Глава 1. ЛЕГЕНДА О РЮРИКЕ.

Вендский сокол

 У истоков русской истории «Повесть временных лет» запечатлела загадочное имя Рюрика, который «пояша по собе всю русь и придоша к словеном» откуда-то из «варяжского» заморья.

Рюрик, в том виде, в каком он представлен в летописном рассказе, безусловно, слишком крупная историческая фигура, для того чтобы целиком поместиться на одних только страницах «Повести временных лет» и остаться незамеченным для всей остальной Европы — худо-бедно, но все же грамотной, корпящей в тиши монастырских келий над своими анналами и хрониками.

Между тем давно установлено, что единственным историческим лицом, чье имя и хронологические рамки биографии полностью совпадают с именем и временем деятельности летописного Рюрика, является Рорик Ютландский, маркграф Франкской империи[179]. И хотя, как мы сейчас убедимся, он не может претендовать на роль прототипа или исторического двойника своего летописного тезки, личность его тем не менее занимает особое место в начальной русской истории.

Беглый очерк жизни Рорика выглядит так.

 Его отец, Хальвдан, принадлежал к клану Скьолдунгов — одному из «королевских» датских родов, во владении которого находился Шлезвиг (на юге Ютландии). Земли эти в VIII—IX вв. были населены данами и поморскими славянами-вендами — ваграми и ободритами. Близкое соседство приводило как к взаимной вражде, так и к нередким династическим бракам между датскими конунгами и ободритами. Например, руническая надпись на камне, воздвигнутом славянской княжной Тови, дочерью ободритского князя Мстивоя, удостоверяет, что она стала женой датско-норвежского конунга Харальда Гормссона (из династии Кнютлингов); их сын Свен Вилобородый, в свою очередь, взял в жены вдову шведского конунга Эрика Победоносного, урожденную славянку-вендку.

Скьолдунги, несомненно, тоже имели союзнические и родственные связи с ободритами. На это указывает бытовавшее в их роду имя Рорик, которое носил не только интересующий нас сын Хальвдана, но и отец последнего — Рорик Метатель Колец, то есть Рорик Щедрый.

В свое время имя Рорик/Рюрик позволяло ученым-норманнистам справлять научные триумфы, поскольку оно было признано славянизированной формой шведского имени Нгоегекг (это так называемое «восстановленное» имя, то есть не упоминаемое в источниках, но якобы существовавшее в действительности). Главный изъян концепции норманнистов в данном вопросе подметил еще Ломоносов, сказавший, что имена первых русских князей, будто бы скандинавские по происхождению, «не имеют на скандинавском языке никакого знаменования», то есть ничего не означают и, следовательно, заимствованы. Это замечание в полной мере относится и к Рюрику — скандинавской этимологии этого имени не существует. И потому, по меткому замечанию С.А. Гедеонова, для скандинавского конунга имя Рюрик выглядит «так же странно и необычайно, как для русского князя имена Казимира или Прибислава…»[180] Современные исследования неоспоримо подтверждают, что имя Рюрик совершенно чуждо скандинавской ономастике и не встречается в шведских именословах[181].

Высказывалось мнение, что оно перекочевало в средневековый именослов из античной эпохи. Действительно, в Римской империи существовало имя Руриций, Рурикий (Ruricius). Например, в 312 г. войска императора Максенция, выступившего против Константина Великого, возглавил префект Помпеян Рурикий (Pompeianus Ruricius). Затем это имя сохранилось в христианской церковной традиции: в V—VII вв. его носили два епископа Лиможа. Однако крайне маловероятно, чтобы имя из христианских святцев попало на варварскую окраину Европы, в семью датских конунгов, тогда еще язычников.

На самом деле в формах имени Рорик, известных по западноевропейским хроникам — Rorik, Rerek, Rorich, Rerig, — отчетливо проступает славянская первооснова — ободритское слово «рарог/ререг», то есть «сокол»[182]. Эта птица была тотемным символом ободритов, ее изображениями украшались их воинские стяги и фигуры племенных богов. Соседние племена и народы часто называли ободритов по имени их тотема «рарожанами», «соколиным народом». Адам Бременский среди племен поморских славян упоминает ободритов, «которых теперь называют ререгами». Скальд Гуторм Синдри в одной из вис прославил короля Гакона, покорившего Зеландию и подчинившего себе гнездо «вендского сокола»: на поэтическом языке скальдов эта метафора означала победу над ободритами-рарогами. Рериком («городом ререгов» — ободритов/рарожан) датчане называли приморский город на территории ободритского союза племен.

Имя человека, тем более правителя, в древности играло чрезвычайно важную роль, ибо оно предопределяло его судьбу. Как правило, иноземные имена закреплялись в правящем роду благодаря женам, взятым из чужого племени, — детям, прижитым в таких смешанных браках, обыкновенно давали имена, взятые из именослова народа, к которому принадлежала их мать (иногда добавляя к нему второе, традиционное для данной династии имя). Таким образом, весьма вероятно, что отец Хальвдана Рорик Метатель Колец, обладатель священного ободритского имени, был наполовину славянином (по матери).

Сам Хальвдан, по всей видимости, также был женат на вендской княжне, чем только и можно объяснить, почему его сын Рорик, подобно своему деду, носил имя племенного тотема ободритов, причем оно осталось за ним даже после крещения (христианское имя Рорика Ютландского вообще неизвестно).

 В 780 г. Карл Великий начал тридцатилетнее покорение Саксонии. Ободриты, давние противники саксов, присоединились к франкам. С их помощью саксы были в конце концов побеждены и расселены по другим местам империи Карла. В награду ободриты в 804 г. получили принадлежавшие саксам земли между Эльбой и Везером вместе с побережьем Северного моря.

Франко-ободритский союз побудил и Хальвдана в 782 г. поддержать могущественного владыку франков. Ввязавшись затем в борьбу за датский престол, Хальвдан, ради того чтобы обеспечить себе франкскую поддержку, пошел на еще более тесное сближение. Изгнанный в 807 г. из Ютландии, он прибыл ко двору Карла с семьей и дружиной и, принеся присягу вассальной верности, получил в лен только что завоеванную франками Фрисландию (Фризию). В следующем году он погиб, но судьба рода Скьолдунгов отныне оказалась связанной неразрывными узами с тремя народами — франками, фризами и ободритами.

Рорик родился около 800 г. Он был младшим, пятым сыном в семье Хальвдана. Детство он провел в наследственных ютландских владениях Скьолдунгов, долгое время безучастно, ввиду своего малолетства, наблюдая за драматическими событиями датской междоусобицы. Борьба за власть закончилась только в 826 г., когда стало очевидным полное поражение рода Скьолдунгов. Два брата Рорика к тому времени погибли; старшим в роду остался второй сын Хальвдана — Харальд. Потеряв ютландские земли, он целиком отдался под покровительство нового франкского императора Людовика I Благочестивого (814—840), который передал ему в ленное владение небольшое графство Рустринген во Фрисланде вместе с обширными виноградниками на Рейне; свою долю в этом лене получил и Рорик (возможно, это был Рюриксберг[183], возле современного Остенде). Условием передачи Рустрингена в руки Скьолдунгов было крещение Харальда и Рорика, состоявшееся, кажется, в том же 826 г., третий брат, Хемминг, получил ленные земли на острове Валхерен.

