Глава 3

Встречались и более удачливые копы, чем экипаж машины «6-Х-76». Фаусто Гамбоа, один из самых старых полицейских в Голливудском участке, давно отказался от должности патрульного первого класса — ему надоело обучать проходящих стажировку новичков. Он с удовольствием работал патрульным второго класса с другим голливудским ветераном, Роном Лекруа, который сейчас отлеживался дома после операции по удалению геморроидальных узлов. Рон слишком долго откладывал эту операцию и теперь скорее всего уйдет на пенсию.

Фаусто, ветерана Вьетнамской войны, всегда принимали за выходца с Гаити или Самоа. Он не отличался высоким ростом, но он был мощным и крупным. Нос ему сломали еще в уличной драке, когда он был подростком, а мощные запястья, руки и плечи могли бы принадлежать другому, очень высокому человеку. Его ноги были такими массивными, что из одной вполне можно было бы соорудить две, если разделить ее пополам. Волнистые волосы имели серо-стальной оттенок, а смуглое лицо испещряли морщины, словно он много лет собирал хлопок и виноград в Центральной долине, как его отец, приехавший из Мексики в Калифорнию вместе с другими нелегальными иммигрантами. Фаусто ни разу в жизни не видел хлопкового куста, но лицо у него было такое же загорелое и обветренное, как у отца.

Последнее время он находился в особенно дурном расположении духа, поскольку устал объяснять всем и каждому в Голливудском участке, как проиграл судебный процесс Дарту Вейдеру. История этого поражения быстро распространилась по беспроволочному телеграфу бетонных джунглей.

Не каждый день приходится выписывать штраф Дарту Вейдеру, даже в Голливуде, и никто не отрицал, что это могло случиться только там. В тот небогатый событиями день Фаусто Гамбоа со своим напарником Роном Лекруа патрулировал улицы, когда по бортовому компьютеру получил вызов: Дарт Вейдер занимается эксгибиционизмом на углу Голливудского бульвара и Хайленд-стрит. Они приехали на указанное место и увидели человека в черном костюме Дарта, который ехал по бульвару на старом трехскоростном велосипеде. Но обычно около кинотеатра Граумана ошивались несколько таких персонажей разных рас и национальностей. На сей раз им пришлось иметь дело с чернокожим Дартом Вейдером худощавого телосложения.

Полицейские не были уверены, тот ли Дарт им попался, пока не обнаружили очевидную причину вызова. В тот вечер Дарт не надел трусы под черные спортивные шорты, и его мужское достоинство свободно болталось у седла. Какой-то автомобилист увидел обнаженный инструмент велогонщика и позвонил в полицию.

Сидевший за рулем Фаусто пристроился вплотную за Дартом Вейдером и посигналил, но тот и не подумал остановиться. Фаусто снова посигналил и опять с тем же успехом. Тогда он включил сирену, но и на этот раз результата не было.

— К черту его, — сказал Рон Лекруа. — Поезжай рядом.

Когда Фаусто поравнялся с велосипедистом, его напарник высунулся из окна и жестом приказал Дарту встать у обочины. Остановившись, тот слез с велосипеда и снял маску и шлем. Тогда они поняли, почему все попытки остановить велосипедиста оказались безуспешными. На нем были наушники — он слушал музыку.

Напарники выписывали штраф по очереди, и теперь была очередь Гамбоа, поэтому он вышел из машины и вынул книжку с квитанциями.

Дарт Вейдер, он же Генри Луис Моссмен, спросил:

— Погодите-ка, за что вы меня штрафуете?

— Вы нарушили правила движения, управляя велосипедом в наушниках, — ответил Фаусто. — В будущем советую носить под короткими шортами плавки или трико.

— Вы что, очумели? — изумился Дарт Вейдер.

— Вы не услышали даже сирену, — сказал Фаусто самому маленькому в мире Дарту.

— Что за чушь! — закричал Дарт. — Увидимся в суде, черт побери! Это вымогательство!

— Ваше дело. — Фаусто закончил оформлять квитанцию.

Когда копы вернулись в машину и возобновили патрулирование, Фаусто сказал Рону Лекруа:

— Этот мелкий попрошайка не вызовет меня в суд. Он порвет квитанцию, а когда истечет срок уплаты, мы бросим его за решетку.

Фаусто Гамбоа не знал, кто такой Дарт Вейдер.

Через несколько недель Фаусто вызвали в дорожный суд на Хилл-стрит в деловой части Лос-Анджелеса вместе с сотней других полицейских и таким же количеством нарушителей, ожидающих слушания дела.

Перед вызовом к судье Фаусто повернулся к сидящему рядом полицейскому и сказал:

— Мой парень — чокнутый попрошайка, он не придет в суд.

Фаусто Гамбоа действительно не знал, кто такой Дарт Вейдер.

Тот не только пришел, но и был одет в тот самый костюм, но на этот раз с черным трико под короткими спортивными шортами. Когда его вызвали и он вошел, наступила тишина. Сонный судья чуть вскинул голову. Все — копы, нарушители, секретари и даже судебный пристав — с интересом наблюдали за происходящим.

