Глава 7. Переход. Устройство табора. Утки. Камедь

Помнит ли читатель самые захватывающие страницы в «Робинзоне Крузо»? Нет, не кораблекрушение и не встреча с Пятницей. Вспомнил? Вот именно! Перечень имущества, спасенного Робинзоном после кораблекрушения. Столько добра нахапал, и главное, на дармовщину, на халяву, как выражаются бичи.

Утром взялись за разборку таборного барахла. Поначалу это напоминало грабеж захваченного города — каждый тащил себе то, что ему больше нравилось. Хомичу пришлось без остатка использовать свой авторитет для наведения порядка. Чтобы успокоить собственнические инстинкты, он первым делом выдал сапоги и энцефалитные костюмы. Бичи переоделись в цвета хаки, и партизанская вольница стала переходить в дисциплину воинской части. Каждый получил по большому рюкзаку, спальнику, топору и фляжке. Топоры тут же насадили на топорища и отправили Ширинку в кузницу наточить. Затем Хомич отобрал предметы первой необходимости: две палатки, кастрюли, чашки, ведра, ружье и боеприпасы, пилу, гвозди и прочую хозяйственную мелочь. Разложили все по рюкзакам, рюкзаки оказались довольно увесистыми — килограмм по 25. Продуктов взяли немного — пару раз сварить, остальное заберут в следующую ходку. Таксатор взял аэрофотоснимок, изучил маршрут и повел свой отряд вглубь якутской тайги. Тех, кто знаком с ангарскими борами, ленскими кедрачами и обскими ельниками, никогда не назовут тайгой лесостепь центральной Якутии. Да и сами якуты предпочитают слово «аласы». Причём, называют так и степь, длинными языками рассекающую лес на крупные массивы или небольшие колки, и место обитания какой-нибудь семьи или рода. Бывшее, разумеется. Поскольку укрупнение деревень зацепило и Якутию, и пришлось скотоводам сбиваться по русскому образцу в деревни, выезжая на родные аласы только летом — пасти телят, да готовить сено.

Пройдя 4 км по хорошей тропе через веселый, хотя и голый по весне, лиственничный лес, отряд вышел на широкий алас и прошел 10 км на север пока не нашли хорошее место для табора. Невысокая гряда с десятком лиственниц вдалась в алас. С севера на восток текли два ручья, сливаясь в конце гряды. В месте слияния образовался небольшой, метра четыре в диаметре, омут. Место для табора идеальное. Проточная вода, открытое ветрам пространство (кто знаком с комарами догадается, какое это преимущество), лес в 20 метрах (поближе к дровам) и несколько деревьев для тени. По дороге им попалось несколько озер, но Хомич их проигнорировал как место стоянки. Рядом с озером сырая почва, тьма комаров и туманы по ночам. На рыбалку можно сходить и за километр, искупаться в ручье, если приспичит. Палатки поставили на пригорке, срубив для них основание из четырех не толстых бревен. Два кола, которые ставят внутри палатки, сбили сверху перекладиной. При этом не надо натягивать перед выходом растяжку, о которую потом все спотыкаются. Внутри палатки, на бревна, положили пару жердей, посередке вбили четыре кола и сделали стол. По обе стороны стола положили жердей потолще и устроили кровати. Эта палатка предназначалась таксатору и его помощнику. Для рабочих стол в палатке ставить не стали, а на всю ширину палатки устроили нары. Обеденный стол решили сделать под тентом рядом с костром. Таборный костер несколько отличатся от обычного рыбацкого. Костер делают длиной метра два, чтобы хватало места всему отряду. Колья вбивают толстые и высокие, почти в рост, сверху прибивают перекладину. К перекладине цепляют крепкие петли, а к петлям привязывают деревянные крючки метровой длины, чтобы можно было с помощью петли регулировать высоту ведер и котелков над пламенем. Ширинку и Шахназара II отправили заготовить дров. Марк предупредил: «Валежник не берите — дыма наглотаешься, валите сухостоины». Марк взял на себя обязанности таборщика, предпочитая возиться с кашей, а не возить дрова на закорках. Скоро появились дровосеки, несущие на плечах увесистое бревно. Марк взглянул на дрова и ехидно поинтересовался у Ширинки:

— Ты где срок мотал, в Сахаре?

