Вячеслав Бакулин. Специалист по связям с реальностью

На моей двери – медная табличка. Небольшая, позеленевшая от времени. Возможно, именно поэтому иные считают ее «внушающей уважение». А может, это из-за букв, вытравленных на ее поверхности? Буквы складываются в слова, слова – в предложения. Их всего два, одно над другим: мое имя и… профессия? должность? призвание?

Специалист по связям с реальностью.

Если вы чувствуете, что больше так не можете…

Что потеряли смысл и вкус жизни…

Что это и не жизнь давно, а так – существование, вялое течение серых дней, похожих один на другой как две капли воды…

плещет, плещет стылая муть

Одним словом, каждый, кому я нужен, понимает, о чем идет речь. И хотя адреса моего обиталища не сыскать ни в одном справочнике, бумажный он или электронный, такой человек рано или поздно обязательно найдет дорогу. Просто осознав, что настала пора.

Он спустится по кажущейся бесконечной ржавой лестнице (без толку считать ее ступени, поверьте), пройдет по темному, как безысходность, коридору, слушая шорох лап и хвостов многочисленных крыс, бесконечный шепот воды,

плещет, плещет. Еще немного – и через край

и увидит в конце свет.

Стену из крошащегося, скверно оштукатуренного бордового кирпича, сочащуюся ледяными слезами влаги

плещет, плещет. Хоть уши затыкай – не поможет

и забранный в стальную решетку толстый стеклянный фонарь над ней.

Фонарь вделан аккурат над дверью, и его тусклого, холодного, безжизненного света как раз достаточно, чтобы разглядеть прикрепленную на ней табличку. И – кнопку старинного электрического звонка рядом с нею. Дешевый черный пластик, из которого она сделана, когда-то был матовым. Сейчас он отполирован до ослепительного глянца бесконечными пальцами моих гостей.

Вот, снова звонит.

Я встаю из кресла, давлю в и без того наполненной до краев пепельнице очередной окурок и, шаркая по полу разношенными домашними шлепанцами, иду к двери.

С негромким лязгом отходит язычок замка.

Мужчина. Средних лет. С десяток лишних кило. Ранние залысины. Мятый твидовый костюм. Кожаный портфель с полуоторванным хлястиком-застежкой. В глазах… То же, что и у всех них.

плещет, плещет

– Мистер Рон?

– Я за него, – улыбаюсь я. И добавляю неизменное: – Добро пожаловать на борт!

Мужчина поднимает ногу и несколько секунд держит ее на вису, не решаясь переступить черту невозврата. Он сейчас похож на сапера, очутившегося на самом краю минного поля, густо засеянного смертью.

Наконец, гость решается – шумно выдыхает и решительно опускает ботинок на вытертый коврик. Рывком, словно протез, ставит рядом вторую ногу. Шаркает раз, другой.

– Можете не усердствовать, – улыбаюсь я, запирая дверь. Стараюсь проделать это без чересчур резких движений и максимально бесшумно, но клиент все равно затравленно вжимает голову в воротник не слишком свежей сорочки – точь-в-точь испуганная черепаха. Чувствуется, ему потребовалось немалое усилие, чтобы не оглянуться.

– Вперед и направо, – поясняю я, делая приглашающий жест. Он медлит, явно не желая оставлять меня за спиной. Жму плечами и иду первым, фальшиво насвистывая.

У открытой двери на кухню он на мгновение замирает.

– У вас там…

– Да? – Я тоже останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

– Мне кажется, я слышу…

Это мне кажется, что я слышу. Слышу, как по его лбу – морщины, морщины, слишком много морщин – стекают крупные капли пота. И – кап! Кап! Кап!

Плещет, плещет. Изо дня в день, из года в год, из века в век.

– Что? – Я приподнимаю левую бровь.

– Капает! – взволнованным шепотом сообщает он мне.

– Точно. Кран протекает. – Я наконец-то поворачиваюсь и заговорщицки подмигиваю. – По правде говоря, я его нарочно не чиню.

Верный тон, старина! Страх сменяется заинтересованностью.

– Почему?

– Успокаивает.

– А-а…

Он явно удивлен. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: лично его звуки капающей воды раздражают. Нервируют. Выводят из равновесия. Как и незакрытые двери. Скрипящие половицы. Сквозняк.

Что делать, придется терпеть. В конце концов, всякий имеет право на маленькие причуды. Особенно – специалист по связям с реальностью.