Полицейский Фаусто Гамбоа, стоя перед судьей, как положено в дорожном суде, рассказал о том, как получил вызов и нашел Дарта Вейдера, не подозревавшего, что его инструмент полощется на ветру. Он сообщил и о том, что долго не мог остановить нарушителя, поскольку тот надел наушники и слушал музыку, — это выяснилось только когда полицейские прижали его к обочине.

Когда настала очередь Дарта, тот снял шлем и маску киногероя и предстал перед судом в наушниках, которые, как он утверждал, были на нем в день происшествия. Он процитировал пункт правил движения, который запрещал управлять велосипедом на улицах города в музыкальных наушниках, и добавил:

— Ваша честь, мне бы хотелось, чтобы суд убедился, что данная гарнитура имеет только один наушник. Правила же дорожного движения запрещают закрывать оба уха. Этот офицер не знал правила дорожного движения тогда и не знает их сейчас. Дело заключается в том, что я слышал автомобильный сигнал и сирену, но не подозревал, что они относятся ко мне. Я не сделал ничего противозаконного, так почему я должен останавливаться только потому, что слышу сирену?

Когда он закончил, судья спросил Фаусто:

— Офицер, вы видели гарнитуру, которую мистер Моссмен использовал в означенный день?

— Видел, ваша честь, — ответил Фаусто.

— Она похожа на эту гарнитуру?

— Ну, вроде… похожа.

— Офицер, вы можете с уверенностью сказать, было еще в тот день на нем два наушника или только один, как сейчас?

— Ваша честь, я дважды включал сирену, а он не уступил дорогу полицейскому транспорту. Было очевидно, что он не слышит.

— Понятно, — сказал судья. — Думаю, что в этом деле мистера Моссмена следует оправдать за недостаточностью улик. Суд находит его невиновным по предъявленному обвинению.

В зале суда послышались аплодисменты и сдавленный смех, но пристав заставил всех замолчать, а когда слушание закончилось, Дарт Вейдер надел шлем и, в то время как все продолжали смотреть на него, сказал:

— Да пребудет с вами сила.

Теперь, когда Рон Лекруа лечил геморрой, Фаусто Гамбоа, все еще остро переживавший поражение от Дарта Вейдера, отчаянно поспорил с Пророком, узнав, что к нему в напарники назначили офицера Баджи Полк. Во времена молодости Фаусто женщины не участвовали в патрулировании, поэтому он с презрительной усмешкой сказал Пророку:

— Может, она до сих пор меняется полицейскими жетонами с дружками-полицейскими, как менялась значками с одноклассниками?

— Она хороший коп, — ответил Пророк. — Дай ей шанс.

— Или одна из тех, кто во время патрулирования привыкла гулять с напарником по бульвару в обнимку?

— Брось, Фаусто, — сказал Пророк. — Это только на один месяц, по майскому графику дежурств.

Как и Пророк, Фаусто по старой привычке носил шестидюймовый «смит-и-вессон». В первый же вечер он рассердил новую напарницу ответом на ее вопрос, почему он вооружен шестизарядным револьвером, в то время как магазин девятимиллиметровой «беретты» вмещает пятнадцать патронов плюс один в стволе.

— Если в перестрелке тебе нужно больше шести выстрелов, ты заслуживаешь того, чтобы тебя пристрелили, — заявил он без намека на улыбку.

Кроме того, Фаусто никогда не носил бронежилет, а когда она спросила почему, ответил:

— В прошлом году в Штатах застрелили пятьдесят четыре полицейских. На тридцати одном был бронежилет. Ну и много пользы он им принес? — Фаусто поймал взгляд напарницы, направленный на его грудь, и добавил: — Это все мое. Никакого бронежилета. У меня объем груди больше, чем у тебя. — Потом посмотрел на нее и сказал: — Гораздо больше.

Это замечание по-настоящему ее разозлило, потому что маленькая от природы грудь Баджи Полк сейчас была набухшей. Очень набухшей. Дома у нее осталась четырехмесячная дочь, за которой ухаживала ее мать, потому что Баджи только что вышла на службу после декретного отпуска, похудев на несколько фунтов. Ей не хотелось выслушивать слегка завуалированные шуточки о размерах своей груди от старого хрыча, особенно когда эта грудь причиняла ей физические страдания.

Ее муж, детектив отделения западного Лос-Анджелеса, ушел от нее за три месяца до рождения дочери, объяснив, что их двухгодичный брак был «достойной сожаления ошибкой». И что они были «взрослыми людьми». У нее было желание вмазать ему по зубам полицейской дубинкой, как и половине его дружков, которых она встречала, выйдя на работу. Как они могли дружить с таким козлом? Она отдала ему ключи от сердца, а он вошел, перевернул мебель, разбил посуду и украл самое ценное. Подлый ворюга.

И вообще, зачем женщины-полицейские выходят замуж за копов? Она сотни раз задавала себе этот вопрос с тех пор, как этот кретин бросил ее с дочерью и дешевым обещанием не задерживать алименты и навещать девочку, «когда подойдет время». Естественно, имея за плечами пять лет выслуги, Баджи понимала, почему женщины-полицейские выходят замуж за копов.

