Глава двадцать третья

Уже два дня главный визирь Али Гариб ожидает — не у себя дома, а во дворце «Невеста неба» — приема у султана Махмуда. Но попасть к нему не может. Ибо достопочтенный Ибн Сина, доставленный в Газну с соблюдением всех почестей из Тегинабада, эти-то два дня и не выходит Из султанских покоев.

Али Гариб увидел «великого исцелителя» всего лишь разок, у ворот дворца, когда, только что прибыв из Те-гинабада, врачеватель вышел из крытой повозки. Господин Ибн Сина кивком головы поздоровался с главным визирем, который, ровно петух, охорашивался у входа, а затем обратился не к нему, а к стоявшему рядом Абул Хасанаку:

— Простите, это вы, если не ошибаюсь, главный визирь у нашего повелителя?

На что Абул Хасанак с усмешкой ответствовал, указав на Али Гариба:

— Вот этот достопочтенный господин есть господин главный визирь.

— Ах так, — только и вымолвил «великий исцелитель»: взгляд его по-хмельному прищуренных глаз был направлен на высокие ступени мраморной лестницы, ведущей во дворец.

Главному визирю стало очень обидно — ах, мошенник лже-Ибн Сина, прикинулся, будто не знает его, главного визиря! — но вместе с обидой багровое лицо Али Гариба выразило и опаску: нет, нынче перед ним стоит не тот человек, что еще недавно дрожал от страха, корчился в подземелье!

— Как мне известно, — напыщенно, играя торжественно-бархатным голосом, заговорил врачеватель, — наш повелитель ожидает своего покорного слугу. Ну, так ведите меня к султану!

И, поправив серебристую чалму на голове, двинулся к лестнице, по пути обдав Али Гариба запахом винного перегара. Али Гариб вопросительно взглянул на Абул Вафо. Долговязый Рыжий нагнулся к визирю, почтительно-ироничным шепотом сообщил:

— Ничего нельзя было сделать, господин мой… Шейх-ур-раис повторяет: де, доброе вино есть доброе лекарство и в употреблении этого лекарства не ограничивает ни себя, ни спутников…

Главный визирь тем не менее не растерялся: приказал сводить «великого исцелителя» в баню да обновить всю его одежду.

После бани Шахвани, сверкая роскошным одеянием и распространяя вокруг себя запах мускуса и амбры, важно прошествовал в покои султана. Али Гариб с тех пор ждет, когда его примет султан. Абул Хасанак водил Шилкима в баню, и к султану повел его тоже Абул Хасанак. Два ворона нашли друг друга. А главный визирь вот уже вторые сутки сидит в приемной зале и с тоской смотрит на резную дверь опочивальни. Мимо главного визиря шмыгали за эту дверь многие, кого вызывал покровитель правоверных, особенно часто повара и казначейские чиновники. Проплывали подносы, на которых горками возвышались золотые динары, слуги проносили златотканые халаты с пуговицами из жемчуга, сапфира и яхонта: повара-бакаулы таскали разные вкусные блюда: горячий кебаб из перепелок, остро благоухающий вроде бы чем-то лекарственным, мясцо молодого барашка, зажаренного на арчовых углях, и в обилии — алое вино в изящных хрустальных сосудах. Вообще, надо сказать, дворец султанский, уже несколько месяцев как погруженный в мрак и тишину, этот беломраморный дворец всего за два последних дня ожил, загудел, словно осиное гнездо. На лицах высокомерных дворецких и бакаулов-поваров, шустрых юных слуг, на лицах надзирательниц гарема, вдруг запорхавших, как разноцветные бабочки, Али Гариб читал удовольствие, радость и еще благословение искусному целителю господину Ибн Сине, шейх-ур-раису Ибн Сине, чудотворцу-врачевателю, который, гляди-ка, и смерть может не допустить к человеку.

Иногда резная дверь, ведущая в опочивальню из приемной, слегка приоткрывалась: на миг показывалась голова Абул Хасанака, и тогда люди в приемной — казначеи, повара, евнухи — бросались к двери. И главный визирь, обычно сидевший в мягком кресле в сторонке, поспешно вставал и тоже с надеждой устремлялся к Абул Хасанаку. Но Абул Хасанак, сделав каменное лицо, обидным надменным жестом останавливал Али Гариба и, отдав нужные распоряжения челядинцам, затворял дверь. А на вопрос главного визиря о здоровье султана неизменно отвечал: «Слава аллаху, все идет хорошо, слава аллаху!»