– Меня зовут… – начинает он, но я с улыбкой качаю головой.

– Простите? – Гость облизывает губы. Замешательство сменяет неуверенность – младшая сестра страха.

В ответ я пожимаю плечами:

– Мой дом – мои правила. И это – одно из них: никаких имен.

Он вновь быстро облизывает губы, пытаясь снять языком с верхней большую каплю пота.

плещет, плещет, будь он неладен!

Потом осознает, что я смотрю, и, дабы замаскировать смущение от этого детского (так ему кажется) и потому – неподобающего поступка, нервно спрашивает:

– Что, совсем?

Я улыбаюсь:

– Не совсем. Вы можете обращаться ко мне так, как пожелаете.

– А вы?

Еще одна улыбка:

– Ну, вам, конечно же, говорили, что я чудак? Однако согласитесь: даже самый чудаковатый из чудаков вряд ли станет обращаться к гостю «эй, вы» или «Мистер Сине-Красный Галстук».

Владелец сине-красного галстука принужденно смеется. Бьюсь об заклад, про себя он бормочет что-то вроде: «Вот сукин сын!» А потом: «Черт, собирался же сначала повязать бежевый… или голубой… а впрочем…»

– Вот именно. – Я киваю и плюхаюсь в кресло.

Больше в комнате посадочных мест нет. Ну, в классическом понимании.

Гость переминается с ноги на ногу. Он слишком хорошо воспитан, чтобы усесться на край кофейного столика (к тому же не факт, что тот выдержит). И уж тем более – на пол.

– Итак, – продолжаю я, – моя вторая странность напрямую вытекает из первой.

Делаю паузу, предоставив гостю возможность послушать симфонию в исполнении немудреного трио: ржавая вода, ржавые трубы, ржавый кран.

плещет, плещет, куда ж ей деваться?

Про себя отмечаю: если бы уши клиента были чуть длиннее, он явно принялся бы нервно прядать ими, как испуганная лошадь.

Чиркаю спичкой (от резкого звука он снова «играет в черепашку») и закуриваю.

– Я сам выбираю, как мне называть своих гостей. А им волей-неволей приходится это сносить. Так что все время, пока вы будете находиться на борту, я буду звать вас… – он затаивает дыхание, – ну, скажем, Мистер Клерк.

Гость испытывает одновременно облегчение и раздражение.

– Вообще-то я…

– Бухгалтер. Не главный, а такой… – щелкаю пальцами, подбирая наименее обидное слово.

– Да, но как…

– Пустое. И совершенно не имеет отношения к цели нашей встречи. Так ведь?

Он неуверенно кивает. Вновь повисает неловкая пауза. Я наслаждаюсь сигаретой, будто забыв о Клерке. Чтобы хоть чем-то занять себя и совладать с робостью, он принимается изучать мой «приемный покой». Они все так делают, кто раньше, кто позже.

Прежде всего, гость обращает внимание на буквы, выложенные цветной смальтой над камином. Языка он, разумеется, не знает.

– «Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя», – любезно перевожу я.

– Объяли… меня… – Клерк морщит лоб, пытаясь вспомнить. Похоже, он сам не понимает, зачем ему это надо, но все же не оставляет попыток. Как мне кажется, это само по себе уже заслуживает уважения.

– Объяли… меня… Я вроде читал… давно… Какой-то японец? – наконец неуверенно произносит он.

– Кэндзабуро Оэ, – киваю я. – Хотя он только заимствовал, а это – цитата из оригинала[4].

– М-да?..

Растерянный гость подходит к шкафу с книгами. Близоруко щурясь, читает надписи на корешках, слегка шевеля губами, словно боится обжечься названиями.

– «Моби Дик». «Старик и море». «Старшая Эдда». «Челюсти». «Зов Ктулху». «Сфера»… Что за странная подборка?

Я лукаво подмигиваю:

– Вполне подходит такому чудаку, как я, не находите?

– Да, но… То есть я хотел сказать…

Он явно боится, что я обижусь. И то сказать, от типа, который читает такое, ожидать можно всякого. Не желая допускать еще одной паузы, он, точно в спасательный круг, вцепляется в единственную книгу на полке, которая ему знакома и потому – не вызывает отторжения.

– А Библия?

– Ветхий Завет? – уточняю я. – Вполне логично.

– Правда? – он явно обескуражен.

– Левиафан. Помните такого?