Когда она вечером приходила домой с желанием выговориться, обсудить то дерьмо, с которым ей приходилось сталкиваться на улицах, кто еще мог понять ее лучше, как не другой коп? Что было бы, если бы она вышла замуж за оценщика страховых убытков? Что бы он сказал, если бы она поделилась своими переживаниями! Например, о том случае в сентябре, когда они прибыли по вызову в Голливуд-Хиллз, где владелец многомиллионной виллы, приняв слишком большую дозу экстази и крэка, задушил десятилетнюю падчерицу, потому что она отвергла его сексуальные домогательства — во всяком случае, к такому выводу пришли детективы. Правды не узнает никто, поскольку этот ублюдок снес себе полчерепа пулей четырехдюймового «кольта-магнума», пока Баджи с напарником стояли на крыльце, разговаривая с соседкой, которая утверждала, что слышала, как плакал ребенок.

Услышав выстрел, полицейские с оружием наготове побежали к дверям, а Баджи на ходу вызывала подмогу, крича в микрофон, укрепленный у нее на плече. Когда подмога прибыла и копы выпрыгивали из автомобилей с ружьями в руках, Баджи стояла в спальне хозяина дома, не в силах отвести взгляд от детского тельца в пижаме. Странгуляционные полосы уже начинали темнеть, из глаз сочилась кровь, на пижаме виднелись пятна от мочи и экскрементов. Отчим лежал в гостиной, вытянувшись на диване, подголовник которого был забрызган кровью, ошметками серого вещества и осколками кости.

Свихнувшаяся от курения крэка женщина, мать ребенка, визжала на Баджи:

— Помогите ей! Оживите ее! Сделайте же что-нибудь!

Она кричала снова и снова, пока Баджи не схватила ее за плечо и заорала в ответ:

— Заткнись немедленно! Она мертва!

Именно поэтому женщины-полицейские всегда стремились выйти замуж за копов. Как бы ни был велик процент разводов таких пар, они считали, что брак с гражданским еще хуже. С кем можно поговорить после того, как увидишь задушенного ребенка на Голливуд-Хиллз? Может быть, мужчинам-полицейским и не требовалось рассказывать о своих переживаниях, но женщинам нужно было выговориться.

Баджи надеялась, что когда вернется на службу, ей в напарницы, возможно, дадут женщину — по крайней мере пока она не кончит кормить грудью. Но Пророк сказал, что график этого месяца полностью нарушен из-за неожиданно большого числа ранений при исполнении служебных обязанностей, отпусков и тому подобного. Он сказал, что Баджи в этом месяце может поработать с Фаусто. В Управлении полиции Лос-Анджелеса все крутилось вокруг графика дежурств, а Фаусто считался надежным ветераном и, по словам Пророка, никогда не подводил напарников. Но вытерпеть двадцать восемь дней такого дерьма?

Фаусто тосковал по старым добрым дням в Голливудском участке, когда после ночной смены они собирались, чтобы выпить пива и расслабиться на верхней автостоянке кинотеатра Джона Энсона Форда, что напротив летнего театра Голливуд-Боул, в месте, которое они называли «Дерево». Иногда к ним присоединялись девочки, и если одна из них целовалась в машине с копом, можно было не сомневаться, что другой коп незаметно подкрадется, заглянет в окно и заорет:

— Вы задержаны на месте преступления!

В одну из таких благоуханных летних ночей Пророк с Фаусто стояли вдвоем, привалившись к «фольксвагену». Фаусто тогда был молодым копом, только что вернувшимся из Вьетнама, а Пророк — уже бывалым сорокалетним сержантом.

Он в тот раз поразил Фаусто, сказав:

— Сынок, посмотри туда, — и показал на освещенный лучами прожектора крест на вершине холма. — Это чудесное место, чтобы разбросать пепел, когда настанет твой час. Там, высоко над Голливуд-Боул. Но есть местечко еще лучше. — И Пророк рассказал молодому Фаусто Гамбоа об этом месте, и тот всегда о нем помнил.

То были прекрасные деньки в Голливудском участке. Но после нововведений последнего шефа полиции, которые называли «актами террора», никто не осмеливался даже на милю приблизиться к Дереву. Никто больше не собирался, чтобы выпить доброго мексиканского пива. Более того, молодое поколение копов, питающихся мюсли, больше беспокоилось о микрофлоре кишечника. Фаусто своими глазами видел, как они пьют обезжиренное молоко. Через соломинку!

«Вот как получается, — думала Баджи, — я еду на пассажирском сиденье рядом со старым козлом, который наверняка старше моего отца, а ему, будь он жив, исполнилось бы пятьдесят два года». Судя по числу нашивок на рукаве Фаусто, он прослужил в полиции больше тридцати лет, и почти все в Голливуде.

Чтобы наладить отношения с напарником, она спросила:

— Сколько лет вы работаете, Фаусто?

— Тридцать четыре года, — ответил он. — Поступил на службу еще тогда, когда у копов были фуражки, и их, черт подери, нужно было надевать, когда выходишь из патрульной машины. А кармашки для дубинок предназначались именно для дубинок, а не для мобильников. — Помолчав, он добавил: — Это было еще до твоего появления на этой планете.

— Я появилась на этой планете двадцать семь лет назад, — сказала Баджи, — и работаю больше пяти лет.

То, как он на секунду приподнял правую бровь и отвернулся, наверное, должно было означать: «Кому, на хрен, нужна твоя биография?»

«Ну его к черту», — подумала она, но когда наступила ночь и Баджи все сильнее ощущала боль в грудях, Фаусто решил поддержать светский разговор.