Вчера Али Гариб просидел вот таким образом до самой поздней молитвы, потом вынужден был вернуться к себе домой. Ночью, когда во дворце все уже спали, он вызвал старшего повара — личного своего доносчика — и расспросил о делах во дворце.

О, прибытие достопочтенного Ибн Сины оправдало самые смелые ожидания! Колики в животе могущественного султана стихли, самочувствие улучшилось и в целом. Почему покровитель правоверных и указал преподнести великому исцелителю несколько подносов золота. К тому же выделил для него отдельную комнату ря дом с опочивальней и залой заседаний. Господин Абул Хасанак и великий исцелитель там и отдыхают вместе, в, этой комнате, когда султан засыпает.

До самого утра не смог сомкнуть глаз Али Гариб, узнав про это, ворочался и ворочался, будто лежал не на грудах сложенных шелковых одеял, а на колючках. Нет, Али Гариб никогда не сомневался в том, что происходящее, всякое происходящее, происходит по воле аллаха и свидетельствует о мудрости всевышнего. Но… не всегда эту мудрость поймешь, не всегда! По его, уже не аллаха, а главного визиря, воле мошенник сделался «великим Ибн Синой». Для того ли, однако, привели мошенника во дворец, чтоб сей лжелекарь и впрямь излечил считавшуюся неизлечимой болезнь султана? А вот поди-ка… повелитель правоверных получил облегчение от лекарств лжелекаря и, мало того, дарит теперь этому обманщику и пьянице подносы с золотев, надевает на него златотканые халаты! А он, Али Гариб, нашедший этого наглеца, сидит в сторонке, и пользу из происходящего извлекает этот красавчик с бабьим задом — Абул Хасанак. Поистине в мире подлунном все изменчиво и все бренно…

Сегодня в полдень в приемную неожиданно для всех явилась Хатли-бегим. Она была в длинном платье из черного бархата, черный бархатный камзол, туго застегнутый на пуговицы-жемчужины, облегал талию, черный шелковый платок с золотыми нитями покрывал голову — суровая красота!

Хатли-бегим хмуро оглядела людей в приемной, в том числе и Али Гариба, сидевшего в мягком кресле, и, не отвечая на приветствия, двинулась прямо к спальне брата: Два проворных юнца неподалеку от двери бесцеремонно преградили ей путь.

Напудренное лицо Хатли-бегим стало белей полотна, насурьмленные глаза гневно блеснули:

— Вы не узнали меня, сучьи отродья, или ослепли?

— Узнали, великодушная бегим, узнали, однако… не разрешено, благодетельница! — сказал один слуга.

— Так зайди и доложи!

— И это нам не разрешено, — сказал другой.

— Кто там в опочивальне?.. Сейчас же кто-нибудь идите и скажите: пришла Хатли-бегим проведать повелителя. Ну идите же, сучьи отродья!

Молодой сарайбон-дворецкий, побледнев, отстранил слуг и вошел внутрь спальни. А Хатли-бегим резко повернулась и, будто только что увидела главного визиря, пошла к нему.

Али Гариб встал и, пятясь к резной двери, оставил приемную. Напротив через коридор была маленькая комнатка, куда они и зашли. Плотно закрыв за собой дверь, Хатли-бегим гневно уставилась на Абу Гариба:

— В этом дворце… в этом государстве… что творится, что происходит, господин великий визирь?

— Ваш покорный слуга пребывает тоже в полном недоумении, госпожа моя.

— В недоумении? Во всем виноват, глава всех бед, а теперь недоумеваете, визирь?.. Кто в опочивальне султана?

— Знакомый вам Абул Хасанак.

— А, этот… красавчик. Еще кто?

— Еще великий исцелитель… господин Ибн Сина.

— Господин Ибн Сина или… выдающий себя за Ибн Сину? Кто ввел в заблуждение покровителя правоверных?

