Глава двадцать первая

1

Сарбазы, вместе с которыми Бируни выехал из Газны встречать «Ибн Сину», шли по большой караванной дороге, но нередко сворачивали с нее на боковые тропы, скрытно двигались по оврагам и ущельям, будто избегали встреч с другими всадниками, то настигавшими их кавалькаду на караванной дороге, то мчавшимися по ней навстречу — из Газны в Тегинабад, из Тегинабада в Газну. Всадники двигались чаще всего с двумя запасными лошадьми в поводу — гонцы по особо важным делам, стало быть. Некоторые и не скрывали удостоверяющих их полномочия серебристых значков на чалмах, иные были одеты подчеркнуто просто, незаметно.

Мушриф, которому поручено было сопровождать Бируни, словно собака-ищейка с острым чутьем, заблаговременно чувствовал, кто там едет сзади и спереди, и от нежелательных встреч (почему нежелательных — этого Бируни не понимал) уберегал своих сарбазов в сторонке от дороги: подчас же, напротив, громко здоровался с гонцами, и какое-то время все ехали вместе, расспрашивая друг друга о делах и самочувствии, пока гонец не прибавлял скорости.

Итак, с одной стороны, Хатли-бегим и те, кто вокруг нее, с другой — главный визирь Али Гариб и его сторонники… Бируни догадывался: борьба этих групп нарастает, ожесточается.

А тут еще этот загадочный лже-Ибн Сина, темные слухи, с ним связанные, расползающиеся, как змеи…

Каждый раз, когда сарбазы по знаку мушрифа сворачивали с большой дороги, Бируни внутренне съеживался, ожидая чего-то опасного и коварного. Потом снова и снова пробуждались в нем мучительные, раздражающие мысли о том, что все эти интриги, группы, борьба — совсем не его дело. Зачем, зачем его втягивают в свою алчбу низкие души? Его, человека, для которого более всего другого в жизни важна тишина в своей обители, рукописи, развернутые там на столиках, книги в шкафах, ждущие его глаза, его разума, его души!

С тех пор как стала уходить молодость и подступать старость, все дороже ценил он время. О, великое это благодеяние аллаха — время, которое можно потратить на занятия наукой. А всякая напрасно проходившая минута все сильней мучила, даже когда тратил он ее на отдых. Пребывание в «храме жестокости», в «крепости гнева», усугубило в нем это чувство Многократно. Его терзала мысль о том, что замыслы свои, в частности книгу по минералогии и книгу о растениях, он оставит недописанными. И вот опять он отвлекается от них… К тому же предстоящая встреча — о, тут все непросто! Бируни очень хотел бы встретиться с настоящим Абу Али, — как хорошо, если б загадочный лекарь оказался им! Хатли-бегим что-то такое бросила в конце разговора, но разговор с ней был столь труден, неприятен, что скорее слова ее были в утешенье ему сказаны. Или — были уловкою…

Счастливые времена юности! На холмах Афшаны, на зеленой полянке под Бухарой встречались они с Абу Али. Светило солнце ласково, души их были открыты друг другу… Встретились бы теперь — вспомнили о тех счастливых временах, обязательно вспомнили! А затем вспомнили бы хорезмийские собрания ученых во дворце Мамуна Ибн Мамуна. Споры их были горячи и весьма серьезны. И радовались они тому, и огорчались, конечно, но сегодня… как бы светло говорили они о тех счастливых днях и, может, попросили бы и прощения друг у друга за ненужную, хотя и понятную по молодости лет горячность.

Когда Абу Али приехал к ним, он, Абу Райхан, считался во дворце Мамуна самым авторитетным ученым, неизменно руководил собраниями мудрых умов.