— Баджи? — произнес он. — Странное имя.

Стараясь, чтобы ее слова не звучали как оправдание, она сказала:

— Моя мама из Австралии. Баджи — это австралийский попугайчик. Так меня называла мама, и имя прижилось. Должно быть, она считала его подходящим.

Фаусто остановился на красный свет, осмотрел Баджи сверху донизу — от светлой короткой косы, подколотой согласно инструкции, до начищенных ботинок — и спросил:

— Какой у тебя рост? Сто семьдесят пять — сто восемьдесят? А весишь сколько? Примерно столько же, сколько моя левая нога? Ей следовало звать тебя «цаплей».

В этот момент Баджи почувствовала настоящую боль. Наверняка из-за хриплого голоса этого ублюдка!

— Отвезите меня на подстанцию на Чероки-авеню, — сказала она.

— Зачем? — спросил Фаусто.

— Очень болит грудь. У меня в походной сумке есть молокоотсос, я могу отсосать молоко на участковой подстанции и оставить его там.

— О, черт! — сказал Фаусто. — Не могу поверить! Двадцать восемь дней такого патрулирования?

Когда они были на полпути к подстанции, помещению на первом этаже, выходящему на улицу, Фаусто спросил:

— Почему бы нам не вернуться в участок? Ты ведь можешь отсосать молоко в женском туалете.

— Не хочу, чтобы об этом знали, Фаусто, — сказала она. — Даже женщины. Кто-нибудь обязательно проговорится, и тогда мне придется выслушивать глупые шутки от мужиков. Я полагаюсь на ваше молчание.

— Надо завязывать, — сокрушенно сказал Фаусто. — Больше тысячи женщин в полиции! Скоро у самого треклятого шефа полиции будут торчать две сиськи. Тридцать четыре года службы — вполне достаточно. Надо завязывать.

После того как Фаусто припарковал черно-белый патрульный автомобиль у темного входа на подстанцию рядом с рестораном «Массо энд Франк», Баджи схватила из багажника походную сумку, открыла дверь универсальным ключом и забежала внутрь. Помещение участковой подстанции было почти пустым, если не считать нескольких столов со стульями. Здесь родители могли получить информацию о Лиге содействия полиции или записать детей в программу знакомства с полицией. Иногда здесь лежала литература Управления полиции Лос-Анджелеса на английском, испанском, тайском, корейском, фарси и других языках, на котором говорило пестрое население Лос-Анджелеса.

Баджи поставила маленький термос рядом с холодильником, собираясь забрать его после окончания смены, и включила свет в туалете, решив отсосать молоко не в помещении подстанции, а сидя на крышке унитаза — на случай, если Фаусто надоест ждать ее в машине. Но запах плесени вызвал у нее тошноту.

Сняв с пояса рацию, потом сам пояс, форменную рубашку, жилет и майку, Баджи сложила все на маленький столик в туалете, а ключ положила на раковину. Столик зашатался под весом снаряжения, поэтому она вынула пистолет из кобуры и положила его на пол рядом с рацией и фонариком. Боль понемногу стала утихать. Молокоотсос работал шумно, и она надеялась, что Фаусто не войдет в помещение подстанции. Если он услышит хлюпающие звуки из туалета, непременно отпустит какую-нибудь глупую шутку.

Фаусто пощелкал клавишами бортового компьютера, доложив, что они находятся у подстанции, по коду-6, чтобы не получать заданий, пока не закончится это дурацкое приключение. Он почти задремал, когда пришел срочный вызов для экипажа 6-А-77.

Тревожный голос диспетчера сообщил:

— Все экипажи в районе Уэстерн и Ромейн, а также машина шесть-адам-семь-семь: выстрелы на автостоянке. Возможно, перестрелка с офицером полиции. Шесть-адам-семь-семь, примите вызов по коду три.

Баджи только что поставила молоко в холодильник и уже засунула рацию в карман рубашки, когда Фаусто распахнул дверь и заорал:

— Перестрелка с офицером, угол Уэстерн и Ромейн! Ты готова?

— Иду! — крикнула она, схватила пояс и фонарик и, застегивая рубашку, выбежала, чуть не споткнувшись о стул в темном помещении. Выскочив на улицу, затянула пояс на осиной талии.

Не было на свете более срочных вызовов, чем перестрелка с офицером полиции, поэтому когда Баджи подбежала, Фаусто уже завел двигатель, и она едва успела хлопнуть дверцей, как машина рванула вперед. Ошеломленная происходящим, Баджи была напугана, а когда Фаусто резко пошел на поворот, чуть не повалилась и схватилась за ремень безопасности.

Когда к руководству управлением пришел новый человек, он решил сократить количество ДТП с участием копов, рвущихся на красный свет и игнорирующих знаки остановки, и запретил использовать проблесковые маячки и сирены, за исключением срочных вызовов по коду-3. Поэтому с тех пор вызовы, которые в прежнее время определялись кодом-2, теперь оценивались по коду-3. Это означало, что в Лос-Анджелесе теперь постоянно слышались звуки сирен. Уличные копы подозревали, что завывающие сирены напоминали шефу о старых добрых временах, когда он служил комиссаром полиции в Нью-Йорке. Копы не имели ничего против. Это было весело — все время носиться по улицам по коду-3.

