Глава двадцать пятая

1

Визирь Абул Хасанак спал мертвецким сном после разгула, что продолжался со вчерашнего вечера чуть ли не до сегодняшнего рассвета. А пробудился с трудом оттого, что кто-то тормошил его нетерпеливо за плечо. Визирь разлепил веки — над ним с дрожащей свечой в руке склонился поэт Унсури.

Абул Хасанак огляделся. Столик с яствами — увидел он — отодвинут, куски недоеденного жаркого на блюде источают неприятный запах: хрустальные бокалы, бирюзовые чашки — пустые или полупустые — в беспорядке разбежались по ковру на полу и по столу, иные опрокинуты. Постель тоже разворочена и пуста. После крепкой выпивки с «господином Ибн Синой» он, помнится, задержал одну из надзирательниц гарема, женщину еще в соку и весьма, как о ней говорили, умелую в делах любви, но вскоре прогнал ее пинком в пышный зад: уж слишком бесстыдной оказалась.

— В чем дело? С чего это ты бродишь ночью, как душа неприкаянная? — недовольно проворчал Абул Хасанак, зарываясь опять в пуховые подушки. — И сам не спишь, и другим не даешь поспать.

Унсури присел на корточки возле ложа визиря, свеча в руке поэта задрожала сильнее.

— Дурные вести, благодетель!

— Дурные вести? — переспросил Абул Хасанак и сбросил с себя шелковое одеяло. — Что, покровитель правоверных…

— Покровитель правоверных, слава аллаху, жив и здоров, — поспешил заверить Унсури. — Беда в другом: в Газну прибывает великий исцелитель, господин Ибн Сина!

— Отбывает? — заморгал Абул Хасанак. — Как это — отбывает? Куда?

— Не отбывает, а прибывает, благодетель! Настоящий, истинный господин Ибн Сина, из Исфахана… Оказывается, этот Ибн Сина, наш, который во дворце, не настоящий, и вот эмир Масуд отправил сюда настоящего.

Лицо Абул Хасанака сморщилось.

— Этот Ибн Сина, тот Ибн Сина! Настоящий, не на стоящий! Откуда эти глупые вести?

— Покорный ваш слуга услышал сие от Пири Букри. Вы же знаете: горбун осведомлен обо всех тайнах мира, — так вот Пири Букри говорит, что Хатли-бегим и кое-кто еще готовят настоящему Ибн Сине прием со всеми почестями. Ибн Сина исфаханский не сегодня-завтра прибудет в Газну. Среди тех, кто поехал ему навстречу, — обуянный гордыней мавляна Бируни… И замешан тут будто бы сам главный визирь Али Гариб!

— Али Гариб?

Абул Хасанак поспешно облачился в халат, подошел к столу на низких ножках, нетерпеливо долил вина в сапфировую чашу, одним махом опорожнил ее. «Вот так поворот… Значит, лукавый Али Гариб переметнулся?..» Этот Ибн Сина, тот Ибн Сина! Настоящий Ибн Сина, ложный Ибн Сина!.. И двух недель не прошло, как появился во дворце ловкач, которого называли «великим исцелителем», а все дела пошли с ним столь хорошо, что он сам, господин визирь, приближенное к особе султана, доверенное его лицо, и думать забыл о том, что выкопанный где-то лукавым змеем Али Гарибом ловкач тот — не настоящий Ибн Сина. А ведь есть и настоящий Ибн Сина, настоящий великий исцелитель. Что ж теперь будет? Что будет, когда настоящий Ибн Сина — аза ним стоит, очевидно, эмир Масуд со своими сторонниками — появится здесь?