Мамун Ибн Мамун был человеком слабым, хилым да и трусоватым. Султана Махмуда боялся до дрожи, потому как «покровитель правоверных» умело расшатывал прочность этого трона — и угрозами, и подкопами тайными. Боялся Мамун грома и молнии. Боялся толкователей снов, хотя по дворцу шатались гадалки, колдуны, знахари, толкователи и заклинатели. Изредка хорезмшах участвовал в собраниях ученых, но потом, чтоб смыть свой грех, выпрашивал прощенья улемов — их он тоже страшился. Кстати, и ученые наводили страх на властителя Хорезма, особенно когда вели разговоры о природных явлениях, о постоянстве бедствий, приносимых ветрами ураганными, или наводнениями необузданной реки Джейхун, или страшными моровыми болезнями.

Абу Али был тогда молод. Но сразу же завоевал уважение ученых логичностью и красноречием: назубок знал он труды по медицине и философии: О чем бы ни говорили, что ни обсуждали бы тогда на встречах совета мудрецов, всегда он был подготовлен к диспуту и способен высказать обоснованное собственное суждение. Бируни всякий раз, когда думал об Ибн Сине, о своих спорах с ним, вспоминал со стыдом, как допускал по отношению к младшему собрату упреки нетактичные и даже иной раз грубые. Что же сделаешь — тоже бывало. «Из-за чего такое случалось у меня? Из-за чувства соперничества, зависти, недостойной истинного ученого? — думал Бируни, страдая. — Или Ибн Сина зазнавался?.. Ибн Сина никогда не зазнавался. А ко мне никогда не проявлял ни малейшего неуважения».

Еще в Бухаре Абу Али назвал Абу Райхана учителем, и много лет спустя, когда встретились они в Гургане, вновь Бируни для Ибн Сины был — «мой учитель». А он, Бируни, в своих письмах допускал… особенно в спорах о «Метафизике» Аристотеля и о причинах того, что тела при нагревании расширяются, а при охлаждении сжимаются… он, Бируни, стыдно вспомнить… насмешничал над Ибн Синой… По просьбе дочери Кабуса Ибн Вушмагира, правителя Джурджана, Ибн Сина написал рассуждение, касающееся способов измерения расстояний. Так он, Бируни, этот трактат не посчитал тогда за серьезный труд, послал уничижительный «отзыв». Почему?.. Не потому ль, что распространенная, очень распространенная среди поэтов и среди ученых та самая болезнь, имя которой — зависть?..

И чем ближе подходило время встречи ученых, тем сильней мысли о собственных ошибках, о собственных несовершенствах мучили Бируни.

2

Дорога из Газны в Тегинабад вилась меж невысоких, спокойно-овальных, заросших травой и кустами холмов, порою выскакивая на ровный простор, порой ныряя в узковатые ущелья, прорытые резвыми, шумливыми речками среди холмов покрупней — предвестников настоящих гор, близко отсюда расположенных.

На второй день пути, вечером, Бируни и все, кто с ним был, остановились на ночевку у высокого холма, в предусмотрительно устроенном здесь большом, рассчитанном на многолюдные караваны, бекате[81] с хорошим водоемом — Сардоба. Тут же внимание ученого привлек и холм с вершиной, подобной огромному, правильной формы, куполу. Уже издалека завидел этот холм Бируни, и опять вспомнилась ему вершина близ Нанды в Индии. Его охватило странное волнение. После разбивки стоян ки он с согласия мушрифа отправился наверх.

Солнце уходило за горизонт, мир купался в его те лых последних лучах. Постепенно оставались внизу, по мере того как он поднимался, отары овец, пасшиеся по склонам, стреноженные лошади, шустрые козы, ловко скачущие с камня на камень. Остался внизу и дым костров, разожженных на стоянке у подножия, и даже, казалось, запах степной полыни не доставал до вершины… Ну, вот вершина… Да, точно! Та вершина, в Индии, такая же была зеленая и правильной формы. Идеальная точка для наблюдения. До сих пор он помнит: каждые сто шагов наверх — и горизонт отодвигается, появляется новый простор. Сто шагов еще — новая высота, новый простор, новая линия горизонта: мысленно проведем черту, мысленно определим угол восхождения…