Поскольку вызов предназначался не им, Фаусто не имел права включить сирену, но ни шеф с Восточного побережья, ни сам Иисус Христос не могли сдержать лос-анджелесского полицейского, если дело касалось перестрелки с участием офицера. Фаусто притормаживал на перекрестках и с ревом гнал автомобиль вперед — будь то красный или зеленый свет, — заставляя водителей давить на тормоз и пропускать черно-белую машину. Но к тому времени, как они прибыли на угол Уэстерн и Ромейн, туда уже подъехало пять экипажей. Полицейские стояли перед машинами, наведя ружья и пистолеты на отдельно стоящий автомобиль, внутри которого кто-то прятался под приборной доской.

Фаусто схватил пушку и подошел к ближайшей машине — как оказалось, она принадлежала Капитану Смоллету и Капитану Сильверу. Оглянувшись на Баджи, он с удивлением увидел, что она стояла без оружия.

— Где твой пистолет? — спросил он и тут же добавил: — Только не говори, что оставила его вместе с молоком.

— Нет, молоко со мной, — ответила Баджи.

— Тогда стреляй из пальца, — сказал он и чуть не открыл рот, когда она действительно выставила вперед палец! — У меня в походной сумке двухдюймовый «смит-и-вессон». Хочешь — возьми.

Все еще целясь длинным тонким указательным пальцем, Баджи ответила:

— Из двухдюймового револьвера не попадешь с двух шагов в сарай. Я уж лучше так.

Фаусто едва не расхохотался, чего с ним давно не случалось. А она держалась молодцом, подумал он. И нужно отдать ей должное, быстро соображала. Потом он увидел, как распахнулись дверцы автомобиля на парковке и из него выбрались двое мальчишек-латиноамериканцев. Их быстро положили на землю и заковали в наручники.

Диспетчер передала код-4, означавший, что на место преступления прибыло достаточно машин, и, чтобы охладить горячие головы, добавила:

— Офицер не участвовал в перестрелке.

Увидев, как к ним направляется Капитан Смоллет, Фаусто подумал, что во времена его молодости никому не разрешили бы красить волосы. Капитан Сильвер шел рядом с напарником, выставив напоказ темно-русые волосы, смазанные гелем и собранные в хвост. Что за дерьмо? Пора уходить в отставку, опять подумал Фаусто. Пора завязывать.

Капитан Смоллет подошел к Фаусто и сказал:

— Вон в том большом здании охранник шуганул двух пацанов, раздевавших машину, чтобы украсть колеса. Недоумок выстрелил в воздух, чтобы их отпугнуть, ну они и запрыгнули в машину, спрятались, боясь высунуть голову.

— Предупредительный выстрел, — презрительно фыркнул Фаусто. — Парень насмотрелся фильмов про ковбоев. Этим швейцарам нельзя доверять никакого оружия, кроме рогатки и камней.

— Ты должен посмотреть на тачку, которую они собирались раздеть, — сказал Капитан Сильвер, подходя к напарнику. — «Шевроле» тридцать девятого года. Полностью отреставрирован. Шикарная штука!

— Да? — заинтересовался Фаусто. — Когда я учился в школе, у меня был старенький «шевроле» тридцать девятого года. — Повернувшись к Баджи, предложил: — Пойдем взглянем. — Потом вспомнил пустую кобуру и решил, что им лучше убраться, прежде чем ее заметит кто-то еще. — Совсем забыл, — сказал он Капитану Смоллету и Капитану Сильверу, — нам нужно еще кое-что сделать.

Баджи вжало в сиденье, когда машина рванула с места. Она виновато посмотрела на напарника, а тот сказал:

— Только не говори, что забыла там ключи.

— О, черт! — воскликнула она. — А разве у вас нет своего общего ключа?

— Где твои чертовы ключи?

— На столе в туалете.

— А где твой чертов пистолет, позволь тебя спросить?

— На полу в туалете. Там же, где ключи.

— А что, если я запер свой общий ключ в раздевалке вместе с остальными вещами? — спросил он. — Вроде как думал, что мне не о чем волноваться с молодой напарницей?

— Вы не оставите свои ключи в раздевалке, — сказала Баджи, не глядя на него. — Кто угодно, только не вы. Вы не станете полагаться ни на молодую напарницу, ни на старого напарника, ни на собственную собаку.

Он взглянул на нее, заметил тень улыбки в уголках губ и подумал, что она действительно держится молодцом. И не лезет за словом в карман. И конечно, она была права: Фаусто никогда не забывает ключи.

Пока они ехали обратно к участковой подстанции, он то и дело качал головой. Потом проворчал, скорее для себя, чем для нее:

— Гребаные придурки. Ты видела эту идиотскую прическу из геля? В мое время такого не было.

— Это не гель, — сказала Баджи. — Волосы у них липкие, потому что им на головы выливают остатки коктейля в пляжных барах. Они везде шныряют, как пара пуделей, и везде получают отказ. И пожалуйста, не говорите, что этого бы не было, если бы в полиции не работало так много женщин. Как в ваше время.

Фаусто только хмыкнул, и некоторое время они ехали молча, делая вид, что пристально разглядывают улицы. Над Голливудом поднималась луна. Молчание нарушила Баджи:

— Вы же не выдадите меня Пророку или другим парням? Не выставите на посмешище?