 Основной задачей новоиспеченных фризских маркграфов была защита побережья Фрисландии от набегов датских и норвежских викингов. В одной из таких стычек Хемминг был убит  (837 г.), и Харальд с Рориком предъявили претензии на его валхеренский лен. Однако Людовик по каким-то причинам не счел возможным удовлетворить требование братьев. С этого времени Харальд и Рорик порывают вассальные узы и находятся в постоянной вражде сначала с Людовиком Благочестивым, а после смерти последнего и Верденского раздела Франкской империи (843) — с его сыном Лотарем I (817—855), который лишил Харальда и Рорика их фрисландского лена. Когда Харальд умер, Рорик продолжил войну самостоятельно, уже как единственный законный представитель рода Скьолдунгов. К этому времени он возвратился к язычеству и вел жизнь не «служивого» викинга, а настоящего норманнского пирата. В 845 г. он разграбил Северную Францию, а пять лет спустя, встав во главе огромного флота из 350 кораблей, опустошил юго-восточное побережье Англии. Хроники тех лет называют его «язвой христианства».

В 850 г. Рорик ворвался в устье Рейна и овладел Дорестадом. Это событие стало переломным в его судьбе, ознаменовав возвращение блудного викинга в лоно Франкского государства. Не имея сил вернуть утраченные земли, Лотарь пошел на соглашение с Рориком. Дорестадский лен был оставлен за ним на правах вассалитета. Рорик превратился в одного из могущественных северных феодалов. Характерно, что в начале 50-х гг. IX в. викинги, грабившие фрисландские земли, не трогают Дорестад.

Упорно добиваясь пожалования ему надела во Фрисландии, Рорик не терял надежды на возвращение наследственных земель в Ютландии. Удобный момент для этого наступил в 855 г., когда в результате новой датской междоусобицы погибли два главных претендента на корону и почти вся датская знать; из мужских представителей «королевских» родов Дании в живых остался «только один отрок». Рорик немедленно выставил свою кандидатуру, но был отвергнут данами, и на престол под именем Хорика II вступил упомянутый «отрок». Рорик решил действовать силой. В 857 г. при помощи Лотаря он снарядил сильную флотилию, грозя вторгнуться в Данию. Хорик пошел на уступки, выделив Рорику «часть королевства» — ютландские земли между Северным морем и рекой Эйдер. Однако Рорик там не удержался. Едва ли не в том же году он вернулся во Фрисландию и с тех пор усердно служил своему сюзерену — Лотарю, а после его смерти (869) — Карлу Лысому. Символическим актом окончательного превращения буйного викинга в покорного вассала стало вторичное крещение Рорика. Он умер не позже 879 г., бездетным, оставив по себе память верного слуги франкских королей. Вскоре погибли и оба его племянника, по очереди наследовавшие фрисландский лен.

Такова жизнь Рорика по франкским источникам. Приписать ему основание государства в Новгородской земле можно только посредством крайнего напряжения фантазии. На самом деле, если придерживаться сведений источников, военные предприятия Рорика были ограничены пределами Западно-Балтийского региона — Саксонией, Ютландией и Фрисландией, а его политические амбиции исчерпывались приобретением датского престола и выгодного лена в землях Франкской империи. Кроме того, пристальное внимание, с которым следили за деятельностью Рорика франкские хронисты, делает совершенно невозможным выделение в его биографии «хронологического окна», позволяющего ему сплавать на Русь и тайком от всего света покняжить полтора десятка лет в Ладоге и Новгороде. Равным образом и «Повесть временных лет», рисуя жизнь Рюрика, ни в малейшей степени не ориентируется при этом на биографию фрисландского маркграфа. И главное, летописец ни словом не упоминает о христианстве Рюрика, чего просто невозможно представить, если бы образ новгородского князя был «списан» с Рорика.

В таком случае, чем же интересен Рорик для русской истории? Своими родственными связями с поморскими славянами-вендами. Рассмотренная под этим углом зрения проблема тождества Рорика Ютландского и летописного Рюрика предстает в совершенно ином качестве.

Ведя войны против франков в «викингский» период своей жизни, Рорик, по всей видимости, опирался на союзные дружины ободритов. В этом отношении любопытно следующее хронологическое совпадение. В 843 г. император Лотарь отнял у него фрисландский лен. А под 844 г. Фульденские анналы сообщают, что ободриты «замыслили измену», в связи с чем восточнофранкский король Хлодовик предпринял против них поход и убил их князя Гостомысла, который, вероятно, приходился Рорику родственником по матери — дядей или дедом. Причинно-следственная связь обоих этих событий вряд ли может быть оспорена. Ведь именно после разрыва с Лотарем Рорик превратился в «язву христианства», и, очевидно, Гостомысл немедленно поддержал своего датского родственника; собственные отношения ободритов с Восточнофранкским государством до этого времени были вполне дружественными, и никаких других причин «замышлять измену» против франков у них не было. После смерти Гостомысла Рорик наследовал княжение в ободритском племенном союзе.

Рождение легенды

 Вот эти события и послужили канвой для складывания легенды о призвании Рорика/Рюрика к «словенам», — только в первоначальном варианте не ильменским, а поморским.

Сам сюжет о призвании князя, вероятно, принадлежит к эпическому фонду Северной Европы (на Руси у него нет фольклорных корней; все известные на сей день предания о Рюрике и его братьях, бытовавшие на древнерусском Севере, есть только эхо летописного рассказа). Послушаем германского историка Видукинда Корвейского (ок. 925—980), который в «Деяниях саксов» рассказывает о приглашении бриттами в свою страну вождей англо-саксов (живших тогда на датских землях): «И вот, когда распространилась молва о победоносных деяниях саксов, бритты послали к ним смиренное посольство с просьбой о помощи. И послы бриттов, прибывшие к саксам, заявили: «Благородные саксы, несчастные бритты, изнуренные постоянными вторжениями врагов и поэтому очень стесненные, прослышав о славных победах, которые одержаны вами, послали нас к вам с просьбой не оставить без помощи. Обширную, бескрайнюю свою страну, изобилующую разными благами, бритты готовы вручить вашей власти. До этого мы благополучно жили под покровительством и защитой римлян, после римлян мы не знаем никого, кто был бы лучше вас, поэтому мы ищем убежища под крылом вашей доблести. Если вы, носители этой доблести и столь победоносного оружия, сочтете нас более достойными по сравнению с нашими врагами, то знайте, какую бы повинность вы ни возложили на нас, мы будем охотно ее нести». Саксы ответили на это кратко: «Знайте, что саксы — верные друзья бриттов и всегда будут с ними, в равной мере и в их беде, и в их удачах»… Затем в Британию было послано обещанное войско саксов и, принятое бриттами с ликованием, вскоре освободило страну от разбойников, возвратив жителям отечество».