Да, ложный Ибн Сина успел многое сотворить. Многое и… благое. Рассеялось мрачное настроение, которое месяцами насыщало собой и дворец, и город, да что там дворец и город — весь султанат. Люди облегченно вздохнули. Повеселели. Будто благодатный ветер развеял черные тучи, застлавшие небо. Надзирательницы гарема и наложницы, бакаулы и мелкие служки, певцы и музыканты, до того чуть ли не в траур уже одетые, оживились, забегали, зашумели, охваченные азартом подготовок к пирушкам, которые устраивались все чаще и чаще. Кто вернул во дворец музыку и поэтические состязания? Ну конечно, то была милость аллаха, а кроме нее? Посланный аллахом исцелитель, его чудо-лекарства! Благодаря Ибн Сине — да, да, пусть он не Ибн Сина, но все равно он Ибн Сина! — повелитель, дошедший, можно сказать, почти до рубежа смерти, с каждым днем становился все более оживленным. Целыми долгими часами был крепок и весел…

Абул Хасанак продолжал бегать по комнате.

2

За неделю лечения султан настолько окреп телом и душой, что у него появилось желание выехать в город, осчастливить правоверных, показав им себя, свой солнцеподобный лик. По этой причине все улицы Газны были подметены и политы (даже с деревьев смыли пыль!), все водоемы наполнены водой, все фонтаны проверены, дабы в нужный миг их радужные струи усладили взор повели теля, входы лавок украсились разноцветными шелками, а с базаров и из караван-сараев была выгнана за город вся бездомная голытьба. Вчера к утру подготовка закон чилась. На главной городской площади у дворца выстроилось семьсот всадников — отряд личных телохранителей благословенного султана: отборные молодцы, один к одному, все в красных чекменях, в медных сияющих шлемах, увенчанных красными перьями, все до единого с обнаженными саблями, под каждым — лихой белый конь, и лишь сотники, чуть впереди рядов, выделяются — они на черных скакунах, одеты в синие бархатные халаты, в руках же у них вместо сабель хвостатые синие флажки.

К полудню возле дворца «Невеста неба» собралась, гарцуя на откормленных конях, верхушка войска и государства: парчовые и златотканые халаты еще больше оживили разноцветье площади, как и зеленая с белым одежда улемов.

Все подтянулось, все замерло.

И тут грохнули звонами литавры, заревели карнаи, застучали барабаны — дрогнула земля. И вышел из дворца султан Махмуд — покровитель правоверных, меч ислама, десница аллаха. Сопровождали его, с одной стороны, имам Саид, с другой — Абул Хасанак и «господин Ибн Сина». На голове султана — бобровая шапка с жемчугами, ярко-красный халат украшен золотыми лентами, а пуговицами служили рубины и яхонты. Султана подпоясали золотым поясом весом в пятьсот мискалов, обули в красные кожаные сапоги, серебряными подковками подбитые. Лицо повелителя, все еще желто-восковое, осунулось, скулы выпирали больше обычного, но глаза сверкали будто пламя в ночи, шаги были твердыми, движенья четко-порывистыми.

Султану подали любимого черного карабаира с белой отметиной на лбу. Скакун — от подков до уздечки — был разукрашен золотом, под седлом и попоной алел тонкий ковер. Прежде чем сесть в седло, покровитель правоверных долго, испытующе глядел на тысячи и тысячи тех, кто собрался встретить его, — на коленопреклоненных сановников, на окаменевших воинов с обнаженными саблями, на море простого люда вдали. Затем он отодвинул от себя спутников, остановил кинувшихся было к нему слуг и сам поставил ногу в стремя, и сам, под восторженный гул толпы, перемахнул в седло. Грохот литавр, карнаев, барабанов поднялся в этот миг до небес.

Покровитель правоверных на своем любимом черном жеребце начал объезд города — он ехал по улицам, выскобленным настолько чисто, что, если б разлить тут мас-ло, оно бы не впиталось в пыль и его можно было бы слизнуть: на перекрестках, площадях и гузарах радужно сверкали струи серебристых фонтанов: торговые лавки полотнищами синей, красной и желтой расцветки, развешанными у входов, приветствовали могущественного повелителя. За султаном ехали на мулах чиновники казначейства с хурджунами, набитыми золотыми и серебряными монетами, и дождь монет сыпался на головы людей, заполонивших улицы и гузары благословенной Газны.