Не отрывая взгляда от улицы, он ответил:

— Ага, я только и делаю, что подставляю напарников. Чтобы над ними поржали.

— Я не заметила: есть ли окошко в туалете на подстанции? — спросила она.

— Не знаю, есть ли там вообще окна, — ответил он. — Я там редко бываю. А что?

— Ну, если я ошиблась и у вас нет ключа, вы могли бы меня подсадить, и тогда я его разбила бы и забралась внутрь.

Фаусто с крайним сарказмом спросил:

— Тогда почему бы не попросить меня забраться на подстанцию? Ведь ты молодая мама и тебе нельзя собой рисковать.

— Нет, — улыбнулась она, — вам ни за что в жизни не протащить свою большую задницу ни в какое окно. Но я бы пролезла, если бы вы меня подсадили. Иногда полезно быть похожей на цаплю.

— У меня есть ключи, — ответил Фаусто.

— Я так и думала. — Она впервые увидела, как Фаусто едва-едва улыбнулся.

— В конце концов, день прошел не зря, — сказал он, — ведь у нас есть молоко.

Примерно в то же время, когда Фаусто Гамбоа и Баджи Полк собирали вещи Баджи на участковой подстанции на Чероки-авеню, Фарли Рамсдейл и Олив Ойл сидели на полу бунгало Фарли, выкурив часть оставшегося «снежка». Рядом с ними были разбросаны конверты, которые они выудили из семи синих почтовых ящиков, — это был весь их улов за вечер очень напряженной работы.

Надев очки, которые Фарли стащил для нее в аптеке, Олив старательно разбирала деловые письма, заявления о приеме на работу, уведомления о неоплаченных счетах, извещения об оплаченных и другую корреспонденцию. Обнаружив что-то достойное внимания, она передавала это Фарли, который сейчас находился в более благодушном настроении — он сортировал чеки, которые они могли бы обменять на деньги, и грыз крекер.

Олив подумала, что «снежок» начинает действовать: Фарли покраснел и моргал чаще, чем обычно. Ее беспокоило, когда его пульс слишком уж учащался, но стоило ей заикнуться об этом, как он начинал кричать, поэтому сейчас она промолчала.

— Здесь уйма работы, Фарли, — сказала Олив, когда глаза у нее стали уставать. — Иногда я удивляюсь, почему мы не делаем собственную «беляшку». Лет десять назад я встречалась с парнем, у которого была своя лаборатория. У нас всегда хватало «корма», и не приходилось работать так много. Правда, в один прекрасный день реактивы взорвались, и он сильно обгорел.

— Десять лет назад можно было зайти в аптеку и купить столько эфедрина, сколько тебе нужно, — сказал Фарли. — А теперь в кассе спрашивают удостоверение личности, чтобы продать тебе пару упаковок бронхолитина. Жизнь становится все тяжелее. Но тебе повезло, Олив. Ты живешь в моем доме. Если бы ты жила в какой-нибудь кишащей крысами гостинице, ты не смогла бы заниматься той работой, которую мы делаем. Если бы ты, например, использовала краденую кредитку или поддельные документы, чтобы снять номер, как всегда делала раньше, копы могли бы ворваться и обыскать номер без всякого ордера. Ты не имеешь права на защиту частной жизни, если сама нарушаешь закон. Поэтому полицейские могли бы вломиться к тебе в любой момент. Но тебе повезло. Ты живешь в моем доме. Чтобы войти сюда, им нужен ордер на обыск.

— Мне действительно повезло, — согласилась Олив. — Ты так много знаешь про законы и вообще… — Она улыбнулась ему, а он вздохнул про себя: «Бо-о-оже, какие же у нее поганые зубы!»

Олив думала, как хорошо было, когда они с Фарли вот так работали дома, сидя перед включенным телевизором. Очень хорошо, за исключением тех вечеров, когда Фарли слишком уж «тащился» от дозы и начинал кричать, что агенты ФБР и ЦРУ спускаются в дом по дымовой трубе. Пару раз, когда у него появлялись галлюцинации, Олив становилось по-настоящему страшно. Раньше они много говорили о том, сколько «снежка» можно выкурить и когда. Но последнее время она замечала, что Фарли нарушал собственные правила, думая, что она этого не замечает. Она считала, что он употреблял гораздо больше «снежка», чем она.

— У нас есть несколько новых номеров кредитных карт, — сказал он. — Куча номеров социального страхования и водительских удостоверений, много чеков. Когда пойдем к Сэму, можем обменять их на приличное количество «снежка».

— А наличные есть, Фарли?

— Десять долларов в открытке, адресованной «моей любимой внучке». Что за скряга посылает внучке всего десять баксов? Куда подевались эти чертовы семейные ценности?

— И все?

— Еще одна поздравительная открытка — «Линде от дяди Пита». Двадцать баксов. — Он посмотрел на Олив и добавил: — Дядя Пит, наверное, педофил, а Линда — соседская десятилетняя дочка. Голливуд просто кишит психами. Когда-нибудь я отсюда уеду.

— Пойду проверю деньги, — сказала Олив.

— Да уж, только смотри осторожней, — отозвался Фарли, чувствуя, как его начинает тошнить от крекера. Можно попробовать съесть овощного супа, если осталась упаковка.

