участвуют посильно, а частью просто отстраняются.

В тот момент, когда доминирующее поколение исчерпывает инновативный потенциал, окостеневает доктринально, когда возраст берет свое — в жизнь общества входит следующее поколение. Борьба за доминирование и противостояние имеют место в процессе такого перехода, но эти издержки минимальны. Более того, в ходе противостояния идущая на смену культура проходит проверку на прочность, учится видеть себя со стороны, избавляется от крайностей.

Описанная нами стратегия динамизации культуры через диалектику поколений не является единственной. Для полноты понимания исследуемого явления, стоит поместить ее в более широкий контекст. Назовем еще две значимые культурные стратегии.

Первая из них — мода. Феномен моды противостоит базовой ценностной установке традиционного общества, согласно которой культурная нормативность связана со следованием традиции. Провозглашая ценность инновации, мода ставит культурный космос традиционного общества с ног на голову. Отныне ценно и нормативно нарушение традиции. Мода постулирует ценность новизны как таковой. Новое ценно не в силу некоторых достоинств, но само по себе. Мода созидает массового человека, ориентированного на новое.

Отметим, что мода появляется в зрелых, дифференцированных городских обществах. Причем маховик моды раскручивается от поколения к поколению по мере разворачивания истории. Смена моды последовательно ускоряется. Другое направление в развитии моды связано с включением в эту сферу все более широкого круга феноменов культуры: от одежды, к стилю жизни, архитектуре, литературе, философским доктринам и так далее. Постепенно мода охватывает собой всю целостность культуры. Она не только вводит новое, но и упраздняет, обесценивает, дезактуализует старое. Так сегодня немодны некогда печатавшиеся массовыми тиражами романы Проскурина. Так вышли из моды на несколько лет, до появления телефильма «Старые песни о главном», лирические песни классической советской эпохи. Суждение моды внеидеологично, не опирается на какие- либо аргументы, и императивно. Оно находит себе опору в энтузиастической приверженности моде. Более глубокий анализ позволяет увидеть культурную, социальную и психологическую обусловленность моды. Модно то, что адаптивно здесь и сейчас. Но анализ этих процессов — тема специального исследования.

До сих пор мы говорили о культурных стратегиях, возникших в ходе саморазвития культуры, являющих пример проявления чистой самоорганизации. Вторая стратегия также возникает в ходе самоорганизации социокультурного универсума. Однако здесь мы сталкиваемся с идеологически отрефлексированной позицией и выделенным социальным субъектом. Субъектом последней из рассматриваемых нами стратегий является государство. Суть ее состоит в том, что государство в лице своих институтов осуществляет насильственное планомерное вмешательство в процессы культурной преемственности. Блокируя либо дросселируя процессы культурной преемственности, государство изменяет параметры ситуации порождения отбора и закрепления инноваций. Всякое государство располагает для этого достаточно широкими возможностями. Перечислим основные приемы такого воздействия: изгнание из страны, уничтожение, сегрегация в гетто или лагерях, перемещение в отдаленные районы, диффамация, табуирование к упоминанию в официальных институтах культуры и образования и т. д.

Осознанное вмешательство государства в процессы культурной преемственности, как правило, свидетельствует о переломной эпохе и задает канал исторической эволюции. Изгоняя в XVI–XVII вв. евреев и морисков, Испания задавала свое будущее на века. Можно вспомнить и о том, что на исходе средневековья языческая народная культура и присущие ей практики, веками жившие бок о бок с раннесредневековым христианством, были осознаны как бесовские. Традиционно практикующие носители этой культуры названы слугами Дьявола и сгинули в мясорубке охоты на ведьм. В ряд подобных переломных процессов ложится и знаменитый нынче «философский пароход», символизировавший окончательное изгнание из СССР поколения Серебряного века, определившее историю страны на 70 лет.

Диффамация, лишение возможности самореализации, насильственная маргинализация некоторой идеологически маркированной общности также существенно трансформирует условия порождения инноваций. Примеры подобного рода рассыпаны по всей истории человечества.

В завершение отметим, что в реальном историческом процессе присутствуют все описанные нами стратегии динамизации культуры. Мода давно уже стала существенным фактором отечественной реальности. Феномен моды вплетается в диалектику поколений, определяет массовое поведение и энергично способствует трансформации устойчивых структур. Что же касается насильственного вмешательства государства в процессы культурной преемственности, то здесь отечественная история предоставляет исследователю много интересного материала. Забудем о драматических перипетиях XX в. и обратимся к дореволюционной истории. Культурные и исторические итоги поколения декабристов включаются в общекультурный оборот лишь к концу XIX в. Миллионы старообрядцев веками несли на себе печать маргинальности и второсортности. Общекультурный процесс шел мимо старообрядческой общины. Итогом этого стало закономерное участие капитала предпринимателей-старообрядцев в подготовке и осуществлении Февральской революции. Результаты этих усилий, как мы знаем, существенно трансформировали процессы рождения и смены культурных поколений в нашей стране.

259 Если быть скрупулезно точным, надо сказать о том, что поколение Революции вытолкнуло из России не только людей Серебряного века, но и проигравшую часть собственного поколения. В России остались большевики, победившие в Гражданской войне. Эсеры, националисты, меньшевики, анархисты и т. д. ушли в эмиграцию. Эта часть поколения Революции, так же как и люди Серебряного века, в своем дальнейшем развитии вошли в историю русского зарубежья.

260 Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. М., 1996.

261 Подробнее см.: Яковенко И.Г. Новые русские // Кругосвет / http:/www.knigosvet.ru, 2005.

262 Здесь мы сталкиваемся с интереснейшим явлением. В униформу поколения Революции облачаются сталинские чиновники и палачи, уничтожившие это поколение, Френч — отсылка к Гражданской войне, зримое удостоверение континуитета ленинской и сталинской гвардии. Щеголявший во френче в середине 50-х провинциальный партийно-хозяйственный начальник зачастую не участвовал ни только в Гражданской, но и в Отечественной войне. Переоблачение «начальников» в цивильную униформу закрывает классический этап советской истории и открывает тридцатилетие угасания и распада коммунистической эсхатологии.

Оглавление

Обращение к пользователям