— О великодушная госпожа! — чуть ли не простонал Али Гариб. — Прежде всего… установим, что благодаря милости создателя, а также искусству врачевателя от нашего повелителя отошла напасть, состояние здоровья покровителя правоверных, слава аллаху, стало хорошим!

— Но если все хорошо, почему эти ублюдки преградили мне дорогу? Или Хатли-бегим и султан Махмуд явились на свет не из одной и той же утробы? Или я, Хатли-бегим, не дочь эмира Сабуктегина?

— Госпожа! Великодушная!..

— «Великодушная»! — передразнила визиря Хатли-бегим. — Если тот лекарь настоящий, всем известный, всеми прославленный Ибн Сина, зачем вы тогда скрываете его от людских взоров?

— Госпожа моя…

— Зачем вы его прячете от мавляны Бируни? Или вы не знаете о дружбе этих двух ученых мужей?

— Бог мне свидетель! О смерти ведаю… — Главный визирь поднял глаза-бусинки к отверстию в потолке. — Да, да, скорей о собственной смерти ведаю, а о чем вы, госпожа, говорите, знать не знаю.

— Где Маликул шараб?

— Маликул шараб? — Главный визирь не успел сообразить, как ответить: на пороге появился бледный дворецкий.

— Простите, великодушная госпожа, но войти к повелителю… не разрешили!

Хатли-бегим покачнулась, схватилась за высокую спинку стула. Властная, своенравная, слышала она когда-нибудь в жизни отказ на свою просьбу или приказ? Длинные смуглые пальцы с накрашенными хной ногтями впились в спинку: тонкие губы женщины зазмеились скрытой яростью:

— Кто так сказал тебе, сарайбон? Лекарь или красавчик визирь?..

— И тот, и другой, госпожа! И визирь, и великий исцелитель господин Ибн Сина. И сам повелитель тоже… не захотел видеться…

— Лжешь, привратник! Продался моим недругам! Сгинь с моих глаз! — Хатли-бегим резко отвернулась от дворецкого: тяжелые бусы, жемчужные ожерелья, золотые серьги с сапфиром громко при этом звякнули, зазвенели на всю комнату. — Господин главный визирь! — Хатли-бегим сумела сдержаться, перейти на холодно-спокойный тон. — Да будет здоровым покровитель правоверных! Да будет милостив к нему аллах… Тогда и вам, визирям, будет спокойно. Но знай, если произойдет с моим братом какое-нибудь несчастье, если из-за ваших подлых хитростей и уловок…

— О наша великодушная госпожа! — взмолился Али Гариб, высоко воздел руки, опустился на колени перед разъяренной женщиной. — Ваш гнев пугает меня, преданного раба вашего! Сам аллах послал нам ангела-избавителя, а вы его называете лжецом. А меня — верного слугу повелителя — подозреваете в уловках… В чем моя вина? В том, что я, взбудоражив все и вся, слал одного гонца за другим и наконец нашел-таки этого врачевателя?

Хатли-бегим собралась уходить. Сурово сдвинув бро ви, сказала напоследок:

— Если эти слова твои правдивы… поцелуй святую книгу. — И, сообразив, что в комнатке нет Корана, добавила: — Поцелуешь Коран… а сейчас поклянись именем аллаха, что нет в твоих словах лжи.

Али Гариб облегченно передохнул:

— О всемогущий аллах! О творец! Клянусь именем твоим…

— Подожди, — прервала Хатли-бегим, — завтра во дворец я пришлю мавляну Бируни. Он побеседует с твоим знаменитым исцелителем…

Хатли-бегим оставила главного визиря коленопреклоненным. Не сразу нашел он в себе силы, чтобы подняться.

Да, он знал, что эта властная, с мужской хваткой женщина не жаловала его: он знал также, что ее единственной целью теперь было возвести на престол вместо брата любимого племянника — эмира Масуда. Эту высокомерную госпожу — еще бы, единственная дочь эмира Сабуктегина, да простит господь его грехи! — единственную сестру могущественного султана, сестру, некогда близкую его душе, сжигала страсть совать нос во все дела, дворцовые и государственные: осведомителей, преданных ей псов-сторонников, таких, как глава дивана Абу Наср Мишкан, было множество — среди военачальников и столпов государства, среди челяди поменьше рангом. Главный визирь знал все это, очень хорошо знал. Но в такой ярости видел ее, пожалуй, впервые! Подумать только — хочет послать сюда мавляну Бируни! Ах ты, накрашенная уродина!

