Глава вторая

В то самое время, когда Лайзл произносила свое «пока», обращенное к пустой комнате, на тихой улице перед ее домом стоял одетый в обноски ученик алхимика. Задрав голову, он смотрел в темное окно и очень жалел себя самого.

На нем было бесформенное пальто с чужого плеча, спускавшееся ниже колен; последним его владельцем явно был кто-то раза в два крупнее ученика. Под мышкой паренек держал деревянный ящичек размером в половину буханки хлеба, волосы на голове беспорядочно торчали во все стороны, причем в них еще и путались сухие листья и сено; прошлым вечером он опять наделал ошибок, составляя снадобье, и алхимик выставил его спать на задний двор, где держали кур и другую домашнюю живность.

Но мальчик, которого вообще-то звали Уилл, но которому приходилось откликаться еще и на «Бесполезного», «Бездарного», «Сопляка» и «Плаксу» (по крайней мере, если это исходило из уст алхимика), жалел себя вовсе не из-за этого.

Все дело было в том, что вот уже третий вечер подряд милая девчушка с прямыми каштановыми волосами, которая обычно сидела у чердачного окна, окруженная мягким золотым сиянием масляной лампы, опустив глаза, словно над чем-то работала, – так вот, уже третий день подряд эта девочка не показывалась.

– Вот облом, – сказал Уилл. Так говорил его учитель-алхимик, когда был чем-нибудь очень расстроен. А поскольку Уилл был очень-очень расстроен, он повторил еще раз: – Вот облом.

Он был уверен, так уверен, что сегодня она непременно покажется. Он ради этого сделал большой крюк, далеко отклонившись от намеченного пути – вместо того чтобы прямо пойти на Эбери-стрит (о чем ему не менее двенадцати раз строго напомнил алхимик), свернул на Хайленд-авеню.

Идя по пустым улицам, минуя один за другим темные дома, в тишине, казавшейся густым сиропом, словно глушившим его шаги еще прежде, чем они успевали раздаться, Уилл яркими красками рисовал себе, как вот сейчас шагнет из-за угла – и увидит на верхнем этаже прямоугольничек мягкого света… и ее лицо, мерцающее, словно одинокая звезда в темноте.

И – не увидел.

А ведь он давно уже успел решить, что девочка не из тех, кто станет звать его обидными кличками, – только по имени; она не станет раздражаться, делать гадости, злиться попусту или задирать нос…

Эта девочка была само совершенство.

Естественно, Уилл с ней ни разу не разговаривал. И какая-то часть рассудка постоянно напоминала ему, до чего это было глупо – выискивать любой предлог, чтобы каждый вечер проходить у нее под окном. Он, несомненно, лишь зря тратил время. Без всякой пользы, как сказал бы алхимик. «Бесполезный» вообще было его излюбленным словом, и он то и дело употреблял его, давая характеристику каким-то планам Уилла, его мыслям, его работе и внешности, да и всей его личности в целом.

Еще Уилл знал, что, даже представься ему шанс переговорить с девочкой из заветного окна, он бы вряд ли отважился выговорить хоть слово. Да что гадать? Он был твердо уверен, что подобного шанса у него никогда в жизни не появится. Она так и останется за окном – там, где-то высоко-высоко, а он – на улице, далеко внизу. Вот так обстояли дела.

И тем не менее вот уже почти год, с того самого дня, когда он впервые увидел это личико в форме сердечка, окруженное золотым светом, – сколько бы он ни ругал себя, сколько бы ни пытался уходить в противоположную сторону, сколько ни клялся «ни за какие коврижки» не соваться на Хайленд-авеню, – ноги сами собой сворачивали именно туда и несли его на знакомый тротуар напротив ее окна.

Ибо истина состояла в том, что Уилл был совсем одинок. Днем он обучался у алхимика; тому было семьдесят четыре года, и пахло от него скисшим молоком, а поздними вечерами алхимик отправлял его с поручениями в самые темные, уединенные и сомнительные закоулки города. Так что до того, как девочка в окне впервые попалась ему на глаза, Уилл, бывало, неделями не видел других людей, – только своего алхимика да еще всяких непотребных личностей, с которыми ему приходилось заключать тайные полночные сделки. Он привык к темноте и молчанию, к тишине столь плотной, что иногда она казалась ему удушливым плащом на плечах…

Ночи стояли холодные и сырые. Прозябнув на улице до самых костей, Уилл никак не мог согреться, даже когда подолгу сидел у огня в доме алхимика.