Под восторженные крики осчастливленных подданных, под радующий сердце топот коней султан доехал до соборной мечети. Величественное здание государственного совета и государственной канцелярии, напротив же него — упирающиеся в небо портал и купола мечети являли вместе дивное сочетание, возвышающее дух человеческий. Перед мечетью, на широкой площади, устланной мраморными плитами, бросались в глаза цветастые паласы. Шествуя по ним, покровитель правоверных в окружении свиты из множества улемов поднялся на айван[88] где и принял участие в полуденной молитве. После молитвы имам Саид произнес — для наущения всех правоверных, собравшихся на площади, — проповедь. Он говорил о том, что слезы и мольба правоверных дошли до небес, что создатель всего сущего не пожалел милости и через «явленного нам ангела в лице великого исцелителя, господина Ибн Сины, избавил повелителя от недуга, который сам же ранее и навел на него, дабы проверить крепость султановой веры». И, расчувствовавшись от собственных слов, имам прослезился. Раскрыв как бы объятия, протянул ладонями вверх руки, благословляющие правоверных, и воззвал:

— О всевышний, так дай же нам всем терпенье и силу, чтоб вынести тяжесть испытующих нас невзгод, дай стойкость и скромность, чтоб не возгордиться от милости твоей и любви твоей! Аминь!

— Аминь! — общий возглас тысяч молящихся, казалось, потряс всю столицу.

После богослужения в саду Феруз у широченного водоема собрались за богатейшим дастарханом (на пятьсот человек!) знатнейшие и именитейшие столпы государства во главе с самим султаном.

Небо по-весеннему чисто сияло: солнечные лучи, пробивающиеся сквозь пышную зелень, ласкали лица нежно, будто ручка младенца: запах жареного мяса, перца и лука смешивался в воздухе с чуть терпким запахом базилика и степных трав: по обеим сторонам водоема, у двух длинных настилов, за которыми должна была находиться знать, расположились певцы и музыканты, и принялись они за дело, соперничая с птицами в саду, и зажигали в душах светлые надежды.

Потом смолкла музыка — это повелитель прошел под голубой балдахин и сел в инкрустированное перламутром кресло, покрытое львиной шкурой, дал знак остальным рассаживаться вокруг водоема, по заведенному порядку чинов. Вода весело отражала солнечные лучи — сладкая вода, в которую за день до пира было брошено пять тысяч головок сахару и благовонных трав, чтоб каждый желающий, стоило только ему протянуть руку и зачерпнуть пиалой эту воду-шербет, мог напиться вдоволь.

Пир начался!

«Великого исцелителя» хвалили снова и снова. Покровитель правоверных самолично набил ему рот золотом (сколько монет удержишь — все твои!), собственноручно накинул на него еще один новый халат, после чего поэт Унсури прочитал сначала в честь благословенного султана, а потом в честь «господина Ибн Сины» две новые касыды.

И опять грянула — теперь уже громче громкого! — музыка, и полились новые песни: если они чем и могли быть заглушены, так только звоном бокалов. Вино — благословенное лекарство! — полилось рекой: мастера-пиро-жечники подали горячую самсу с мясом молодого барашка и — опять-таки — с лекарственными травами, шашлычники преподнесли изделия своего искусства, пропитанные запахом арчовых угольев, а после шашлыков подали в сапфировых чашах «львиный настой», приправленный сайгачьей травой, базиликом и черным перцем, за бульоном последовал в фарфоровых блюдах, с которых гостям подмигивали узкоглазые китаянки, красноватый плов с кусочками вкусной перепелиной плоти.

Султан сидел поначалу молчаливый, задумчивый, чуточку хмурый. Постепенно впадал он в какую-то безвольную мечтательность, хотя не перечесть было хвалебных касыд и песен в его честь, пожеланий жить ему до конца света.