— Нет, в Казахстане.

— Ох, и намучаешься ты, начальник, с этим кодлом — два шахтера, нефтяник, студент, ладно хоть Большевик тайгу нюхал — смотри, что они вместо сухостоя срубили.

— Да они все одинаковые, все без иголок, чё, не сухостой чё ли, — нервно, но растерянно зачастил Шахназар II.

— Ничего, мужики, бывает хуже, — успокоил Хомич. — Я с грузинами в экспедиции работал, так они рассказывали, как весной целый месяц лиственницу сухостоем таксировали, пока на той иголки не выросли.

— Ищите такие, с которых кора обваливается, — проинструктировал уже мирно Парашкин. — А это сырье мы ночью спалим, против комаров сгодится.

Утром из спальников вылезали с воплями — ночью ударил крепкий заморозок, и из теплого спальника в замерзшую одежду перелезать было некомфортно. Потом грудились около костра без каких-либо признаков трудового энтузиазма. Но Хомич пригрозил самым мерзлякам положить полуторную норму груза «для сугрева», и отряд во главе с начальником отправился в новую ходку за грузом, оставив на таборе одного Марка Парашкина.

Марк полез в палатку, которую он на правах «зубра лесоустройства» делил с начальником, и совсем уже было решил завалиться до обеда в постель, но увидел оставленное Хомичем ружье и передумал. «Давненько я не брал в руки ружье, тем более заряженное — сходить по уткам, что-ли?» Вчера, проходя мимо озер, они спугивали целые стаи уток. Марк, прихватив патронташ, двинулся к ближайшему озеру. Озеро действительно кишело утками. У Марка от азарта затряслись руки. Первый выстрел оказался не слишком метким. Прицелившись в ближайшую утку и сильно дернув курок, он промахнулся метра на три. Но промахнулся зато удачно, подстрелив при этом двух крякв. Раздевшись, вошел в воду. Вода неожиданно оказалась теплой, зато под ногами на дне был настоящий лед. Марк, не ожидавший такого свинства, подскользнулся и плюхнулся задом в воду. Плыть не пришлось — глубина нигде не превышала метра. Забрав добычу, Парашкин пошел дальше. Метров через триста увидел другое озеро. Спугнутая им стая не стала себя утруждать и устроилась в соседнем озерке, смешавшись со здешними утками. На этот раз Марк уже не волновался. Не особенно тщательно целясь, он выстрелил в центр кучи и опять попал. Перезарядив ружье, подождал, когда испуганные утки сделают круг и, когда они пролетали над его головой, выстрелил наугад, уверенный, что дробь сама найдет добычу, и не ошибся. Упала еще одна утка с острым как шило хвостом. Охота увлекла Парашкина, и он еще часа четыре бегал по озерам и палил по птицам. Правда, везти стало меньше: пуганые утки разбились на мелкие стайки и пары, но все-таки иногда Марк попадал в цель, даже подстрелил черного красавца-турпана. Остановился он, только расстреляв весь патронташ. Тут только заметил, как потяжелел его рюкзак. Двенадцать уток всех видов, названий большинства из которых он не знал, приятно оттягивали плечи. На таборе пришлось изрядно поработать, ощипывая добычу. Набрав почти полное ведро, залил водой и повесил тушиться на медленном огне. Когда отряд вернулся, ужин уже был готов.

— Голодный бич злее волка, сытый — добрее овцы, — завопил Старый Большевик Драбкин и бросился на манящий запах. Шахназары сумели выклянчить у Хомича аванс на покупку носок и купили целую коробку зубного эликсира на спирту. Благодаря бдительному надзору начальника, большую часть коробки удалось донести до табора. Даже такая гадость, как эликсир, не сумела отбить у бичей аппетита, и ведро тушеной дичи перекочевало в «наэликсиренные» желудки.