Да, уж так устроен разум человека, что в любом случае — удобном и неудобном — собирает мелочишку наблюдений, заталкивает их в неисчерпаемые и никогда не заполняемые доверху кладовые мозга. Там до поры до времени они и лежат, как жемчужины на дне морском, но вот толчок, прыжок, нырок — они освобождены, явлены солнцу, вспыхнули и засверкали. И, не выходя из обсерваторий, составляя там таблицы движения звезд, он неоднократно возвращался к мысли о шаровидной форме Земли. Но тогда, на горе у Нанды, произошел у него в голове словно нырок в тайну. Сидел он на большом камне, смотрел на солнце, думал. Вечернее солнце уходило за горизонт, холмы окутывались белым туманом, и солнце среди тумана светило расплавленным золотом.

Вот золотой этот таз стал медленно тонуть в белотуманном пространстве с едва видимым краем горизонта. Но Бируни знал: поднимись он выше горы, выше точки-камня, на котором он сидит, и окажется, что солнце продолжает сиять над линией горизонта! Но это значит, что не только параллели горизонтов, но и сами плоскости, в которых можно прочертить линии горизонтов, искривлены, как это бывает… на поверхности шара. Мало того, признав шарообразие Земли, наука может по ритмам понижения горизонта и соответствующим таблицам суметь вычислить величину окружности этого шара…

И мысль рвалась дальше — беспокойная, кощунственно дерзкая. Почему земной шар единственный? Почему не предположить, что среди шаровидных тел Вселенной не меньшее стоит в центре мироздания, но большее, — не Земля, а Солнце, которое, что можно доказать математически, по величине больше и Земли и Луны? Но тогда и картина мира получается иная, чем — страшно сказать — в богословских книгах!

Бируни свои рассуждения на сей счет еще не объявил, опасался: пожалуй, не одни богословы-улемы, но и знаменитые астрономы не смогут вникнуть в ход его мыслей о мироздании.

Увы! Тайны, разгаданные им, — для других все еще тайны. И даже то, разгадал ли он их правильно, обсудить не с кем. Вот что особенно мучительно. Нет у него никого, кто бы мог понять и оценить смысл его догадок! Нет спутника, нет друга! Как горька, оказывается, жизнь, когда в ней нет друга, равного тебе по уму и страсти исканий, такого, кто мог бы со знанием дела разделить с тобой радости и печали твоих открытий, твоих поисков. Эх, был бы сейчас рядом Ибн Сина!..

Так снова к Абу Али вернулся мыслями Бируни, снова. И гора близ Нанды исчезла из сознания.

Золотой таз солнца совсем уже ушел в землю, и закат оставил глазу только горсточку затухающих угол ков.

Бируни, опираясь на палку, поднялся.

Долго, не торопясь, спускался он к стойбищу. Там было много огней, там горели костры, ярко и весело.

3

В отдельной комнате, в которую его поместил курносый мушриф, истинный глава их отряда, еле теплился маленький масляный фонарь.

Какой-то старик в пестром чекмене и в дервишской шапке, черный мешок под боком, сидит у чуть освещенной стены. Бируни почему-то сразу догадался, кто это.

— Маликул шараб?!

— Слава мудрейшему из мудрых! Неужто узнал?

Отодвинув черный хурджун, Маликул шараб поднялся. Лицо совсем обросло, сам похудел, сгорбился, но глаза так и сверкают, да и вином от него припахивает.

Бируни раскрыл объятия:

— О создатель! Откуда тут появился сей дервиш? Из тюрьмы или прямо из питейной?

Маликул шараб скинул старую шляпу, вытер ею лоб.

— Странные слова говоришь, мудрейший из мудрых.! Для Маликула шараба и зиндан питейная! Хочешь? И тебе налью!

Развязал кушак, а под ним оказался спрятанным маленький бурдюк. Взболтнул его — булькнуло.

Бренный мир — зиндан огромный, это знай.

Не скажу, что мир загробный — это рай.

Сильный здесь таким же сильным там пребудет.