Вина султан долго не пробовал, разрешив, однако, пить другим. Но когда поставили на скатерти плов, лекарь-исцелитель почтительно подал покровителю правоверных пиалу с вином. Султан отхлебнул. Что там было, в этом вине, — бог весть, но будто обожгло султана изнутри огнем, он весь встрепенулся, расстегнув золоченый пояс, отбросил его, распахнул халат, неожиданно встал пошатываясь. Взмахнул тощими, длинными руками-палками, громко и сипло крикнул, глядя на музыкантов:

— Хватит! Довольно… песен и восхвалений!

Чуткая, тяжкая, будто предгрозовая тишина пала на застолье. Красные, опухшие лица вельмож побледнели, хмельную радость в глазах вымел страх.

— Вы желаете мне жить до конца света? Так? Ну что ж… Да будет вечно милостив творец! — глухо, с неким ожесточением начал султан. — Когда пьют твое вино, едят твой хлеб, тогда легко восхвалять дающего. Ну, а сколько было вас, преданных, в другие часы? А? Султан Махмуд видит нутро всякого из вас! Видит, какие мысли вы таите в душе, какая корысть вами движет, какие козни зреют в головах! Многие тут сегодня сладкоречиво восхваляют султана, а вчера еще они же смерти желали ему! — Держась за колонку балдахина, султан сделал шаг вперед, и кто сидел близко — отпрянули. — Да! Кто проявляет истинную преданность, тот и заслужит преданность к себе, кто же строит козни, тот сам попадет в сети. Да, да! Кто роет яму султану Махмуду, сам угодит в эту яму! Султан же Махмуд всегда будет преданно служить истинной вере! Да, во имя веры единственно истинной он скоро дойдет на машрике до Кашмира, на магрибе[89] —до непокорного Сума дойдет. Дойдет! Нет на земле места, куда бы не дошло его войско, не дотянулся бы его меч!

Унсури как стоял у колонки балдахина, так и присел на ступеньку, у самых ног султана. Выкрикнул восторженно:

— Да сбудется сия великая мечта покровителя правоверных, десницы аллаха! Аминь!

И все вокруг, по-хмельному разрозненно, заголосили:

— Аминь! Аминь!

— Но если… у кого уста сладкие, а душа ядовита… если он пожелает нанести мне вред… — султан, не докончив, долгим прищуром стал разглядывать своих сановников, ожесточенно-внимательно, будто разыскивая спрятавшегося среди них злейшего своего врага. А сановники будто окаменели, как лягушки перед удавом. — …Ну, а где этот старый лис, главный визирь?

Абул Хасанак поспешил с ответом:

— Покровитель правоверных послал его на гору Сарандип, чтобы он доставил божественные плоды, о которых говорил великий исцелитель!

— И до сих пор его еще нет?

— Скоро должен вернуться, повелитель!

— Ах, так! — сказал султан, мотнув головой. — Тогда… вина!

Каждый из сидящих за дастарханом так и впился взором в султана, который продолжал стоять, обняв резной столбик балдахина.

Султан долго и осторожно выцеживал вино из чаши, поданной ему Хасанаком. Вернул чашу, снова воззрился на сановников.

— Ну, а… где тот нечестивый, злоязычный поэт… Маликул шараб? — спросил султан, и весь придворный люд испустил вздох облегчения: жертва названа, слава аллаху!

— Тот злоязычный стихоплет… — Абул Хасанак на мгновенье задумался. — Нечестивец — в грязной своей питейной. Валяется в собственной блевотине, благодетель!

— Пусть тотчас отыщут этого еретика и смутьяна… он, вместо того чтоб желать султану долгой жизни, как все вы… он желает мне смерти!.. Ну, так и позовите его, пусть посмотрит на меня… мое состояние… благословен султан и отмечен… милостью вседержителя… — Султан отступил на шаг, сел в кресло, а рука все еще сжимала хрупкую деревянную колонку, над которой голубел шелковый купол балдахина.