Хроника Видукинда написана почти на столетие раньше «Повести временных лет», и, следовательно, заимствование из древнерусского источника исключается. Однако и русский летописец не был знаком с сочинением Видукинда. Между тем легко убедиться, что при замене бриттов на «словен», а саксов на «русь» мы получим летописный рассказ о призвании Рюрика[184].

Весьма любопытно сравнить «обширную, бескрайнюю страну» бриттов, «изобилующую разными благами», со словами, которые в «Повести временных лет» послы ильменских словен адресуют Рюрику: «Земля наша велика и обильна», — при том, что летописное описание земли «словен» полностью подходит для славянского Поморья, изобилующего, по единодушному свидетельству западноевропейских источников, всеми жизненными благами, и никоим образом не соответствует материальной скудости славянских поселений Новгородской земли IX в.

 Продолжая данную тему, следует поставить под сомнение и достоверность летописного известия о предшествующих этому событию межплеменных войнах в Новгородской земле: «И всташа сами на ся воевать, и бысть межи ими рать велика и усобица, и всташа град на град, и не беша в них правды», — следствием чего и явилось посольство от «словен» к «руси» с просьбой идти «княжить и володеть» ими. Внутриплеменные раздоры никогда не были отличительной чертой союза ильменских словен. Зато постоянные междоусобицы — характерная черта политического быта славянского Поморья.

Память о тесной связи Рорика с ободритами жила здесь и спустя много столетий. «Генеалогия Мекленбургских герцогов», составленная в 1697 г. Фридрихом фон Хемницем по местным преданиям, числит отцом летописного Рюрика «венденского (вендского. — С. Ц.) и ободритского князя Готлейба[185]. Другая традиция называет Рюрика сыном Годлава (это имя, как и Готлейб, означает «любимец Бога»), младшего брата ободритского князя Дражко. Как мы помним, в 808 г. датский конунг Годфред разорил ободритский город Рерик. Дражко тогда успел спастись, но Годлав якобы попал в плен и был повешен.

 Сегодня уже нет никакой возможности восстановить ободритское предание в его первозданном виде, поскольку со временем оно само испытало сильное влияние своей русифицированной версии. В середине XIX в. французский путешественник Ксавье Мармье, побывав в Пруссии, записал некоторые сказания, сохранившиеся среди онемеченных потомков поморских славян. Среди них оказалось и такое: «Другая традиция Мекленбурга заслуживает упоминания, поскольку она связана с историей великой державы. В VIII веке нашей эры племенем ободритов управлял король по имени Годлав, отец трех юношей, одинаково сильных, смелых и жаждущих славы. Первый звался Рюриком, второй Сиваром, третий Труваром. Три брата, не имея подходящего случая испытать свою храбрость в мирном королевстве отца, решили отправиться на поиски сражений и приключений в другие земли. Они направились на восток и прославились в тех странах, через которые проходили. Всюду, где братья встречали угнетенного, они приходили ему на помощь, всюду, где вспыхивала война между правителями, братья пытались понять, какой из них прав, и принимали его сторону. После многих благих деяний и страшных боев братья, которыми восхищались и которых благословляли, пришли в Руссию. Народ этой страны страдал под бременем долгой тирании, против которой никто больше не осмеливался восстать. Три брата, тронутые его несчастьем, разбудили в нем усыпленное мужество, собрали войско, возглавили его и свергли власть угнетателей.

Восстановив мир и порядок в стране, братья решили вернуться к своему старому отцу, но благодарный народ упросил их не уходить и занять место прежних королей. Тогда Рюрик получил Новгородское княжество, Сивар — Псковское, Трувар — Белозерское. Спустя некоторое время, поскольку младшие братья умерли, не оставив детей, Рюрик присоединил их княжества к своему и стал главой династии, которая царствовала до 1598 года»[186].

Перед нами — любопытный «слоеный» текст, сочетающий в себе две фольклорно-литературные традиции. Одна через упоминание Рюрикова отца Годлава отсылает к вендском оригиналу предания. Другая «восполняет» некоторыми деталями сказание о Рюрике из «Повести временных лет».

По всей видимости, больше всего черт сходства с вендским протографом сохранило уникальное предание, попавшее в новгородскую Иоакимовскую летопись (ныне утраченный, этот древнерусский памятник известен по выпискам из него В.Н. Татищева) и не вошедшее в другие летописные своды. Именно в нем мы опять встречаем имена Рюрика и Гостомысла.

В незапамятные времена, говорит древнерусское предание, жил в Иллирии князь Словен со своим народом — словенами. Снявшись однажды с насиженных мест, он увел словен на север, где основал Великий град. Словен стал основателем династии, которая ко времени призвания Рюрика насчитывала 14 поколений князей. При князе Буривое, Рюриковом прадеде, словене вступили в долгую войну с варягами. Потерпев тяжкое поражение, Буривой бежал из Великого града, жители которого стали варяжскими данниками.

 Но недолго владели варяги Великим градом. Тяготясь наложенной на них данью, словене испросили у Буривоя себе в князья его сына Гостомысла. Когда тот явился, словене восстали и прогнали варягов.

Во время длительного и славного княжения Гостомысла на словенской земле установились мир и порядок. Но к концу его жизни Великому граду стали вновь угрожать внутренние неурядицы и внешняя опасность, ибо у Гостомысла не оказалось наследника: четыре его сына погибли в войнах, а трех дочерей он выдал замуж за соседних князей. Тревожимый тяжелыми мыслями, Гостомысл обратился за советом к волхвам в Колмогард. Те прорекли, что ему наследует князь его крови. Гостомысл не поверил предсказанию: он был так стар, что его жены уже не рожали ему детей. Но в скором времени ему приснился чудесный сон. Он увидел, что из чрева его средней дочери Умилы выросло великое и плодовитое дерево; оно укрыло под своей кроной весь Великий град, и все люди этой земли насытились от его плодов. Проснувшись, Гостомысл призвал волхвов, чтобы они истолковали его сон, и услышал от них, что Умила и произведет на свет его наследника.

Сомнения Гостомысла на этом, однако, не улеглись. Ведь у него уже был внук от старшей дочери, и, если уж вставал вопрос о передаче наследования по женской линии, естественно было предложить княжеский стол ему, а не его младшему брату. Гостомысл все же решил положиться на волю богов и рассказал о своем вещем сне народу. Многие словене не поверили ему и не пожелали забыть о правах старшего внука. Смерть Гостомысла вызвала междоусобицу. И только хлебнув лиха, словене вспомнили о Гостомысловом сне и пригласили княжить сына Умилы, Рюрика.