Что-то было, что-то есть между этой женщиной, теперь-то уродиной, и нечестивцем Бируни, какая-то тайна сокровенная. Стоит только гордецу ученому попасть в трудное положение, колдунья тут как тут, берет его под свое покровительство. Вот и недавно этот нечестивый мавляна брошен был — гневом султана — не куда-нибудь, а в «крепость гнева», самое страшное из подземелий Газны, но и оттуда коварная баба высвободила его. Высвободила и, как стало известно, в сопровождении мушрифа собственного послала встретить «великого исцелителя»… Она и другого возмутителя спокойствия, Маликула шараба, смогла увести от заслуженного наказания. Пустила в ход юркого Абу Насра Мишкана, прозванного во дворце «хитрой мышью». Слава аллаху, доносчики главного визиря оказались проворнее, чем доносчики колдуньи. Ее удар мы упредили. Всех, кто мог бы доказать, что в Газну прибыл лже-Ибн Сина, — всех их снова бросили в тюрьму. Остался один-единственный, кто знает правду. Это и есть вероотступник Бируни.

Послышались шаги в коридоре. В комнатке появился Абул Хасанак. Глаза его тревожно блестели.

— Где… старая ведьма? Ушла?

— Ушла!

— Слава аллаху! — заулыбался Абул Хасанак. Но, встретив суровый взгляд, немо вопрошающий сообщника о том, почему к другому сообщнику проявлена несправедливость, заюлил: — Простите меня, мой благодетель, но я не виноват… Таково было желание достопочтенного Ибн Сины!

— Не будем говорить о великом исцелителе. Как чувствует себя повелитель?

— Повелитель здоров как жеребец!

— Как жеребец?

— Истинно так! Он возжелал вина и луноликую красотку… Скоро в зале совета соберутся певцы, и музыканты, и девушки из гарема.

— Сейчас не время шутить, визирь.

— Но я не шучу… Какие тут шутки… — Абул Хасанак заулыбался и зашептал на ухо Али Гарибу, мешая слова с винным запахом: — Этот чудо-лекарь… вы его нашли… совсем не лже-Ибн Сина, господин главный визирь, нет, он-то и есть настоящий… я так думаю… потому что нет болезни, которую он не излечил бы! Пусть аллах меня простит, но чудо-лекарь может, наверное, и мертвеца оживить!.. Не верите? Тогда идите за мной, господин!

Абул Хасанак и Али Гариб прошли в приемную, оттуда в пустую опочивальню, а из опочивальни в зал, где султан обычно собирал на совет приближенных.

В просторном зале пока никого не было… так сначала показалось Али Гарибу. Но нет, в почетном углу — там, где обычно стоял трон, — соорудили низкий деревянный настил, весь в багрово-красных коврах, поверх которых положены были грудой шелковые одеяла. А на одеялах сидел, подоткнув под бока белые пуховые подушки… повелитель, султан Махмуд. С правой от султана стороны, поджав под себя ноги, примостился «чудо-лекарь» в дорогом полосатом халате, в темно-синей бархатной тюбетейке, на которую намотана серебристая чалма. Слева от султана — шах поэтов Унсури.

Перед всеми ними на скатерти расставлены перепелиные шашлыки, жаркое, сласти всякие, фисташки, орехи, — разноцветная посуда блестит, хрустальные бокалы сверкают, розовая вода, шербет и алое вино в них искрятся.

В четырех углах зала заседаний — заметил еще Али Гариб — из крупных четырех сапфировых чаш вились тонкие синеватые дымки: пахло амброй и мускусом, арчой и базиликом, и еще чем-то, приятным и возбуждающим.

-. Султан увидел своего главного визиря. Прикрыл глаза опухшими веками.

— Кажется, к нам прибыл главный визирь? Хвала, хвала ему… Такие, как ты, — султан открыл глаза, зло воззрился на Али Гариба, — такие, на которых я опирался, рыли, оказывается, мне могилу, шили саван! А вот создатель не пожалел своей милости, послал к нам великого исцелителя… господина Ибн Сину!