– Что? Ах, да…

Избежать паузы ему все же не удается. Но тут уже я решаю, что с бедолаги довольно, и прихожу ему на помощь:

– Итак, Мистер Клерк, прежде чем мы вплотную займемся вашим делом, предлагаю урегулировать вопрос оплаты.

Знакомые (а то и любимые, чем черт не шутит) слова и привычная ситуация явно помогают гостю обрести утраченную было почву под ногами. Он торопливо расстегивает пиджак, продемонстрировав жилет с плохо выведенным пятном на груди (ванильный соус к пудингу, я полагаю), со второй попытки ухитряется попасть в кармашек для часов и, сопя, тщится нащупать его содержимое. Наконец, Клерк торжествующе припечатывает к исцарапанной столешнице сначала один, а потом и второй медяк. Большие, позеленевшие от времени монеты с неровными краями. Изображения и надписи почти неразличимы.

– Вот! И хотя я считаю…

– В копилку, пожалуйста, – перебиваю я.

– Простите?

– Опустите плату в копилку, будьте так добры. Да-да, именно в эту омерзительно розовую глиняную свинью с идиотскими ромашками на боках. Прямо в щель на спине. Одну монету, а потом и вторую… смелее… вот так. Благодарю вас!.. Что ж, Мистер Клерк, рад сообщить вам, что отныне и до окончательного выполнения мною взятых на себя обязательств вы – мой клиент.

Еще одно волшебное слово, способное творить чудеса. Плечи Клерка расправляются, в голосе, которым он обращается ко мне, появляются требовательные нотки:

– В таком случае, я хотел бы получить, знаете ли, какую-нибудь бумагу.

– Получить что?

– Бумагу. Договор. Контракт. Хотя бы кассовый чек или приходный ордер. Во избежание, так сказать.

Однако каков гусь! Того и гляди, скоро потребует с меня неустойку за ненадлежащее исполнение!

– Послушайте, Мистер Клерк. – Я медленно давлю в пепельнице истлевший до фильтра окурок, не отрываясь, смотря гостю прямо в глаза. – Вы нашли мой дом. Вы поднялись на борт, имея при себе монеты. Хотя готов поставить содержимое этой вот пепельницы против всех сокровищ Эльдорадо, еще вчера у вас их не было. Верно? Кстати, где вы их раздобыли?

– Вы… – Клерк шумно вздыхает, словно воздух в комнате разом становится разряженным, и заканчивает: – Играл. В моментальную лотерею. Помню, сначала еще пришел в ярость, подумав, что это какая-то дурацкая шутка, а потом…

– Чудесно! – Я потираю ладони. – Итак, все это недвусмысленно свидетельствует о том, что наша встреча была предопределена. У вас – проблема, у меня – решение проблемы. Оплата произведена надлежащим образом…

С этими словами я поднимаю копилку, несколько раз энергично встряхиваю, а потом интересуюсь:

– Слышите?

Клерк закусывает губу. Ему жутко от одной мысли, что будет, если он скажет правду. И все же он решается:

– Нет.

Я хохочу, запрокинув голову, и показываю ему большой палец:

– Вот именно! Нет! И быть не может!

– А?..

– Понятия не имею, к кому они попали. И не узнаю до тех пор, пока этот «кто-то» не окажется у меня на пороге. А теперь… начнем?

Он торопливо кивает, пока с моей стороны не последовала еще какая-нибудь безумная выходка. Ха! Неужели клиент до сих пор не понял, куда он попал?

Я поднимаюсь из своего кресла и подхожу к стоящей в глубине «приемной» дешевой ширме «под Китай», расписанной усатыми водяными драконами. И выкатываю из-за нее на середину комнаты…

– ЧТО ЭТО?!

Клерк явно в шаге от того, чтобы сорваться с места и бежать прочь, теряя подметки. Зря. После того, как плата внесена надлежащим образом, у него осталась только одна возможность покинуть борт.

– Вы слышали, должно быть, что многие психотерапевты во время сеансов предлагают своим гостям прилечь на такой специальный диванчик?

– Да, конечно. Но это…

– Это – мой диванчик. Стоит признать, что он немного жестковат, и все же в нашем деле без него никак не обойтись. Прошу вас. Обувь можно не снимать. Хотя… Будьте любезны, развяжите шнурки и галстук.

– Вот прямо сюда?

Клерк вытягивает руку. Пальцы ходят ходуном, когда он приближает их к старому грязно-белому медицинскому столу-каталке. Затягивающий его прозрачный целлофановый чехол, украшенный несколькими глубокими продольными и поперечными разрезами, не скрывает пары плохо замытых буроватых пятен.