Пей, бедняк, здесь пить удобней — это знай.



Передавая бурдюк Бируни, закончил уже не стихами:

— Этот мир пройдет, как чесотка. Ну-ка, Абу Райхан, глотни.

Бируни рассмеялся. Но не до веселья было. Маликул шараб только на первый взгляд выглядел эдаким неунывалой. Вглядись — и совсем иное впечатление возникает: болезненно бледное лицо, черные ободья вокруг глаз. Да и вина в последние годы сам «повелитель вина» пил мало, сколько бы ни восхвалял веселящую влагу. А теперь будто нарочно опьяняет себя, заглушить в себе что-то хочет.

— Что с тобой, Маликул шараб? Скажи — «слава аллаху!». Ведь ни один правоверный не выходил живым из главных султанских подземелий. А ты вот вышел.

— Э, Абу Райхан! У твоего покорного слуги сердце обливается кровью не из-за зиндана! Даже не из-за кнута, которым щедро меня угостили там! — рывком снял с себя Маликул шараб старый чекмень, и на груди и спине его владельца увидел Бируни багрово-синие полосы.

Как только держалась жизнь в таком слабом, будто у хилого воробья, теле с торчащими ребрышками? Почему душа не вспорхнула и не улетела из него?

— Нет, Абу Райхан! Маликула шараба мучают не боль и не гнев на злодеев, нет! Мучает старого дервиша предательство одного вроде бы закадычного друга…

О, этот проклятый Букри! Ты был прав, ты был прав тогда, Абу Райхан.

Бируни стоял молча: выходит, Пири Букри еще и доносчик, предатель…

— Не мог я думать, что этот горбатый дьявол, который заставлял своим искусством плакать всю мою питейную, уже двадцать лет записывает каждое слово, там сказанное, не мог! О люди, люди! — Маликул шараб стал горестно раскачиваться, потрясая кулаками. — От низости людской небо должно упасть на нас! А оно не падает, почему? Почему не провалится в пропасть этот мерзкий подлунный мир? О Бируни! Говорят: делайте, делайте добро: если совершишь добро, то и отзовется тебе добром, а совершишь зло, то получишь в ответ зло. Но я-то… ему-то… жалел его, считал, что страдает калека бедный на чужбине! Я вино пил, а без этого лжеца не пил, хлеб ел, а без этого ничтожества не ел! А этот низкий соглядатай… к каждому моему слову добавлял еще сто слов, хорошее переиначивал в плохое… А хитрая лиса, главный визирь, все знал, все! О, если бы ты видел его, Абу Райхан, этого предателя! Вчера ходил в лохмотьях, сегодня в златотканом халате, волосы и борода завиты, помолодел на двадцать лет!

«Садаф-биби! Бедная Садаф-биби!» Бируни откинулся в бессилии к стене.

— Нет! Не дождешься справедливости ни у кого… Сорок лет он сотрясал мир, а когда показался ему ангел смерти, задрожал. Ждет Ибн Сину, а ему подсунут мошенника, который объявит себя великим исцелителем.

Бируни, хоть уже слышал об этом, переспросил:

— Мошенник объявил себя Ибн Синой? Я тебя не понял, Маликул шараб.

— Не понял? Этот Ибн Сина, которого нашел главный визирь, — не настоящий Ибн Сина, такой же лжец и хитрец, как сам Али Гариб! Шляется по городам и кишлакам, обирает недужных, а прозвище его — Шахвани. Тайну я тебе раскрыл, откуда узнал ее — не спрашивай. И запомни: разгадку во всей столице знают лишь двое: старый дьявол Али Гариб и скромный дервиш, твой покорный слуга! Вот так, мудрейший из мудрых: ты знаешь Ибн Сину настоящего, я знаю Ибн Сину ложного!

4

Два дня кряду они отправлялись в путь задолго до рассвета, но на сей раз солнце уже взошло, а их отряд не сдвинулся с места стоянки. Бируни никто не беспокоил. Неизвестно было даже, знал ли о Маликуле шарабе всезнающий мушриф. К полудню откуда-то явились два всадника, лагерь зажужжал.