Султан по-прежнему выглядел плохо, но в высохшем, тощем теле его чувствовалось что-то прежнее, грозное, и его раскосые глаза, что вчера еще затухали, подобно лампадке, в которой кончалось масло, сегодня горели, как только-только початая свеча.

Али Гариб, весь в холодном поту, опустился на колени перед настилом. Сказал, однако, ясно, с нажимом:

— Слава аллаху, молитвы наши дошли до всемогущего создателя! Творец сущего послал нам господина Ибн Сину, да изгонит он все наши недуги, повелитель! Да сгинут все недруги ваши, десница аллаха на земле!

— Встань, встань, Али Гариб! Наступил счастливый миг, когда ты сможешь доказать нам свою преданность!

Али Гариб несмело поднялся с колен, осторожно присел на край настила. Зоркий, заметил при этом, как помолодевший (бороду подровнял) Унсури исподтишка подмигнул Абул Хасанаку.

«О святые! Что это за перемигивания и намеки? Что за беда меня ждет впереди?»

— До гроба преданный раб готов служить вам, солнце неба!

— Готов — это хорошо… Есть, есть одно поручение. Проявишь усердие — буду признателен тебе. Ни в этом бренном подлунном мире, ни в том, — султан поднял руку с вытянутым указательным пальцем, — ни в том, вечном, не забуду твою услугу.

— Повелевайте, благодетель.

— Ты помнишь, Али Гариб, про священное дерево с божественными плодами, о котором говорил шах поэтов?

— Божественные плоды?.. Так, господин Унсури?

— Да, да, так написано в этой книге. — Унсури достал из-под низенького столика, стоявшего на дастархане, тяжелую книгу в черном сафьяновом переплете. К Али Гарибу: — Вы помните, месяц назад был совет улемов, ученых и поэтов. И ни один ученый муж не мог сказать что-либо вразумительное о божественных плодах, а нечестивый раб аллаха, Абу Райхан Бируни, посчитал даже за выдумку, что начертано в этой книге.

— Выдумка?! Позор такому ученому мужу! — «Великий исцелитель», до того хранивший величественное молчание, перевел взор с шашлыков на потолок. — Столько лет прожить в Индии и не ведать о божественных плодах? Позор… невежде!

Разливая вино по маленьким фарфоровым пиалам, Абул Хасанак взглянул на «Ибн Сину», улыбнувшись, предложил:

— Надо бы позвать сюда невежду! Позвать и проучить!

— Нет, нет, ваш покорный слуга не желает видеть невежд, называющих себя учеными! — возразил торопливо Шахвани. — Запомните, господин визирь! Это дерево произрастает на Кухи Сарандип. Да, да, там, где после рая жили Адам и Ева. Гора находится между Индией и Китаем. Оставите за спиной границы Индии и все время держитесь строго на восток, ехать верхом надо сорок дней и сорок ночей, миновать сорок городов, пересечь сорок рек и сорок горных перевалов. И тогда перед вашим взором предстанет великое море, вы сядете на корабль и будете плыть еще сорок дней. Затем появятся перед вашим взором сорок островов. Среди них есть остров, несравненно прекрасный, поистине райский. Вот на том, том острове и жил праотец людей Адам — да будет мир его душе! — возвышается там гора Сарандип, на которой и произрастает чудо-дерево, плоды его божественны потому, что сотворены богом, единым и всемогущим.

— Сорок дней верхом, сорок дней на корабле — так ли уж это трудно? — Абул Хасанак опорожнил свою пиалу, подмигнул поэту Унсури. — Наш господин главный визирь давно привык к таким путешествиям!

— Воистину! — воскликнул Унсури. — Страдания и тяготы, перенесенные ради здоровья нашего повелителя — покровителя правоверных, меча ислама, ради славы нашего султаната, — это же и есть высшее счастье для верных подданных.

«Почему я в свое время не вырвал язык у этого сладкоречивого попугая? Надо было, надо вырвать и бросить его собакам!»

Чинно сидевший «великий исцелитель» добавил к сказанному поэтом:

— Сколько бы мы ни служили нашему повелителю, тени аллаха на земле, все будет мало!.. А свойства этих божественных ягод суть таковы, что…

— …можно мертвого оживить?