– Совершенно верно. Ну же, смелее! И не забудьте о моей просьбе.

В общем, гость устраивается. Пока он ерзает, пытаясь устроиться поудобнее (как будто это возможно), я быстро завязываю шнурки на его ботинках и галстук по-новому: кинжальным, фламандским и плоским узлами соответственно. Клерк несколько раз пробует робко приподнять голову, чтобы рассмотреть, какое еще злодейство я замыслил, но я мягко надавливаю кончиками пальцев на его лоб. В последний раз затылок гостя с глухим стуком соприкасается с поверхностью стола, после чего Клерк наконец прекращает попытки и я вновь возвращаюсь в свое кресло.

– Глаза закрывать? – летит мне в спину.

– Как угодно. Мне не мешает.

Гость пробует и так, и эдак. С его точки зрения непонятно, что хуже. В итоге он принимает решение пялиться в потолок. Что по мне – так себе зрелище. Впрочем, это ненадолго…

* * *

– Хай, чувак!

В комнату входит Белый Брат. Нет, не входит. Втекает, точно струйка мертвенно-сладкого дыма из курильницы с опиумом. Двигаться так умеет только он. Элегантно. Волнующе.

Неотвратимо.

Как обычно, он игнорирует дверь и возникает прямо из стены, да еще с этим идиотским громким «Чпок!». Подсмотрел в каком-то мультфильме и теперь развлекается, зная, что меня это бесит.

Поскольку в данный момент я как раз рисую на борту кораблика глаз, – в одной руке модель, в другой – кисточка с голубой краской, в зубах – еще одна, с белилами, – я не отвечаю на приветствие.

Он проходит по комнате танцующей походкой – ослепительная белизна ткани, кожи, волос с единственным ярким пятном – ярко-алыми, чувственными, почти непристойными в своей бесстыдной притягательности губами – и останавливается напротив меня. Замирает, слегка склонив голову к левому плечу.

– Типа «Арго».

Не вопрос, нет. Он слишком хорошо меня знает. И все-таки ошибается, хотя о Парадоксе Тесея и связанном с ним судне, разумеется, слышал. Не удивлюсь, если именно он придумал эту ситуацию – шуточка вполне в духе моего неугомонного соседа и конкурента.

Я как раз заканчиваю рисовать и, отведя руку, любуюсь достигнутым эффектом. Глаз заговорщицки подмигивает мне с просмоленного соснового борта. Белый Брат, не выдержав, фыркает:

– Позер!

– Уж кто бы говорил! – не остаюсь в долгу я, ставя модель на стол и вытирая тряпкой испачканные в краске руки. Едва очутившись на гладкой поверхности, кораблик начинает покачиваться, словно колеблемый легкой волной, а его парус натягивает залетевший из кухни ветерок, пахнущий солью и йодом. Отдаленным эхом звучат крики чаек, поскрипывание канатов и, разумеется, шепот – шелест – шорох воды.

плещет, плещет. А ну и пусть!

– Позер долбаный! – снова повторяет Белый Брат, но на этот раз в его голосе звучит явное одобрение. Он задумчиво шевелит пальцами правой руки, отчего кораблик на столе принимается судорожно нырять вверх-вниз, словно попав в неслабый шторм. К далекому отзвуку, гуляющему по комнате, примешиваются отчаянные крики людей и угрожающий треск.

– Не увлекайся! – грожу пальцем я.

– «И пришел к нему начальник корабля и сказал ему: что ты спишь? встань, воззови к Богу твоему; может быть, Бог вспомнит о нас и мы не погибнем»[5], – с глумливыми интонациями цитирует этот самодовольный засранец, явно вспомнив о мозаике над моим камином.

Не выдержав, я подхватываю корабль и несу на полку, ко всем прочим моделям.