Шахвани засуетился, заерзал, вытащил из-за пазухи роскошного своего одеяния шелковую тряпку, а оттуда извлек лекарственный кругляшок величиной с горошину.

Проглотил кругляшок султан, и вот глаза его опять засверкали, будто протертые динары, на тонких губах под редкими усами заиграла улыбка.

Усмехаясь, султан поведал своему доверенному, что не прочь был бы сегодня убедиться в том, что младшая жена эмира Алитегина и впрямь столь красива и возбуждающа, как о том рассказывали. Ну, а до того приятного вечера он, султан, отдохнет, не дожидаясь конца пира.

Абул Хасанак мысленно поблагодарил Шахвани за находчивость и тут же распорядился подать повелителю паланкин. Отвезли они вместе с «господином Ибн Синой» султана во дворец, переговорили со старшей надзирательницей гарема и вернулись продолжить пир…

3

…Да, все бы шло хорошо и дальше, ежели бы не новость, принесенная этим глупцом Унсури. Коварный Али Гариб, умелый интриган, который и блоху способен в ловушку поймать, и яростная Хатли-бегим — вместе это ой-ой какая сила!

Абул Хасанак знал, что главный визирь, «отправленный» по приказу султана на гору Сарандип, прячется на самом деле в крепости Кухандиз близ Гардиза, в неприступных горах. В тайной крепости этой, высеченной в скалах, куда подниматься надо по тысяче ступенек, держали самых опасных врагов султана. Главный визирь, однако, пожелал выбрать эту зловещую могилу, зарылся там в келье, ровно крыса в щели. Видно, думает, что никто и предположить не сможет, что именно там он прячется. А Хасанак предположил, узнал. Он узнал бы все про Али Гариба, даже если б тот спрятался не в крепости Кухандиз, а под семь пластов земли. Хасанак только ждал, ждал, пока пройдут восемьдесят дней, нужные для поездки за «божественными плодами». Лишь кончится этот срок — схватит он Али Гариба за воротник, извлечет на свет божий.

Ах, старый лис не только перешел на сторону злючки Хатли-бегим, так еще сговорился заранее с теми, кто хочет представить султану настоящего Ибн Сину! Поистине нет границ человеческой подлости! Самому найти ловкача Шахвани, объявить его «великим исцелителем Ибн Синой», а потом предать его и вместе с ним — что куда важней, разумеется, — сообщника своего Абул Хасанака!

Нет, надо немедля нанести предупреждающий удар! А первым делом найти этого… пройдоху, который где-то сейчас во дворце развлекается. Найти, оповестить о неприятной новости — пусть поостережется, пусть султана подготовит.

Абул Хасанак с усмешкой посмотрел на Унсури, который, все еще дрожа, стоял перед ним, освещенный робкой, вздрагивающей свечкой.

— Ну, пойдемте-ка, хозяин сада поэзии! Нам следует найти господина Ибн Сину. Да не дрожите вы так, шах поэтов!

Дворец еще спал крепким сном, узкий длинный коридор, весь устеленный индийскими, диковинно разрисованными ковровыми дорожками, был безлюден, когда они проходили по нему. В причудливых серебряных подсвечниках в нишах и в спускающихся с потолка светильниках кое-где еще мерцали свечи, зажигаемые по вечерам и за ночь выгорающие, в неясном мерцании этом темный коридор казался загадочным и полным тревоги.

Хасанак и Унсури со свечами в руках стали одну за другой открывать двери по обеим сторонам коридора. Комнаты были и большие, и средней величины, и малой, — из темноты посверкивали цветные паласы и сюзане, золотые статуэтки богинь, хрустальная посуда, металлом отливали оружие и подносы, но, как и мрачный коридор, комнаты были безлюдны, без спящих и без стражи стояли они пустые, будто грянула некая нежданная беда и весь дворцовый люд бежал куда-то, бросив на произвол судьбы все богатства.

Дошли до конца последней коридорной дорожки. Абул Хасанак остановился в растерянности. Подняться на второй ярус?