— Нет, нет, — возразил Шахвани, с медлительной многозначительностью покачав головой, отчего на его лице появилось выражение спокойно-торжественное. — Нет, нет, жить ли человеку, помереть ли ему — это подвластно лишь воле аллаха! Но, сотворив Адама из глины и вдохнув в него жизнь, всевышний создал и различные лекарства… в том числе и такое, что если сорок дней и сорок ночей его употреблять, то больной получит исцеление от тысячи и одной болезни, а пожилой опять станет мужчиной в расцвете сил.

Поэт Унсури почему-то прослезился. Воскликнул:

— Хвала, хвала вам, господин Ибн Сина!

— Благодетель! — обратился Абул Хасанак к султану. — Вы помните, когда вам было сорок лет?

— О, я помню, я… — не унимался поэт Унсури. — Покровитель правоверных, когда ему было сорок, покорил Индию, и Хорасан, и Мавераннахр.

В подернутых хмельным дымком глазах Абул Хасанака заиграло озорство:

— Не Индию только покорил наш повелитель, но и сердца индийских пери! Не Хорасан только, а газелеоких красавиц Хорасана… и миндалеоких красавиц Мавераннахра…

Главный визирь осторожно глянул на султана.

Кончики редких усов у Махмуда свесились беспомощно, глаза, и без того узкие, совсем в щелки превратились, — захмелелый старик, борющийся с дремотой.

Тут лекарь забеспокоился (он заметил изучающий взгляд Али Гариба), поспешно вытащил из кармана своего пышного халата сложенную кулечком золотистую бумажку, развернул и вытащил из нее маленькую буро-коричневую «изюминку», протянул ее султану:

— Да сгинут последние следы недуга вашего, повелитель! Хотя это лекарство не из тех, божественных, ягод, но все же оно… как бы их младший братец!

«Лекарство? Да это, скорей всего, опий, зловещий сок мака!»

Султан покорно проглотил «младшего братца», запив его вином из пиалы, которую преподнес Абул Хасанак. Закрыв глаза, посидел застыло-неподвижно (вместе с султаном застыл и «великий исцелитель», краем глаза тревожно следя за больным). Через некоторое время на синевато-желтом лице султана появился слабый румянец. Шахвани облегченно вздохнул и победоносно посмотрел на Абул Хасанака. Тот заулыбался: хвала, хвала вам, Ибн Сина!

Узкие мутные глаза султана странно вспыхнули. Придя в себя, он заметил главного визиря:

— Да! Три дня срока тебе на подготовку, старый лис! Бери слуг, которых пожелаешь, отборных коней, провизии… От имени государственного совета отправь высочайший указ правителям всех вилайетов: пусть помогут тебе, пусть сделают все, чтоб ты благополучно добрался до Кухи Сарандип… Тебе ясно, что я сказал?

— Ясно, повелитель!

«О создатель! Зачем я откопал, зачем только вытащил из каменной могилы этого коварного лжелекаря! Вот ведь и впрямь сумеет взнуздать самого дьявола… А я-то, глупец, надеялся избавиться от одной беды, да взвалил на себя тысячу других!»

— Если все ясно, отправляйся в путь! И поторопись… Восемьдесят суток дал тебе господин Ибн Сина? Этого слишком много. Сорок дней и ночей в одну сторону — посуху и по морю, сорок дней и ночей обратно. Через восемьдесят дней ты должен положить на эту вот скатерть благословенные божественные ягоды.

Султан говорил, а главному визирю вдруг захотелось пасть на колени и, царапая лицо, признаться во всех грехах своих, — это он, глупец, придумал, придумал на свою погибель, все-все — и легенду о божественных плодах, и самого важно восседающего «великого исцелителя». Он кается, кается! Но как быстро появилось это желание, так же быстро исчезло. Никакое раскаянье теперь невозможно!

А султан достал из-под подушки трещотку, застучал громко и властно.

— Еще поднос с золотом, еще халат! — приказал он.

Боль, что сдавила голову главного визиря, сразу исчезла. В жизни он надевал немало златотканых халатов, получал не один поднос золота, но всякий раз, когда эти дары принимал из рук могущественного султана, душа его ликовала, а на глазах выступали слезы.

Не прошло и мгновения, как появился с дарами дворецкий. У великого визиря по телу пробежала теплая волна, он встал, но тут же и сел: дары предназначены были не ему, а опять и опять «великому исцелителю».