Деньги, о которых говорила Олив, лежали в тазу на задней веранде. Восемнадцать пятидолларовых купюр отмокали в пятновыводителе. Олив потыкала в них деревянной ложкой и перевернула, чтобы посмотреть на обратную сторону. Она надеялась, что сейчас у них получится лучше, чем в последний раз, когда они пытались сбыть фальшивые деньги.

Тогда Олив чуть не арестовали, и ее пугало само воспоминание о том дне. Это случилось два месяца назад, когда Фарли приказал ей купить в канцелярском магазине светло-зеленую бумагу самого высокого качества. Они отнесли ее к Сэму — парню, который время от времени одалживал им машину, — и тот два дня разрезал бумагу и печатал двадцатидолларовые банкноты на своем очень дорогом лазерном принтере. После этого Сэм сказал, чтобы Олив обрызгала фальшивые двадцатки отбеливателем для белья и хорошенько их высушила. Олив сделала все, как ей говорили, и когда Фарли проверил купюры, ему показалось, что они совсем как настоящие.

Они не пошли в супермаркет, где кассиры проверяли крупные банкноты на специальном аппарате. Фарли не думал, что кассир станет придираться к двадцаткам, но боялся рисковать. Один служащий супермаркета сказал ему, что если банкнота светится под лампочкой коричневым цветом, значит, деньги настоящие, а если черным или совсем не светится — фальшивые. Или что-то вроде этого. Поэтому в тот день два месяца назад они поехали в один универсальный магазин, чтобы попробовать сбыть фальшивые деньги.

Перед магазином стоял здоровый молодой парень со странными волосами — короткими впереди и длинными сзади — и раздавал листовки с приглашением на гей-парад, который должен был состояться в следующие выходные. На парне была облегающая желтая майка с ярко-красной надписью «Гомосексуальный извращенец».

Он предложил одну листовку Фарли, но тот указал на надпись на майке и сказал Олив:

— Это избыточное словосочетание.

Парень поиграл грудными мышцами и добавил:

— А еще я кикбоксер. Хочешь докажу?

— Не подходи ко мне! — закричал Фарли. — Олив, ты будешь свидетельницей!

— Что такое «избыточное», Фарли? — спросила Олив, но он только рявкнул: — Ты пойдешь в магазин или нет?

Олив видела, что у Фарли плохое настроение. Когда они вошли, путь им преградили шесть женщин в паранджах — они стояли у камеры хранения и пили что-то из больших бумажных стаканов.

Фарли, слегка задев их, прошел мимо со словами:

— Почему бы вам не вернуть эти тряпки в костюмерную? — Потом повернулся к Олив: — Это ниггеры. А может, цыгане, которые крадут товар и прячут его под своими дурацкими балахонами.

Одна из женщин сердито сказала что-то на арабском, а Фарли в ответ пробормотал:

— И тебе того же самого, сука!

Здесь было множество вещей, которые понравились Олив, но Фарли сказал, что нужно сдерживать желания, пока они не проверят качество подделок одной или двумя покупками. Он поглядывал на плейер для компакт-дисков за 69 долларов 50 центов, который, по его словам, можно было за пять минут продать в «Пончиках Руби» или на бульваре Санта-Моника, где собирались транссексуалы.

Олив была доброй женщиной, и ей было жаль этих людей, оказавшихся на полпути между полами. Одни из тех, с кем она разговаривала, перенесли частичную операцию по изменению пола, другие — полную, вплоть до удаления адамова яблока. Но Олив все равно могла определить, что они не рождены женщинами. Они всегда казались Олив какими-то грустными. Транссексуалы помогали ей задолго до того, как она встретила Фарли. Тогда она попрошайничала и продавала экстази для парня по имени Уиллард, который был куда как хуже. Нередко один из транссексуалов, провернув выгодное дельце, давал Олив пять или десять долларов и говорил, чтобы она купила себе что-нибудь поесть.

— Похоже, ты нервничаешь, — сказал ей Фарли, когда они бродили по магазину.

— Немножко, — ответила она.

— Прекращай это. Ты должна выглядеть как нормальный человек, если это, конечно, возможно. — Фарли некоторое время рассматривал двадцатидюймовый телевизор, но потом покачал головой: — Нужно начинать с мелкого.

— Фарли, давай побыстрей покончим с этим, — попросила Олив.

Он вышел из магазина, а она взяла плейер и направилась к кассе, к которой стояла самая длинная очередь, надеясь, что у занятой кассирши не останется времени проверить фальшивые деньги. Но когда стоявший впереди покупатель уже собирался расплатиться за одеяла и постельное белье, подошел менеджер и предложил измотанной молодой кассирше заменить ее за кассой. Оформляя покупку, он взглянул на Олив, и у нее появились дурные предчувствия.

Когда подошла ее очередь, менеджер настороженно спросил:

— Вы будете расплачиваться чеком?

— Нет, наличными, — невинно ответила Олив, и тут к менеджеру подошел один из продавцов и кивнул в ее сторону.

— Где ваш приятель? — спросил продавец.

— Какой приятель? — Олив сделала вид, что не понимает, о ком идет речь.

— Мужчина, оскорбивший мусульманок. Они пожаловались и попросили меня выкинуть его из магазина.