Подобное, почти буквальное соответствие истории и легенды встречается нечасто. И потому оно не может быть отнесено к разряду случайных совпадений. За пределами рассказа Иоакимовской летописи Рюрик/Рорик и Гостомысл, как исторические личности, оказываются рядом только однажды и только на страницах западноевропейских хроник, повествующих о событиях в районе славянского Поморья. Перед нами не просто совпадение имен, причем весьма редких. Предание дублирует также некоторые важнейшие обстоятельства из биографии Рорика — например, наличие у него в зрелый период жизни двух братьев, в связи с чем он долгое время не имел права единолично наследовать ободритское княжение (эти династические затруднения отражены в сомнениях Гостомысла по поводу выбора наследника; возможно, исторический Рорик в чем-то нарушил права своих братьев, и для оправдания этого поступка в легенду был введен чудесный сон Гостомысла); затем — переход к Рорику наследственных прав на ободритское княжение по женской линии; и, наконец, связь вокняжения Рорика у славян-вендов со смертью Гостомысла (то есть речь идет о вступлении в права наследников по женской линии после пресечения мужской линии в княжеском роду ободритов).

На вендское происхождение сказания Иоакимовской летописи указывают некоторые сохранившиеся детали. Прежде всего обращают на себя внимание имена персонажей, характерные для западных славян: Борживой (Буривой) — чешское княжеское имя, окончание «-мысл» встречается у чехов — Пржемысл, у поляков — Земомысл, у ободритов — Гостомысл, Добомысл, у хорватов — Драгомысл и Людомысл.

Сон Гостомысла имеет скандинавские аналогии. Открыв «Круг земной» Снорри Стурлусона (сага о Хальвдане Черном), мы обнаружим, что необыкновенное раскидистое дерево символизирует там норвежского конунга Харальда Прекрасноволосого (ствол) и его многочисленное потомство (ветви). Невозможно с точностью сказать, кто совершил это «литературное заимствование»: ободриты у скандинавов или наоборот (Хальвдан Черный является современником Рорика Ютландского и исторического Гостомысла, но, как мы помним, это же имя — Хальвдан — носил и отец Рорика). Древесный культ существовал у разных народов древней Европы. Например, Ибн Фадлан, воочию видевший купцов-русов на Волге, передает, что их тела были разукрашены «древесной» татуировкой. Почитание деревьев было чрезвычайно распространено и среди кельтов. При этом в отличие от более развитых частей Римской империи, где дерево обычно считалось лишь посвященным богу, его атрибутом или угодным божеству даром, кельты воспринимали его как божество. В древней Ирландии деревья почитались даже в качестве предка, благодаря чему многие люди называли себя «сын вяза», «сын сосны» и т. п. Поэтому вполне возможно, что символ плодоносящего дерева не является чьей-то «национальной собственностью», а относится к общему мифологическому фонду народов Балтийского региона.

Очевидно лишь, что в Иоакимовскую летопись «сон Гостомысла» попал не из новгородских преданий. Помимо его скандинавской параллели, об этом говорит еще одно соображение. Хотя имя Гостомысла упоминается в нескольких древнерусских памятниках, но известия о нем крайне сбивчивы и неопределенны: он то ли новгородский посадник, то ли воевода, то ли князь. Противоречивость древнерусских известий об этом лице еще раз доказывает, что круг преданий о Гостомысле, имевший хождение на Руси, родился вдалеке от Новгорода и Киева. Ведь и название словенского города, где княжит Гостомысл из Иоакимовской летописи — Великий град, — полностью совпадает с названием столицы ободритского князя Гостомысла из Фульденских анналов — Велиграда (Мекленбурга).

В связи с этим стоит обратить внимание и на Колмогард, где, по сведениям Иоакимовской летописи, обитают всезнающие волхвы. Славянское слово «град» в скандинавской форме «гард» (gardr) известно только в районе славянского Поморья, как, например, в названии города Старграда — Старгард. Значит, и название Колмогарда может быть прочтено по-скандинавски — «Островной город» (от сканд. holmr — «остров»), В таком случае вполне возможно, что Колмогард — это Аркона или остров Рюген в целом. Ведь, как мы знаем, именно к рюгенским жрецам поморские славяне обращались за различного рода предсказаниями.

Из этих наблюдений со всей очевидностью следует, что события, приуроченные «Повестью временных лет» к исторической реальности древнерусского Севера, на самом деле произошли на балтийских землях вендов-ободритов.

Теперь мы должны задаться вопросом: почему имя Рорика оказалось связанным с русью?

Поморские русы, скорее всего, фигурировали уже в ободритском варианте предания. Рорик вполне мог опираться на них в своих военных предприятиях. Русы враждовали с данами, поэтому Скьолдунги, находящиеся в ссоре со своими соотечественниками, были их естественными союзниками. Вряд ли может считаться случайностью, что первым леном брата Рорика, Харальда, была Рустрингия — «область русов» во Фрисландии. Возросшая военная мощь Рорика в период его викингских походов, после того как он лишился наследственных владений в Ютландии и фрисландского лена, необъяснима без учета этой поддержки. Да и кто еще мог оказать ему помощь? Ободриты были ослаблены поражением 844 г. от восточных франков. Силы фризов были подорваны еще в конце VIII в.; в IX столетии они даже не были в состоянии самостоятельно защитить свои земли от нападений норманнских пиратов. Остаются русы, чьи правители, в сознании своего могущества, почти в то же самое время присвоили себе титул кагана; они одни и могли предоставлять в распоряжение Рорика огромные флотилии в 350 кораблей.

Возврат Рорика к язычеству в 840-х гг. создавал отличную почву для сближения с русами, которые яростно враждовали с христианскими народами. «Трудно описать, — пишет Гельмольд, — какие мучения они христианам причиняли, когда вырывали у них внутренности и наворачивали на кол, распинали их на крестах, издеваясь над этим символом нашего искупления». Именно христианских пленников рюгенские жрецы приносили в жертву Святовиту.

Поэтому почти не приходится сомневаться в том, что Рорик пришел княжить к ободритам из Рустрингии с многочисленной «русской» дружиной, и, значит, Рюрикова «русь» попала в наши летописи также из ободритского предания.

«Варяжское» заселение Новгородской земли

 Признав, что летописное сказание о призвании Рюрика есть перелицованное на русский лад вендское предание, в котором нашли отражение исторические обстоятельства вокняжения Рорика Ютландского у ободритов после смерти в 844 г. князя Гостомысла, мы отнюдь не обесцениваем этим летописные сведения о древнем периоде русской истории. Конечно, приходится навсегда расстаться с несколькими колоритными персонажами и смириться с некоторым обеднением событийной канвы начальной русской истории. Но эта потеря с лихвой возмещается обогащением ее содержания, ибо использование древнерусскими книжниками ободритского предания о призвании Рорика позволяет сделать вывод о тесных связях древней Руси со славянским Поморьем, что, в свою очередь, проливает новый свет на политическую и культурную жизнь Новгородского Севера.