Подмели внутри стоянки и вокруг. Водоносы с огромными бурдюками брали воду из водоема и спешно поливали тропы, ведущие от дороги к бекату. Сарбазы, приехавшие вместе с Бируни, надраивали вооружение, щиты и шлемы, украшали лошадей, будто собирались они встречать не врачевателя, пусть и знаменитого, а властителя.

Немного погодя в комнату, где расположились Бируни и Маликул шараб, вошел курносый мушриф. На нем был новый халат, подпоясанный тяжелым серебристым кушаком, ослеплял глаза шлем, а особенно ярко выделялся знак полномочий на шлеме. Нарочито громко гремел кривой саблей: будто каждое слово отрубая саблею, заговорил:

— Мавляна! Сейчас… к нам… прибудет… великий исцелитель… досточтимый господин Абу Али Ибн Сина! Солнце мира, покровитель правоверных повелел… чтоб, мы с вами, оказав великому исцелителю покровительство, доставили его живым и здоровым во дворец султанский… Так? Мне известно… вы хорошо знакомы с господином Ибн Синой.

Бируни кивнул головой.

— Если только этот Ибн Сина — тот самый Абу Али Ибн Сина, с которым знаком ваш покорный слуга.

Курносый мушриф не понял иронии. Строго посмотрел на Маликула шараба:

— А ты, дервиш, знаешь великого исцелителя, господина Ибн Сину?

— Нет, не знаю. Я знаю господина Абу Халима Шахвани!

— Шахвани? Кто таков?.. Ты же вчера вечером сказал, что знаешь господина Бируни и господина Ибн Сину.

— Нет, господин мушриф! Я сказал, что знаю господина Бируни… И еще я знаю мошенника Шахвани!

Мушриф нахмурился. «В своем ли уме ваш дервиш?» — говорил его взгляд, устремленный на Бируни.

— Ежели вы оба считаете, что есть тут какие-то тайны, то… никто, кроме меня, не должен их знать! — мушриф накрыл ладонью рукоятку сабли. — Иначе… лишитесь головы!.. Тайны расскажете в Газне, кому нужно расскажете… У меня — приказ… Запомните одно: мавляна Бируни вместе с почтенным господином Ибн Синой поедут вместе в повозке.

— А дервиш, мой дервиш? — спросил Бируни.

— Будет вместе с моими сарбазами.

Бируни почтительно склонил голову. Маликул шараб, вознамерившийся продолжить рассказ о Шахвани, по знаку мушрифа захлопнул рот.

— Веление султана — веление аллаха! Разговор окончен!

Солнцу осталось совсем немного дойти до зенита, когда со всех сторон послышалось: «Едут! Едут!»

Из-за невысоких зеленых холмов показалось большое белое облако.

Через мгновение из него выскочили всадники.

Поворот с большой дороги к бекату обозначили два ряда сарбазов. Застыли конюхи, держа наготове скакунов, которых надо было предложить гостям. Водоносы с полными бурдюками на спине изготовились залить пыль, которую гости поднимут.

Бируни и Маликул шараб расположились у ворот, рядом с управителем стоянки, вздрагивавшим от каждого приказания мушрифа.

Маликул шараб, выпив все вино, пребывал в хорошем настроении. Мурлыкал какую-то песенку, не без удивления приговаривал при этом: «Ах, плут! Ах, мошенник!»

А Бируни… По мере того как приближалось белое облако, росло и его волнение, его нетерпеливое любопытство, посеянное в его душе Хатли-бегим и Маликулом шарабом.

Вот она, вот она — повозка с желтой шелковой дверцей! Издали она напоминала большой шатер. Впереди, сзади, по бокам ее сопровождали три десятка всадников, — ого, это число приличествует не лекарям, пусть и знаменитым, а могучим завоевателям!