Олив была настолько потрясена, что не заметила, как уронила двадцатки на прилавок. Менеджер поднял их, подержал под лампой и потер пальцами. И тут Олив запаниковала. Она рванулась прочь, побежала мимо покупателей с нагруженными тележками к автостоянке и не останавливалась, пока не выбежала на тротуар.

Когда Фарли нашел ее, она уже шла по улице. Он посадил ее в машину, и Олив не стала рассказывать о продавце и жалобе мусульманок. Она знала, что Фарли рассердится еще больше, поэтому объяснила, что кассирша пощупала деньги и определила подделку по бумаге. Фарли опять сходил к Сэму, и тот посоветовал получить хорошую бумагу, вымочив в пятновыводителе настоящие деньги.

Сегодня они решили повторить попытку, но на сей раз с настоящими деньгами. Она надела самую чистую кофточку и джинсы с заниженной талией, которые оказались ей велики, хотя Фарли стащил их в юношеской секции универмага, и легкие кроссовки — на случай, если опять придется бежать.

— На этот раз все будет нормально, — пообещал Фарли, паркуясь перед магазином «Радиошэк». Похоже, он окончательно решил купить плейер для компакт-дисков.

Они вышли, Фарли сказал:

— У тебя настоящая бумага от настоящих денег, поэтому не волнуйся. Смотри не напортачь. Сама знаешь, как нелегко было получить все эти пятидолларовые бумажки.

— Не уверена, что они выглядят как надо, — с сомнением сказала Олив.

— Не беспокойся, — успокоил ее Фарли. — Помнишь, что говорил Сэм о металлической полоске и водяных знаках?

— Смутно, — призналась Олив.

— На полоске с левой стороны написано «пять», правильно? Но буквы очень маленькие, их трудно разглядеть. Изображение президента на правой стороне на водяном знаке больше, но его тоже нелегко разобрать. Поэтому, если бумажку начнут рассматривать на свет, бегая глазами справа налево и обратно, что ты должна сделать?

— Бежать к тебе.

— Нет, ты не побежишь ко мне, черт тебя побери! — закричал он и испуганно оглянулся, но никто из проходящих мимо покупателей не обратил на них внимания. Фарли собрал остатки терпения и продолжил: — Эти тупые козлы даже не заметят, что полоска не от двадцатидолларовой купюры и что на водяном знаке нарисован Линкольн, а не президент Джексон. Они посмотрят по привычке, но ничего не заметят. Поэтому не паникуй.

— Не буду, пока меня не захотят задержать. Тогда я побегу к тебе.

Фарли посмотрел на низкое, затянутое смогом небо и подумал: «Спокойствие! Сохраняй проклятое спокойствие. Эта баба такая же тупая, как бетонная плита».

— Ты не побежишь ко мне, — медленно сказал он. — Ты ни в коем случае не побежишь ко мне. Ты меня не знаешь. Мы вообще не знакомы. Ты просто быстро выйдешь из магазина и пойдешь по улице. Я подберу тебя после того, как удостоверюсь, что за тобой никто не идет.

— Фарли, давай быстрее закончим это дело, — сказала Олив. — Я чувствую, что скоро мне нужно будет в туалет.

Когда они вошли, торговля в магазине шла вовсю. На автостоянке, как обычно, шныряли бездомные, выпрашивая мелочь.

Один из них узнал Фарли и Олив. У него даже был записан номер их машины — он хранил его, так сказать, на черный день. Фарли с Олив не заметили бездомного старика, который не сводил с них глаз с тех пор, как они вышли из машины. Они не видели, как он вошел в магазин и подошел к человеку с бейджиком, на котором было написано «Менеджер».

Бездомный прошептал что-то менеджеру, и тот внимательно наблюдал за Фарли и Олив все десять минут, что они бродили по магазину. Когда Фарли вышел, менеджер направился за ним и не отставал, пока не убедился, что тот больше не вернется. Потом вернулся в магазин и стал наблюдать за Олив, стоящей у кассы.

«Здорово, — подумала Олив. — Все сработало как надо». Девчонка в кассе взяла четыре фальшивые десятки и начала пробивать покупку. Но потом случилось непредвиденное.

— Дайте-ка мне взглянуть на эти купюры. — Менеджер обратился к кассирше, а не к Олив. Она не видела, что он стоял у нее за спиной, и очень испугалась, поэтому застыла на месте.

Менеджер поднял купюры и посмотрел их на свет, струящийся через витринное стекло. Когда Олив увидела, как его глаза бегают справа налево и обратно, ей стало наплевать на то, что говорил Фарли о тупости менеджеров и на прочую чушь, которую он нес. Олив точно знала, как поступить, и в тот же момент сделала именно то, что требовалось.

Через три минуты, когда Фарли подобрал ее, несущуюся через улицу на красный свет, он был поражен, что Олив Ойл умеет так быстро бегать. Через несколько минут после этого Тедди Тромбон вошел в магазин «Радиошэк», и менеджер сказал, что те двое действительно оказались мошенниками, пытавшимися сбыть фальшивые двадцатки. Он дал Тедди несколько долларов и поблагодарил его. По мнению Тедди, день для него начался удачно, и он решил, что неплохо бы почаще сталкиваться с этими двумя наркоманами.

Оглавление