В настоящее время накоплен богатый и разнообразный исторический материал, доказывающий «варяжские», славяно-вендские корни значительной части славянского населения Новгородской земли. Исследования захоронений в здешних курганах XI—XIII вв. удостоверяют, что физический облик местного славянского населения соответствует расовому типу балтийских славян[187].

Языковеды, в свою очередь, отмечают некоторые особенности новгородского и псковского диалектов, не встречаемые у других восточнославянских племен, но находящие параллели в славянских наречиях южного побережья Балтики[188].

Западнославянские элементы сохранились в планировке новгородских поселений по типу «кругляшки», когда дома располагаются вокруг центральной непроезжей площади, служащей чем-то вроде хозяйственного двора, на котором летом ночует домашний скот; при этом дома обращены к площади тыльной стороной. Подобный тип селений был распространен у средневековых полабских славян и их онемеченных потомков в «вендских» селениях Люнебурга, Ганновера и Мекленбурга. Между балтийскими и новгородскими славянами отмечено сходство и в технике строительства оборонительных укреплений.

 Находки в Новгородской и Псковской землях керамики, различных бытовых предметов и ремесленных изделий IX—X вв., имеющих стилевое сходство с западнобалтийскими славянскими памятниками, зачастую прямо свидетельствуют даже не о культурном заимствовании или торговых контактах, а о непосредственной деятельности западнославянских ремесленников в городах и поселениях Северо-Западной Руси.

Определенная преемственность прослеживается в религиозных представлениях и обрядах балтийских славян и новгородцев[189].

На южнобалтийском берегу и в землях Северо-Западной Руси имеются географические «двойники» — водоемы и населенные пункты, наличие которых свидетельствует о вендской миграции. Хроника епископов Мерзебургских указывает, что «Ильменью называлась одна из рек, протекавших по вендской земле». Вероятно, это — приток Эльбы в районе нынешнего Гамбурга, который и сегодня носит имя Ильменау. Впрочем, в древности на западноевропейских землях, занятых славянами, существовали и другие Ильмени. Сама форма названия озера Ильмень, употребляемая в «Повести временных лет» — «Илмер», — характерна именно для Западно-Балтийского региона. Илмером, в частности, в старину назывался залив Зейдерзее.

 Эти данные помогают наметить тот путь, по которому ободритское предание о призвании Рорика попало на Русь. Скорее всего, оно было занесено сюда самими вендскими переселенцами, которые устремлялись в Новгородскую землю еще со времен освоения Балтийско-Волжского пути. Само ободритское предание возникло, по всей вероятности, после смерти Рорика, на рубеже IX—X вв. Массовый отток ободритов из отеческих земель на восток начался после того, как основатель Священной Римской империи Отгон I нанес поморским славянам сокрушительное поражение на реке Регнице (955). С этого времени сопротивление славян-язычников германскому натиску приняло формы религиозной войны. В 1001 г. ободритские князья Мстивой и Мечидраг, ранее принявшие крещение, «отпали от веры» и подняли восстание против немецкого владычества. Последовала ужасная резня христиан в Гамбурге и Альденбурге; по словам Гельмольда, к востоку от Эльбы не осталось и «следа от христианства». Новый взрыв этническо-религиозной вражды произошел в 1024 г., когда славянский князь Готшалк «обрушился на всю нордальбингскую землю (районы вдоль северного течения Эльбы. — С. Ц.) и учинил такое избиение христианского народа, что жестокость его перешла все границы», — и повторился в 1066 г., вновь сопровождаясь опустошением «всей гамбургской земли». Все эти восстания в конце концов заканчивались поражениями и ответными репрессиями немцев, что, безусловно, подталкивало ободритов к миграции. Последняя ее крупная волна относится к середине XII в. В эти годы сопротивление балтийских славян было окончательно сломлено, и на месте славянского Поморья возникло Бранденбургское маркграфство.

Таким образом, активное проникновение славян-вендов на Русь продолжалось почти три столетия — с IX до XII в., существенно изменив этническую ситуацию в Новгородской земле. Кажется, не обходилось и без вооруженных стычек между переселенцами-вендами и местными ильменскими словенами[190]. Массовое «варяжское» переселение в земли ильменских словен не осталось тайной для древнерусского летописца, который заметил, что современные ему новгородцы происходят «от рода варяжска, [а] преже бо беша словене» — фраза, долгое время считавшаяся загадочной[191].

Знакомство восточных славян с вендским преданием о Рорике и его обработка применительно к русской истории состоялись на земле Новгорода, где сыновья и внуки вендских переселенцев рассказывали о приходе Рорика/Рюрика к «словенам», жившим на берегах какого-то вендского «Илмеря», уже не сомневаясь, что речь идет о событиях, происшедших в старину на берегах русского Ильменя и Волхова.

Древняя Русь познакомилась с вендским преданием не позднее первой трети XI в.[192], когда оно приобрело русский колорит. Последнее явствует из того, что уже в середине этого столетия на Руси появляется первый князь, носящий имя своего мнимого предка-родоначальника: Рюрик Ростиславич, впоследствии княживший в Перемышле (ум. в 1092 г.). Нелишне заметить, что он появился на свет и был наречен вендским именем в то время, когда его отец, сын новгородского князя Владимира Ярославича, еще жил в Новгородской земле.

 Если раньше историки осторожно замечали, что «между балтийскими славянами и новгородцами тянутся какие-то нити совпадений географических названий, личных имен, черт народной жизни»[193], то сейчас можно уверенно повторить вслед за летописцем: «ти суть людье новгородьцы от рода варяжска», — не искажая истинного смысла его слов. Ибо летописное сказание о приходе к ильменским словенам Рюрика запечатлело полет «вендского сокола» с берегов Балтики к берегам Волхова, то есть славяно-вендскую («варяжскую») колонизацию Новгородской земли. Ведь Нестор был современником и очевидцем этого миграционного процесса, принявшего особый размах именно в X—XI вв. Поэтому он совершенно правильно определил этническое происхождение средневековых новгородцев: суть от рода варяжска, а прежде быша словене.

Место Рюрика в родословной русских князей

 Остается сказать несколько слов о династическом аспекте сказания о призвании Рюрика.

Исследование княжеского именослова Древней Руси выявляет непреложный факт: имя Рюрик было одним из самых непопулярных имен в княжеском роду пресловутых Рюриковичей[194]. Кроме вышеназванного Рюрика Ростиславича, жившего во второй половине XI в., в домонгольской Руси было всего два его тезки: другой Рюрик Ростиславич, великий князь киевский (ум. в 1212 г.), сын Ростислава Мстиславича, и Рюрик Ольгович из рода черниговских князей (ум. в 1204 г.), сын Олега Святославича. То есть ни одна из ветвей Рюриковичей не усвоила его имя в качестве родового. Получается, что особо почитаемым предком летописного Рюрика никак не назовешь.