А потом он увидел ту девочку.

Однажды в очень поздний час он просто свернул на Хайленд-авеню и где-то там, наверху, в маленьком чердачном окне огромного белого дома, украшенного балконами и всякими завитушками под стать кремовому торту, увидел одинокий огонек и в его сиянии – лицо девочки… и вдруг согрелся до самого нутра.

С тех пор он приходил сюда каждый вечер, чтобы увидеть ее.

Но вот уже третий раз подряд знакомый огонек не загорался…

Уилл переложил коробочку из-под левой руки под правую. Он уже долго стоял на одном месте, и ноша успела стать ощутимо тяжелой. Уилл не знал, что ему делать. Больше всего он боялся, что с девочкой могло что-то случиться. И еще он чувствовал – если с ней вправду что-то произошло, он этого себе никогда не сможет простить. Это было странно, ведь он ни разу не видел ее вблизи, ни разу даже словом не перемолвился…

Он смотрел на каменное крыльцо и двойные двери, видневшиеся за решетчатыми воротами дома тридцать один по Хайленд-авеню.

Вот бы войти в эти ворота, подняться по ступенькам и тяжелой железной колотушкой постучать в двери.

«Здравствуйте, – скажет он. – Я хочу узнать, что там с той девочкой, живущей на чердаке!»

Бесполезно, как выразился бы алхимик.

«Здравствуйте, – скажет он. – Гуляя поздними вечерами, я невольно обратил внимание на девочку, чье окно на верхнем этаже этого дома. Она очень хорошенькая, с лицом в форме сердечка. Вот уже несколько дней я не вижу ее, вот и заглянул убедиться, что с ней все хорошо. Если не затруднит, передайте ей, что Уилл про нее спрашивал…»

Сопли в сахаре, как выразился бы алхимик. Несусветная чушь еще хуже просто бесполезного. Ты прямо как лягушка, вздумавшая превратиться в цветочек!

Словесная выволочка набирала обороты в переутомленном и не способном к решениям мозгу, когда произошло чудо.

На чердаке зажегся свет, и в неярком, мягком сиянии возникло лицо Лайзл. Как обычно, девочка смотрела вниз, ни дать ни взять над чем-то трудясь. На миг Уилл вообразил даже (а он был склонен пофантазировать!), что она писала ему письмо…

Дорогой Уилл, могло бы оно гласить. Спасибо за то, что каждый вечер торчишь у меня под окошком. Мы с тобой никогда не встречались, но я выразить не могу, как ты мне помогаешь…

И хотя Уилл отлично понимал всю абсурдность, поскольку, во-первых, девочка в окне не знала его имени, и во-вторых, наверняка не видела из своей освещенной комнаты, кто там стоял далеко внизу, в кромешной уличной темноте, – просто созерцать эту девочку и воображать, будто она писала ему письмо, было для Уилла форменным счастьем. Таким, что он решительно не мог подобрать нужное слово. Это было счастье какой-то новой, неведомой ему доселе природы. Совсем не то, что на голодное брюхо дорваться до вкусной еды или (такое тоже бывало, хотя и нечасто) получить возможность поспать, когда глаза слипаются от усталости. И даже не то, что созерцать облака или бегать во всю прыть, когда люди не видят. Это было совсем небывалое, удивительно высокое и чистое ощущение, при всем том дарившее истинное удовлетворение.

И вот тут, стоя на неосвещенном углу, в объятиях темной тишины, смыкавшейся кругом него, словно исполинская горсть, Уилл вдруг вспомнил нечто такое, о чем не вспоминал уже довольно давно. Это было еще прежде, чем его взял к себе алхимик. Он возвращался из школы к себе в сиротский приют, а перед ним шел мальчик по имени Кевин Доннелл. И этот Кевин вдруг свернул с улицы и вошел в опрятные, красиво раскрашенные ворота.