У меня неплохая коллекция. Надо же чем-то развлекать себя между визитами клиентов? «Леди Ловибонд», «Х.Л. Ханли», «Бисмарк», «Фермопилы», «Большой Змей», «Резолюшн», «Баунти», «Курск», «Двенадцать апостолов», «Энтерпрайз», «Айова», «Лузитания», «Месть Королевы Анны», «Каллипсо» и еще десятки других. Помнится, один из клиентов, брутальный миллиардер, которого я окрестил «Мистер Бык», все упрашивал меня продать ему копию «Нагльфара». Когда мне это надоело, я предложил ему выбор: положить две купленные на аукционе «Кристис» монеты в свинью-копилку или заплатить ими за этот образчик кератинового судостроения, а потом суметь найти мой дом еще раз. Богач расхохотался и ушел, унося модель с собой. С тех пор я не видел Мистера Быка и не увижу больше никогда. Все-таки Белый Брат прав – кое-кто из моих клиентов и впрямь безмозглый зомби…

– Что там нового снаружи? – спрашиваю я своего гостя. Он кривится:

– А что там может быть нового? Все те же дохлые обитатели все того же дохлого мира. Пашу без выходных и праздников, и все равно не успеваю обслужить всех желающих. Как и все наши. Твой бизнес, чувак, скоро загнется, факт. Пока не поздно, перепрофилируй лавочку.

Он говорит это всякий раз, как приходит. И он абсолютно прав. Но все же я раз за разом качаю головой и отказываюсь. Отказываюсь, потому что кроме Мистера Быка и ему подобных завсегдатаев роскошных апартаментов Белого Брата, Добродетельных Сестричек и всех прочих моих конкурентов, есть и другие. Потому что я видел слезы на глазах Мистера Клерка. Одного из тех бесчисленных людей, которым я помог вспомнить и осознать. Перестать быть всего лишь тупым зомби. Укрепить связь с реальностью – тонкие ниточки, не дающие им окончательно сорваться в такой сладкий, манящий, беззаботный обман. А потом – разорвать замкнутый круг и уйти…

* * *

Проводив гостя, я бездумно курсирую взад-вперед по комнате, пытаясь шагать в такт доносящимся с кухни мерным звукам.

плещет, плещет, не смолкая ни на миг

Потом, неизвестно почему, открываю входную дверь.

За дверью – никого. Только влажный, затхлый воздух. Только тьма, которую не рассеять укрепленным над моей дверью фонарем. Только суетливое попискивание вездесущих крыс.

Крысы бегут прочь от моего дома, и никогда – по направлению к нему. Должно быть, в этом есть какой-то смысл.

Если вы пойдете вслед за ними, то рано или поздно окажетесь снаружи. Там, где хлещут, пенясь, мутные кислотные дожди, на время смывающие ядовитый пепел и кровавую ледяную крошку. На мертвой поверхности, населенной теми, кто отказывается, не хочет, боится верить: именно они сотворили это со своим домом. Почти все из них рано или поздно придут за утешением к Белому Брату и его снадобьям, или к Добродетельным Сестричкам (до сих пор не пойму, как такое могло уродиться у их мудрой матушки, ведь даже сущность тройняшек – вызов здравому смыслу) с их ржавыми секаторами, или к иным помощникам по разрывам с реальностью. И утешение будет даровано им. И Чпсьт фпх ИбнЬфпх – Mortis Saltatio – Totentanz – Danse macabre – Danza de la muerte – Dance of Death будет продолжаться.

Но если вы однажды поймете, что этот танец не для вас;

что вы – что-то большее, нежели безмозглый зомби;

что голос, зовущий вас прочь отсюда, еще все еще звучит, —

вы рано или поздно найдете на улице… или выиграете в карты… или получите в наследство… или купите… или раздобудете еще сотней возможных способов две скромные, неприглядные, потертые монеты из позеленевшей от времени меди.

Такой же, как табличка на моей двери.

«Что, черт возьми, означает это «ха» перед твоим именем, чувак?! – спросил меня однажды Белый Брат».

«Может, то, что я всегда не прочь посмеяться? – предположил я. – Ха, чувак! Или даже – ха-ха…»

Он удалился, грязно ругаясь сквозь зубы, и поэтому вряд ли расслышал окончание моей фразы.

«Куда важнее, что написано под моим именем».

Я возвращаюсь на борт и захлопываю дверь. Не могу даже предположить, когда придет следующий клиент. Как он будет выглядеть. Какого он будет пола и возраста. Знаю только, что вода в кране на моей кухне все еще не иссякла.

плещет, плещет, мое проклятие и благословение

А значит, я буду сидеть в своем любимом продавленном кресле. Курить. Мастерить модели «Наутилуса» или «Секрета», «Испаньолы» или «Покорителя Зари», «Сына Грома» или «Вингилотэ». И ждать.

Слышите? Я буду ждать вас. Всех, сколько бы вас еще ни осталось под этим небом!

 

[4]Ион. 2:6.

[5]Ион. 1:6.

Оглавление