Более того, анализ древнерусских источников убеждает в том, что в Киевской Руси Рюрик вообще не признавался основателем княжеской династии.

 Один из старейших древнерусских памятников — «Похвала князю Владимиру» (в составе «Слова о законе и благодати» митрополита Илариона) — называет основателем великокняжеской династии Игоря Старого (мужа Ольги и отца Святослава), совершенно умалчивая о Рюрике. «Похвала Владимиру» была предназначена митрополитом Иларионом для светлых очей князя Ярослава Мудрого и, надо полагать, других представителей княжего двора и церковного клира. Из этого следует, что высшее киевское общество середины XI в. имело совсем другие представления о родословии киевских князей, нежели те, которые обыкновенно приписываются ему в позднейшей исторической литературе.

Точно так же не знает Рюрика и Рюриковичей автор «Слова о полку Игореве». Даже само древнерусское летописание, поставившее Рюрика у истоков княжеской генеалогии, ни разу не называет княжий род Рюриковичами, а только Ярославичами, Мономашичами, Изяславичами, Ольговичами и т. д. В конце концов, мы видим, что вся киевская эпоха обошлась без этого будто бы исконного родового прозвища русских князей.

Дальнейшие наблюдения удостоверяют, что Рюриковичи были вписаны в древнюю русскую историю задним числом. За пределами летописной традиции Рюрик появляется в качестве основателя династии («первым князем») на страницах «Задонщины», произведения второй половины XV в. Затем «князь Рюрик» из рода «римска царя Августа», правитель «Прусской земли», был включен в родословную великих князей митрополитом Спиридоном-Саввой, автором известного «Послания» (первая четверть XVI в.). Правда, здесь Рюрик выступает не столько «отцом-основателем», сколько связующим генеалогическим звеном, посредством которого наследственная власть над миром от цезарей первого Рима передается «вселенским царям православия» Рима Третьего. Октавиан Август, кесарь римский и обладатель всей вселенной, утверждается в этой легенде, перед своей смертью разделил вселенную между братьями и родственниками своими. Одного из братьев — Пруса — он посадил на берегах Вислы и Немана, в стране, что и доныне по имени его зовется Пруссией, «а от Пруса четырнадцатое колено — великий государь Рюрик». По всей видимости, своим новым статусом Рюрик был обязан московским книжникам конца XV — начала XVI в., которые таким образом «исторически» осмыслили два важнейших политических события этого времени: родство дома Ивана Калиты с византийской династией Палеологов и включение новгородских земель в «отчину и дедину» московских государей, в связи с чем потребовалось обосновать их исторические права на обладание наследством господина Великого Новгорода. Только тогда, и никак не ранее, династический термин Рюриковичи приобретает общерусское признание.

Но какую же роль в таком случае отводит Рюрику «Повесть временных лет»? Уж там-то он вроде бы определенно выступает основателем династии. Надо, однако, возразить, что подобное впечатление есть результат поверхностного чтения летописного текста. К счастью, на этот счет имеется прямое указание самого летописца, который сформулировал стоящую перед ним историческую задачу в следующих словах: поведать, «откуду есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Русская земля стала есть». Поскольку, согласно самому же летописному повествованию, в Киеве «первее» начал княжить Игорь (Олег — это «регент» при малолетнем князе), то совершенно очевидно, что сказание о призвании Рюрика имеет отношение не к династической истории киевских князей, а к вопросу о том, «откуду есть пошла Русская земля», то есть к истории прихода «руси» к «словенам», в результате чего последние «прозвашася русью». Стало быть, Нестор, подобно всем остальным людям Древней Руси, считал основателем киевской династии Игоря Старого; призвание же Рюрика отнесено им к теме возникновения Русской земли, а не основания великокняжеского киевского стола.

Игорь связан с Рюриком искусственно — это видно с первого взгляда, по одному его неправдоподобно растянутому во времени княжению. Этот мнимый сын Рюрика, ради которого захватывается Киев, терпеливо ждет лет до сорока, пока смерть Олега позволит ему наконец покняжить самостоятельно, потом он, находясь в том возрасте, когда другие владыки того времени ложатся в гроб, преспокойно женится (в первый раз!), еще через полтора-два десятка лет, подобно библейскому патриарху, зачинает со старушкой Ольгой единственного сына Святослава и, отметив свое семидесятилетие, бодро отправляется сдирать последнюю шкуру с древлян.

В связи с этим следует обратить внимание на то, о чем почти всегда забывают, а именно что сказание о приходе к ильменским словенам Рюрика с «русью» существует в летописном тексте не изолированно, а является частью обширной исторической концепции, настойчиво проводимой киевским летописецем. Вопрос о том, «откуду есть пошла Русская земля», решается им в русле идеи общеславянского единства, то есть принадлежности восточных славян (прежде всего «полян», «прозвавшихся русью») к единому славянскому миру. Подробный этнографический экскурс, предпосланный рассказу о начале Русской земли, как раз и иллюстрирует эту идею. Перечислив разошедшиеся по белу свету славянские племена, летописец указывает их особое международное место и в то же время не забывает отметить соединяющие их связи, важнейшей из которых оказывается «словеньская грамота». Был один народ славянский, поясняет он, — славяне дунайские, морава, чехи, ляхи и поляне-русь. Первее всего мораве дана была грамота славянская, которая теперь на Руси и у болгар дунайских. А славяне и русские — одно племя: от варягов прозвались русью, а изначала были славяне; только звались полянами, а говорили по-славянски; звались полянами потому, что в поле сидели, а язык у них один с другими славянами. Так восстанавливается связь носителей племенного названия «русь», полученного ими от «варягов», с остальным славянским миром. Призвание Рюрика с «русью» является частью летописной концепции, призванной объяснить, каким образом восточные славяне сделались «русскими», не перестав быть при этом славянами, потому что «словеньский язык (народ) и русский — один есть».

Но этнографическое обособление восточных славян от других славянских народов, ясно осознаваемое древнерусским книжником, порождало также мысль об общеплеменном единстве этой ветви славянства. В условиях, когда сами восточнославянские племена жили «кождо своим обычаем», когда понятие «русин» относилось преимущественно к населению Среднего Поднепровья и социальной верхушке киевского общества, когда, наконец, в составе государства находилось больше двух десятков не затронутых ассимиляцией иноязычных племен, это чувство восточнославянского единства могло найти выражение не в народной, национальной идее, пока еще слишком темной и сложной для тогдашнего сознания, а в идее общего отечества — Русской земли. И вот, чтобы распространить понятие «Русская земля» на Новгородскую землю, киевский летописец использовал предание о приходе к «словенам» Рюрика с «русью», за правдивость которого ручалось то обстоятельство, что оно было почерпнуто из самого же новгородского фольклора, питаемого вендскими преданиями. Никакого собственно династического смысла история о призвании Рюрика не имела.