Абул Хасанак вскочил, взял у сарайбона златотканый халат, с поклоном накинул на плечи «Ибн Сине». Унсури, причмокивая, преподнес серебряное блюдо, полное динаров.

Шахвани расправил халат, осторожно поставил поднос перед собой и чинно склонил голову.

— Навеки признателен, повелитель! — Выпрямился. Продолжил: — У меня, грешного раба божьего, бедного лекаря, нет иного желания, кроме как вернуть вам крепкое здоровье, солнце неба! А здоровье человека, оно обитает не только в теле, оно гнездится ведь в душе его, благодетель. Светло и ясно на душе, приятно настроение — и тело будет бодрым и здоровым. А посему я, грешный раб аллаха, бедный лекарь, предписываю: в этом прекрасном дворце нет места печали. Наоборот, необходимо собрать всех известных в Газне музыкантов и певцов: пусть они своим искусством веселят вашу душу! Необходимо привести сюда самых красивых рабынь из вашего гарема, дабы, их увидев, вы почувствовали благородное мужское желание! Дабы забурлила кровь в вашем сердце и вы сумели вознаградить по-мужски луноликих, что жаждут ваших объятий!

Абул Хасанак в хмельном восторге закричал:

— Хвала, хвала вам, великий исцелитель!

Али Гариб снова украдкой взглянул на султана. Тот сидел полусонный, ощерясь загадочно-странной, будто нарисованной, неподвижной улыбкой. «Ядовитый сок действует», — с ужасом подумал Али Гариб.

Шахвани продолжал разглагольствовать:

— Я скажу вам: в любви и вине заключена тайная чудодейственная сила. Благодетель, позвольте рассказать одну поучительную историю… Однажды лет пять-шесть назад ваш старый недруг, правитель Бухары Алитегин, поверив всяким наговорам, бросил вашего покорного слугу в зиндан. А тот зиндан был… ого, туда провались только… там было сорок ступеней. Ваш преданный раб провел сорок дней, отданный змеям и скорпионам. Но великий аллах смилостивился. Как раз через сорок дней тот эмир заболел, тяжко заболел, и вынужден был снова призвать меня к себе. И я поставил перед ним условие: пусть на каждую из сорока ступенек в том зиндане поставят по красавице, такой молодой и чистой, чтобы, как говорится, и мать ее еще не целовала. И чтобы у каждой луноликой девственницы в руке была чаша вина!.. Эмир приказал сделать так, как захотел бедный лекарь. А ваш покорный слуга, вконец лишенный сил за сорок дней и ночей пребывания в зиндане, делал шаг и останавливался на каждой ступени лестницы. Глотну вина — и силы, чувствую, ко мне приходят. Целую красавиц — и, чувствую, все крепче и крепче получается, и задержаться подольше хочется рядом с каждой. Вот так, с помощью вина и поцелуев, поднялся по ступеням вверх. Сорок глотков вина и сорок объятий… и я стал как жеребец, повелитель!.

— Хвала бесподобной находчивости великого Ибн Сины! — вместе воскликнули Абул Хасанак и Унсури.

Султан с трудом проговорил:

— Где же эти… красавицы? Куда их… задевали? — И вдруг взгляд упал на главного визиря. В подернутых туманом глазах мелькнула диковатая радость: — Ты уже вернулся, главный визирь? Уже привез эти… ягоды… для жеребца…

В зале наступила вдруг тишина, а потом из-за дверей послышался стук бубнов, звуки сетара и гиджака, смешки и повизгивания женщин. Даже нежный звон их украшений донесся сюда, в тишину.

Главный визирь (озноб до кончиков ногтей!) снова рухнул на колени:

— Покровитель правоверных! Простите, простите меня, грешного слугу!..

— Что? Что такое? Ага! Ты до сих пор не нашел… божественного плода? До сих пор копошишься здесь? Вон! Прочь из дворца!

Абул Хасанак быстро вскочил со своего места, пнул сообщника, распластанного по ковру:

— Прочь!

— Прочь!

А за дверями все радостней и слаженней звучала музыка, все стройней и веселей становился женский смех…

Оглавление

Обращение к пользователям