Ночью они с лекарем отвели султана наверх, в тайный уголок дворца, а сами зашли в ту самую комнату, откуда сейчас вышли, туда же зазвали одну из гаремных надзирательниц, чтоб она привела им двух невольниц.

Надзирательница выслушала «великого исцелителя», привела одну молоденькую девушку, а вместо второй осталась сама: ей, видно, и самой захотелось позабавиться с господами, да и господа, ощупав ее взглядами, согласились, полагая каждый, что ему достанется молоденькая.

Опередив визиря, «великий исцелитель» выбрал себе молоденькую. Абул Хасанак, однако, предложил бросить жребий. Но ему вторично не повезло. Молоденькую увел Шахвани, Абул Хасанаку «выпала» надзирательница. Женщина она была, что называется, предпоследнего цветения — полная станом, миловидная на лицо, крутобед-рая, — так что, подумал визирь, неизвестно, кто из нас выиграл больше, «господин Ибн Сина». Выпили вина. Абул Хасанак придвинулся к женщине. Та, не отстраняясь, полными белыми руками своими стала зачем-то поправлять прическу. Рука визиря легла надзирательнице на бедро.

— Чему это вы улыбаетесь, госпожа?

— Ах, какие у вас брови и глаза! — засмеялась женщина. — Аллах наградил вас красотой, а вот в любовных утехах…

— …Что в любовных утехах?

— А настоящим любовным пылом наградил того знаменитого лекаря.

— Это еще как сказать, — О, я чувствую…

— Пыл, он и есть пыл. Пылью оседает…

— Нет. Не стоит… разводить пыль, — сказала вдруг надзирательница и, слегка шлепнув его по руке, поднялась из-за стола. — Не старайтесь и не пытайтесь, господин визирь! Вам не достигнуть тех успехов…

Абул Хасанак и не помнит, что было после этих наглых слов: то ли сначала он дал пощечину негодяйке, а потом ударил ногой, то ли наоборот, — помнит, что надзирательница с воплями кинулась к дверям, спасаясь от колотушек.

Вот и сейчас — только пришла на ум насмешка надзирательницы гарема, господин визирь вспыхнул от ярости, смешанной с завистью к лекарю, и решительно зашагал по ступеням наверх.

Наверху с двух сторон коридора тоже, как сарбазы в строю, высились наглухо закрытые двери. Темнота и здесь была почти полной. Тайная комната султана была в самом конце.

Абул Хасанак, бледный и решительный, приоткрывал двери одну за другой, а поэт Унсури плелся за ним вроде бесплотного призрака, не осмеливаясь даже заглядывать в комнаты. Шевеля губами, он сначала считал про себя, сколько же тут комнат, но потом сбился со счета… Вот предпоследняя дверь. Хасанак осторожно потянул за ручку, проскользнул в приоткрывшуюся щель. И, словно увидев змею, попятился, — Покровитель правоверных!.. — со страхом прошептал он.

— Покровитель правоверных? — переспросил Унсури и чуть не упал от ужаса. — Живой ли?..

— Живой! Тс-с-с! Спит! Но… где же великий дьявол?

Большие, черные, по-женски сладкие глаза Абул Хасанака как-то странно замигали. На миг он приостановился, будто борясь с самим собой, а затем подскочил к последней двери в золоченых полосках и рывком распахнул ее.

Вот где было светло так светло! Ослепнуть можно!

И от яркого освещения, и от картины, которая предстала их взорам.

Стены и потолок этой тайной комнаты были разрисованы непристойными, возбуждающими похоть изображениями: обнаженные женщины и мужчины сплелись друг с другом, и на их лицах, в их глазах, обращенных к тем, кто находился в комнате, были вожделение и призыв к вожделению. А на полу комнаты, на горке сложенных шелковых одеял, бесстыжим образом обняв голую наложницу обеими руками и сам весь голый, развалился… «великий исцелитель»!