 

[179]Первым приверженцем полного тождества Рорика Ютландского и летописного Рюрика был бременский пастор Г.Ф. Холлманн, заявивший об этой идее в 1816 г. (см. в русск. переводе: Голлманн Г.-Фр. Рустрингия, первоначальное отечество первого российского великого князя Рюрика и братьев его. Исторический опыт. М., 1819). Впрочем, он признался, что лишь предает публичной огласке догадку русского канцлера и известного покровителя наук Н.П. Румянцева, который, вероятно, находился, в свою очередь, под влиянием Н.М. Карамзина, отметившего в первом томе своей «Истории государства Российского» схожесть имен Рорик и Рюрик. Подробнее эту концепцию развил в ряде статей профессор Дерптского университета Ф. Крузе (см., напр.: Крузе Ф. О происхождении Рюрика (преимущественно по французским и немецким летописям) // Журнал Министерства народного просвещения, 1836, I. С. 43—73).Тезисы Холлманна-Крузе подверглись критике, и в течение последующих нескольких десятилетий историки обходили их молчанием. Но в 1929 г. Н.Т. Беляев возродил концепцию тождества Рорика и Рюрика (Беляев Н.Т. Рорик ютландский и Рюрик Начальной летописи // Сборник статей по археологии и византиноведению. Прага, 1929. Т. 3. С. 215—270). Работу Беляева использовали для своих исторических построений Г.В. Вернадский (Vernadskiy G. Ansient Russia. New Haven, 1943) и Г.С. Лебедев (Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе. Л., 1985).

[180]Гедеонов С.А. Отрывки из исследований о варяжском вопросе. Т. II. С. 184.

[181]Грот Л. Мифические и реальные шведы на Севере России: взгляд из шведской истории // Шведы и Русский Север: историко-культурные связи. Киров, 1997. С. 153.

[182]Гедеонов С А. Варяги и Русь. СПб., 1876. С. 191—201.

[183]Упоминается Холлманном. См.: Голлманн Г.-Фр. Рустрингия, первоначальное отечество первого великого князя Рюрика и братьев его. С. 42.

[184]Единственный известный случай призвания князя в средневековой шведско-русской истории произошел гораздо позднее и вот каким образом: «…После изгнания короля Хальстена (1067—1070) вече свеев не могло отыскать себе достойного кандидата в короли и отправило гонца в Гардарику просить себе в короли некоего Анунда (1070—1075). Анунд, прибыл в Упсалу и был одобрен народом. Он правил пять лет, после чего разразился конфликт. Анунд был крещен еще в бытность свою на Руси, а свей хотели себе в короли язычника, так как король должен был возглавлять их языческие ритуалы и жертвоприношения. Анунд не желал отступиться от христианской веры и в конце концов должен был оставить Швецию и вернуться на Русь» (Грот Л. Мифические и реальные шведы на Севере России: взгляд из шведской истории // Шведы и Русский Север: историко-культурные связи. Киров, 1997. С. 159).
Более о нем ничего не известно. Шведские источники сохранили одну фразу этого Анунда о себе самом, — должно быть, он произнес ее, когда представлялся шведам в Упсале: «Матушка моя ни много ни мало была от плоти Шётконунга и Сегерсэльса (отца Шётконунга. — С. Ц.)». Шведский король Улоф Шётконунг (995—1022) был женат дважды и оба раза на вендских княжнах. Имя первой его жены не сохранилось; вторая — Эстрид Мекленбургская — была дочерью ободритского князя, правившего в Микилинборе (ободритском городе и одноименном княжестве, которые во второй половине XII в. превратились в немецкие Мекленбург и Мекленбургское герцогство). От второго брака Улофа (на Эстрид) родилась принцесса Ингигерда — будущая жена Ярослава Мудрого. Таким образом, Анунд, вероятно, был внебрачным ребенком одного из сыновей Ярослава.

[185]Голлман Г.-Фр. Рустрингия, первоначальное отечество первого великого князя Рюрика и братьев его. С. 57.

[186]Marmier X. Lettres sur le Nord. Paris, 1857. C. 25—26. Перевод B.A. Чивилихина.

[187]Обследование населения Псковского обозерья, проведенное в 1976 г. сотрудниками Института этнографии Ю.Д. Беневоленской и Г.М. Давыдовой, выявило его принадлежность к западнобалтскому антропологическому типу, который «наиболее распространен у населения южного побережья Балтийского моря и островов от Шлезвиг-Гольштейна до Восточной Прибалтики и, как показывают наши материалы, еще далее к востоку, на Псковском побережье» (Русское население Псковского обозерья // Полевые обследования Института этнографии. М., 1979. С. 187—188). Расхождения незначительны: например, черепной указатель у ободритов составляет 76,6, у новгородских словен — 77,2; а скуловой диаметр соответственно — 132,2 и 132,1 (Седов В.В. Славяне в раннем Средневековье. М., 1995. С. 245).

[188]К ним относится смешение звуков чиу, шис, жиз, широкое распространение личных имен Варфоломей, Микула, Ян, Матей, Домаш (Фома) и уменьшительных на -ята и -хно: Петрята, Гюрята, Смехно, Жирохно и т. п., а также бытование терминов смерд, собака, невед (невод), неизвестных другим славянским народам (см.: Зализняк АЛ. Новгородские берестяные грамоты с лингвистической точки зрения // Янин В.Л., Зализняк А.А. Новгородские грамоты на бересте. (Из раскопок 1984— 1989). М., 1993; Зеленин Д.К. О происхождении северновеликорусов Великого Новогорода. Институт языкознания: Доклады и сообщения. VI. М., 1954; Лецеевич Л. Балтийские славяне и Северная Русь в раннем Средневековье. Несколько дискуссионных замечаний // Славянская археология. Этногенез, расселение и духовная культура славян. 1990: Сборник. М., 1993; Петровский Н.М. О новгородских словенах // Известия Отделения русского языка и словесности. Пг., 1922).

[189]В Устюге Великом и на всем архангельском Севере этнографами отмечено широкое распространение вотивных приношений (вотив — предмет, посвященный или пожертвованный божеству): заболевшие делали из металла или дерева изображения больных частей тела или всего больного человека и подвешивали их на икону в храме. Аналогов этому обычаю среди великорусского населения к югу от Новгородской земли не отмечено, зато вотивы хорошо известны в Западной Европе, откуда они могли проникнуть на Русский Север только вместе с переселенцами из балтийских славян. То же можно сказать о каменных крестах и церковной скульптуре, получивших преимущественное распространение в севернорусских землях.
Любопытной этнографической параллелью является также почитание железной стрелы населением Вятской губернии. В селе Гостеве близ Котельнича на реке Вятке такая древняя железная стрела хранилась в храме — ей приписывались целебные свойства; а в селе Волкове близ древнего города Вятки подобную стрелу носили вместе с иконами в крестном ходе. Подвески на иконах в виде стрелы встречались в церквах средневекового Новгорода. Почитание таких «святынь» нигде более на Руси не встречается. Но в балтийском Волине свято чтилось водруженное на особой колонне железное копье, которое считалось знамением победы.
Еще одно известие о западнославянских переселенцах сохранилось в вологодских преданиях. В древние времена, еще до крещения Руси, говорит одна легенда, возле Вологды и Кубенского озера обитало племя волотов, почитаемое местным населением за богов. Эти волоты легко опознаются как велеты, то есть лютичи-вильцы, хранители культа Радогоста, весьма популярного божества среди балтийских славян, наряду с арконским Святовитом; вероятно, благодаря религиозному авторитету своего племенного идола велеты и прослыли «богами», иначе говоря, чем-то вроде «божьего народа». Близ Новгорода также находилось Волотово поле — место погребения новгородских витязей.