Впереди, весь в пыли, на скакуне с благородной белой отметиной точно посредине лба рысью мчался… кто ж? А, рябой мушриф, тот самый, который сопровождал Шахвани в Тегинабад.

Вот мушриф, этот мушриф раскрыл рот, глаза его расширились, будто приготовляясь выскочить из орбит, он выпрямился в седле и, упершись ногами в стремена, заорал:

— Эй, в бекате… Управитель!.. Именем нашего могущественного султана приказываю немедленно заменить наших лошадей, сарбазов — напоить и накормить, а господина, гостя султана…

Рябой мушриф не успел закончить, как зашевелилось шелковое полотнище, отодвинулось в сторону, и взорам людей предстал человек, на голове которого красовалась белая серебристая чалма, намотанная на синюю бархатную тюбетейку. Человек этот, с красиво удлиненным, породисто-благородным лицом, с короткой бородкой мудреца, которая очень шла ему, осмотрелся. Ощупал каждого своими озорными, хмельными глазами и вдруг воскликнул радостно:

— Маликул шараб? Это ты?

Маликул шараб растерянно оглянулся на Бируни:

— Он! Он самый!.. Ну и плут!

— Маликул шараб! — крикнул еще веселей человек, перегибаясь через край повозки и еще шире раздвигая желтую занавеску. — Пусть живет и здравствует великий поэт Маликул шараб, приехавший встречать великого исцелителя!

Маликул шараб толкнул Бируни в бок, захохотал:

— Смотрите, мавляна, он пьян! Вдребезги пьян, мошенник!

Шахвани, подняв руку, что-то хотел еще сказать, по не удержался на ногах или его дернули изнутри — исчез в крытой повозке, и занавески тотчас были задвинуты.

В толпе поднялся шум, послышались смешки. Курносый мушриф очнулся и пустил коня навстречу рябому мушрифу.

— Солнце нашего мира, великий султан приказал передать в мое распоряжение привезенного ученого, досто почтенного Ибн Сину.

— Где этот приказ?

— Вот он!

Курносый достал из-под блистающего на солнце остроконечного шлема бумагу, сложенную вчетверо, и помахал ею в воздухе, но вместо того, чтобы отдать ее рябому, вдруг резко стеганул своего коня и закричал:

— Прочь с дороги!

Рябой выхватил из ножен саблю:

— Поддельных приказов я предоставлю тебе тысячу!

Курносый тоже обнажил саблю. Почти одновременно с ними, будто по команде, выхватили сабли сарбазы обоих отрядов.

Скакуны, почуявшие приближение боя, дико заржали. Крики, вопли, ругань!..

— Освободи дорогу!

— Сам освободи!

— Бей их!

— Руби!

Схватка длилась недолго. Бируни хотел было урезонить дерущихся: «Что вы делаете, правоверные? Не саблей, а разумом решайте спор!» — собрался было броситься под ноги лошадей, но… вместо всего этого стоял растерянный, обняв Маликула шараба в течение всей непродолжительной схватки. А когда пришел в себя, резня кончилась: рябой мушриф из Тегинабада убил курносого мушрифа из Газны, уполномоченный Али Гариба оказался сильней уполномоченного Хатли-бегим. Да и сарбазов у первого было больше: из сарбазов второго в живых осталось лишь несколько — опрокинутые с коней, они торопливо отползали с поля боя.

Рябой вложил в ножны окровавленную саблю. Когда его отряд вновь повернул на большую дорогу, он заметил Бируни и Маликула шараба. Вгляделся, подозвал своих всадников. Быстро подскакали они к Маликулу шарабу, свалили наземь, связали его, помчали…

Бируни закричал:

— Господин мушриф! Этот дервиш ни в чем не виновен!

Рябой мушриф даже не взглянул на ученого. Погрозил ему плеткой, потом ожег ею своего белолобого скакуна, все еще ржавшего, яростно раздувая ноздри от запаха крови, крикнул: «Вперед!» — и пустился в Газну.

 

[81]Бекат — стойбище на караванной дороге.

Оглавление

Обращение к пользователям