Абул Хасанак злобно взглянул на Унсури. Тот растерянно застыл на пороге, жадно взирая на стены и на обнявшуюся пару. Свеча, не нужная здесь, где горело много свечей, дрожала в руке поэта. Хасанак дунул на нее, дунул на свою свечу, тихо подошел к постели и с яростью пнул волосатого, будто обезьяна, лекаря.

Шахвани испуганно вытаращил глаза, отпихнул наложницу, поспешно вскочил на ноги. Женщина громко вскрикнула. А была это не молоденькая девушка, которую лекарь выиграл по жребию, а та самая пухлая, крутобедрая надзирательница гарема, которая задела вчера вечером Абул Хасанака едкой насмешкой.

— Сгинь отсюда, бесстыжая распутница! — закричал визирь.

И хотел было ударить и ее, но нагая негодяйка ловко увернулась, схватила с пола белую простыню, покрылась с головы до пят и — будто ветром ее выдуло из комнаты.

И Шахвани в мгновенье ока был уже в шароварах и даже халат накинул на голое тело.

— Так, господин Ибн Сина! — зашипел Абул Хасанак. — Кто тебе позволил осквернять комнату повелителя?

— Кто? По… повелитель разрешил, сам он и позволил, господин визирь!

— А эту бесстыжую тварь под тебя кто положил?

— Опять-таки… Повелитель сам изволил сказать… на его чтоб глазах…

— Ах ты, дьявол! — Абул Хасанак стиснул зубы, его снова охватило пламя ревности. — Всех обманул, всем зубы заговорил, всех заставил плясать под свою дудку! Но ныне кончилось твое раздолье, мошенник! Сегодня же ты встретишься лицом к лицу с настоящим Ибн Синой!

— Как это — с настоящим?

— Да, настоящий Ибн Сина прибывает в Газну. Эмир Масуд нашел его в Исфахане и послал сюда!

— Эмир Масуд послал? — Шахвани ощупью стал пробираться к выходу вдоль непристойно разрисованных стен. Дошел до Унсури, стоявшего у двери. Дрожащими пальцами потер себе глаза, лоб, виски. Перевел дух. — Неужто вы, господин визирь, вы, такой мудрый человек, поверили этим… наветам на вашего покорного слугу?..

— Наветам?

— Ну, а как же не наветам? Если я не Ибн Сина, то кто тогда избавил повелителя от его неизлечимого недуга?

Слово «неизлечимого» Шахвани произнес особенно выразительно. Сказал — и замолчал.

Гнев выветривался из головы Абул Хасанака: в конце концов, что значила эта бесстыдница по сравнению… по сравнению… Шахвани тотчас почувствовал перемену настроения у сообщника.

— Если господин визирь сомневается во мне, не верит мне, грешному рабу аллаха, пусть сам повелитель, получивший от меня исцеление, скажет, кто есть истинный Ибн Сина, а кто — ложный. Благословенный султан не ошибется.

Услышав это, Унсури, до того молчаливо стоявший у двери, воскликнул:

— Хвала вам, господин Ибн Сина! Нет решения более мудрого, чем это решение!..

Абул Хасанак подошел к лекарю, поправил на нем халат.

Шахвани погладил кончики своих красиво подстриженных усов и улыбнулся:

— Господин визирь, зачем вы прогнали пухлую ту… лошадку? Позовите, позовите ее! Я дам такое снадобье, что вы во сто крат превзойдете меня в любовном… ха-ха-ха… наездничестве. Не бойтесь, благодетель мой! Благословенный наш султан сегодня не проснется до самого обеда. Прикажите-ка позвать надзирательницу гарема. И пусть она приведет… двух юных невольниц — ведь и шаху поэтов не возбраняется быть счастливым, пусть хоть на короткое время в нашем — земном — раю!

 

[88]Возвышение перед зданием, своеобразная терраса, в мечетях и дворцах богато украшенная.

[89]Машрик — восток; магриб — запад.

Оглавление

Обращение к пользователям