[190]В этом отношении представляет интерес новгородское «Сказание о холопьей войне» (наиболее полный список датируется концом XVII в.).
Издавна, говорится в «Сказании», во времена князей Словена и Руса (будто бы современников Александра Македонского), в услужении у знатных новгородцев были дружинники, называемые «старыми новгородскими холопами». Со временем хозяева перестали выдавать этим холопам содержание, вследствие чего те «начаша оскудевати, и нужды премногие от недостатков хлебных и денежных себе восприимати». Обреченные на голодную смерть, холопы занялись разбоем: стали «в Новегороде и инде где их всюду явно и тайно многих людей своих грабити и смертно убивати». Затем, взяв жен и детей, холопы ушли из Новгорода «во пределы новоградские и во иная места пустая, и в дебри непроходимые всея земли своея словенские», где «начаша особо поселитися и грады ставити, и валы высокие, и осыпи земляные по лесам и по рекам, к житию своему, сыпати и устрояти крепкие». Холопьи городки возникли «по реке Волхову и по реке Мологе и по славной и превелицей реце Танаису, то есть Волге… и по иным премногим великим и малым рекам, и по высоко раменистым местам, и по езерам, и по многим же лесным и приугодным дубровам и всепрекрасным рощам онии холопи разыдоша и поселишася на тех местах премногих своих, также и по Каме реке…».
Основные события «Сказания» приурочены ко времени позднего Средневековья. В них слышны отзвуки социально-политической жизни Новгородской земли XIV—XVI вв. — волнений среди «старинных холопов» (военных отрядов, входивших в состав феодального ополчения) и походов ушкуйников на Волгу и Каму. Однако многие детали указывают на то, что «Сказание» является переработкой древнего вендского предания. Холопы приходят на Русь вместе с легендарными князьями Словеном и Русом (то есть из славянского Поморья), и противостоят они не своим господам, а всем новгородцам. В эпизодах холопьей войны с новгородцами ясно видна именно межплеменная, а не социальная рознь. Нападение холопов на Новгород выглядит типичным нашествием иноплеменников: «Таже потом паки вси древний холопи, собравшеся воедино, и вздумавше совет свой таков положша, во еже бы им всем ити на Великий Новгород. И тако утвердившеся и охрабрившеся, идоша и поплениша весь Великий Новград, и ново-градцкая имения вся побраша себе, и жены их обругаша, и премного зла по всей земле словенстей содеваху, грабяще и убивающе». В свою очередь, и новгородцы действуют против холопов сообща, всем племенем: «С холопами своими старыми крепкую брань составиша, и грады их и села начаша разоряти, и самех их из всей области новгородцкия и из иных разных всех мест их, из городков и из сел, начаша вон изгоняти из всея земли своея, не дающе им у себя места нигде же, а иных холопей по разным местам начаша всех побивати, и осыпи и валы и вся крепости их начаша повсюду разру-шати всею землею своею». Обращает на себя внимание многочисленность холопов и оседание их по берегам рек и озер, что сразу вызывает в памяти слова летописца о расселении славянских племен. К тому же эти холопы, крещеные люди как-никак, хотя и разбойники, почему-то сооружают «идолопоклонные» курганы. И самое интересное, что приверженность язычеству они разделяют со своими противниками — новгородцами: «И вси убо сии жители новгородстии и старохолопстии из всея словенския земли над мертвыми своими трызны творяху, то есть памяти своя по них содеваху, и могилы превысокия над мертвыми и над именитыми своими, высокия ж холмы и бугры в память их созидаху, и сыны своя на них от великия жалости и плача своего по ним жряху, и лица своя до кровей своих драху, и смертно на гробех их сами между собою убивахуся…»
По этим причинам И.Я. Фроянов посчитал, что «Сказание» донесло до нас в переиначенном виде один из эпизодов межплеменных конфликтов на землях Северной Руси, в котором победа осталась на стороне ильменских словен (Фроянов И.Я. Мятежный Новгород: Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия. СПб., 1992. С. 47—55).

[191]Память о вендском переселении сохранялась на Руси до конца XVIII в., что подтверждено собственноручной запиской Екатерины II. Работая в 1784 г. над составлением «Сравнительного словаря всех языков и наречий», императрица обнаружила, что часть ее подданных в Копорском уезде разговаривает «по-варяжски» и ведет свое происхождение от варягов. Заинтригованная Екатерина поручила одному из своих секретарей: «Реестр слов отвезите к гр. Кириле Григорьевичу Разумовскому и попросите его именем моим, чтобы он послал в своих копорских деревень кого поисправнее и приказал бы у тех мужиков, кои себя варягами называют, тех слов из их языка переписать, а еще луче буде бы сюда человека другого посмысленнее для того привозить велел» (Никитин А.Л. Основания русской истории. С. 90).

[192]Для датировки древнерусского сказания о призвании Рюрика важна одна деталь. В летописном перечне «варяжских» народов фигурируют «свей» (шведы), «урмане» (норвежцы), «англяне», «готы» (жители острова Готланд). Как видим, в этом списке явно не хватает датчан. И дело тут не в забывчивости и тем более не в невежестве русского книжника. Наоборот, он великолепно разбирался в политической карте Северной Европы, но в карте не середины IX в., а первой трети XI столетия. В то время, с 1016 по 1035 г., Дания и Англия были объединены под скипетром датского короля Кнуда I Великого. Поэтому для обозначения англосаксов и датчан автор сказания о призвании князей употребил общий для них термин «англяне», так как Кнуд стал английским королем на два года раньше, чем датским, то есть фактически присоединил Данию к Англии (та же терминология — «Англия» в смысле «Англо-Датское королевство» — характерна и для арабских источников). После смерти Кнуда I в 1035 г. его держава распалась, а в 1066 г. Англия была завоевана норманнским герцогом Вильгельмом Незаконнорожденным. Отраженная в сказании о призвании князей этнополитическая ситуация существовала очень недолго — с момента вступления Кнуда на английский престол (1016) и до его смерти. Очевидно, в это время и была написана «варяжская» часть «Повести временных лет».

[193]Порфиридов Н.Г. Древний Новгород. М. — Л., 1947. С. 297.

[194]Никитин А.Л. Основания русской истории. С. 164.

Оглавление

Обращение к пользователям