Помнится, шел снег, а час был поздний – уже начинало темнеть. Проходя мимо дома Кевина Доннелла, Уилл видел, как там открылась дверь. Внутри горел свет, там было тепло и виднелся такой уютный силуэт крупной, полнотелой женщины. Обоняния Уилла коснулись запахи мыла и вареного мяса, он расслышал мягкий воркующий голос, произносивший: «Входи скорее, ты, должно быть, озяб…» От всего этого Уиллу на краткий миг стало больно, до того больно, что он даже начал оглядываться, решив, что наскочил прямо на разбойничий нож.

Так вот, смотреть на девочку в окошке было примерно так же, как заглядывать сквозь дверь в дом Кевина Доннелла. Только боли почему-то не причиняло.

В это самое мгновение Уилл дал себе молчаливую и страшную клятву: он нипочем не допустит, чтобы с девочкой в окошке случилась какая-нибудь беда. Мысль об этом пришла как нечаянное озарение, но все было предельно серьезно. Он просто не мог позволить, чтобы с ней стряслось что-то плохое. Он не взялся бы сформулировать точно, он просто со всей определенностью знал, что ее несчастье окажется страшной бедой и для него самого.

Церковные колокола грянули до того неожиданно, что Уилл аж подпрыгнул, чувствуя, как разлетелась вдребезги тишина. Два часа пополуночи! Он ушел из дома алхимика уже более часа назад, а сколько дел ему еще следовало переделать!

«Перво-наперво топай прямиком к Первой Леди, – напутствовал Уилла алхимик, вручая ему деревянную коробочку. – Я сказал, прямиком, никуда не сворачивая и нигде не задерживаясь! Сразу иди к ней и передай ей вот это. Никому не позволяй не то что касаться коробки – даже и смотреть на нее! Знай, что ты несешь с собой великое волшебство! Великое, могущественное волшебство! Величайшее из всех, что мне удавались! Раньше я даже и не пытался сделать подобное…»

Слушая его, Уилл подавил зевок, изо всех сил напуская на себя подобающую серьезность. Всякий раз, когда алхимику удавалось состряпать новое зелье, он объявлял его доселе не взятой вершиной искусства, так что разговорами Уилла впечатлить было уже трудновато.

Кажется, алхимик что-то почувствовал. «Бесполезный…» – пробормотал он вполголоса. Потом нахмурился и вручил Уиллу рукописный перечень предметов, которые, доставив коробку, он должен был забрать у мистера Грея…

И вот вам результат. Два часа ночи – а он еще ни к Первой Леди не добрался, ни мистера Грея не навестил в его мастерской!

Нужно было соображать быстро, и Уилл принял мгновенное решение. Первая Леди жила на другом конце города, не так далеко от лаборатории алхимика, тогда как мистер Грей – это был серенький человек, вполне соответствовавший фамилии, – всего лишь в нескольких кварталах от того места, где сейчас стоял Уилл. Если соблюсти порядок поручений, предначертанный алхимиком, придется бежать через весь город туда, потом обратно, потом снова туда – и в результате для сна останется всего какой-нибудь час. Нет, правда, не стоило ему сегодня идти смотреть на окно и на девочку в нем; в самом деле, что за глупая затея!.. Вот только Уилл никакой вины за собой почему-то не чувствовал. Совсем наоборот. Сейчас ему было очень хорошо, много лучше, чем во все предыдущие дни.

Значит, так! Сначала он заглянет к мистеру Грею, а к Первой Леди – по дороге назад. Алхимик и не догадается. Ко всему прочему (Уилл снова переложил коробку из руки в руку), «великое волшебство» наверняка было каким-нибудь самым заурядным порошком из тех, которыми лечат бородавки, заставляют расти волосы, улучшают память… ну или еще что-нибудь в таком роде.

Сунув руку в карман, Уилл вытащил мятую бумажку, на которой алхимик торопливо нацарапал список необходимого. Там значились ничем не выдающиеся ингредиенты: борода мертвеца, обрезки ногтей, две куриные головы, глаз слепой лягушки…

Уилл бросил последний взгляд на девочку в окне и окончательно решил: быть посему. Сперва покупки, доставка потом.

Сидя в комнате наверху, Лайзл рисовала поезд с крыльями, плывущий по небу…

Оглавление