Сытые и умиротворенные бичи расселись вокруг костра и, прихлёбывая чай, трепались. Сперва помянули нехорошим словом бригадира, не давшего трактора для перевозки табора, затем племянника, который, напротив, согласился увести на лошади несколько мешков, но по причине слабого знакомства с топографией уволок барахло на другой алас. Тема невезения и стала предметом рассказа Хомича.

Рассказ о невезении.

Начальник партии Артёмов нервничал. Хотя до лагеря Володи Зыбайло оставалось добрых полчаса лета, он то и дело наклонялся к иллюминатору и вглядывался в плывущую под вертолетом тайгу. Месяц назад он разбросал отряды по таксаторским участкам и с тех пор имел с ними связь лишь по рации. Четыре отряда более-менее откликались на его призыв: «„Ландыш-18“ на связи», один только «Ландыш-5» стойко молчал. Зыбайло, чьим позывным и был «Ландыш-5», стоял со своим отрядом дальше всех, и поначалу Артёмов приписывал его молчание несовершенству аппаратуры. «Недра» — рация маломощная, и если не натянул как следует антенну и противовес — «слышимость в пределах видимости». Артёмов опросил своих «Ландышей» — слышал ли кто из них в эфире «пятого», и хотя ответ был отрицательным, не очень беспокоился. Таксаторы — народ свободолюбивый и своенравный. Для того, чтобы не слушать «отеческих поучений» своего начальника, готовы, как этот Зыбайло, неделями не выходить на связь.

— Ох, и выдеру я, как сидорову козу, этого щенка, запоет канареечкой!

В науке ругательств Артёмов был дилетант и, если не считать экзотической канареечки, обходился образами домашних животных. Тем не менее, эта довольно неопределенная угроза в адрес таксатора его успокоила и он забыл про Зыбайло до самого отчета. Отчет, то есть сбор нарядов, ведомостей, актов и прочих подобных бумаг — кошмар инженера-полевика. Каждый месяц нужно сосчитать не только зарплату, налоги, полевые, алименты, но и расход продуктов, барахла и денег. Если учесть, что зарплата выдается только в конце сезона, то вся эта работа, кстати, не оплачиваемая, проводится только для отчетности. Как сказал классик: «Социализм есть учет», и будь добр, отдай 3–4 дня в месяц социализму, то есть учету. Впрочем, грех жаловаться. Не будь отчетов, кто бы дал начальнику партии деньги на вертолет? Топал бы сейчас с рюкзаком по тайге, ночуя под кустом. А для отчета и на вертолет денег не пожалели.

Володя выбрал место для табора на берегу небольшой речки. Свою палатку поставил рядом со стоящей на отшибе сосной, чтоб закинуть на дерево антенну от рации. После обеда произошло неприятное событие. Таборщик поставил грязную посуду в речку и пошел к костру за теплой водой. Непонятно откуда взявшаяся волна подхватила чашки и кружки из консервных банок. Вторая неприятность, случившаяся в этот день, оказалась серьезнее. Вся партия топоров, кроме двух, оказалась бракованной — при насадке на топорища полопались и для работы не годились. Ночью от ветра упала сосна, и точно на палатку. Володю спасло только чудо. Толстый сук проткнул спальник в нескольких сантиметрах от головы. Рацию и буссоль[4], стоявшие на столе, разбило вдребезги. У ружья расщемило ложе и погнуло ствол. Утром, поправив разрушенную палатку, Зыбайло, взяв всех рабочих, кроме таборщика, вышел в заход. Собирались дней на пять, но возвращаться пришлось через два дня. Сапоги, с виду вполне нормальные, разваливались на глазах. На таборе их ждал новый удар. Вместо новых палаток увидели лишь пепелище.

— Костер-то уже догорал, когда я спать пошел. Гад буду — одни угли оставались. А ночью так полыхнуло, что еле из палатки выскочил.

Из многочисленного таборного имущества и продуктов остались лишь два ящика тушенки, да кое-какая негорючая мелочь. Ночью прошел дождь, все промокли. Утром развесили одежду на просушку и легли подремать на солнышке. Никто не заметил, как из-за леса вынырнул крутящийся столб воздуха. Мгновение спустя на них обрушился вал пыли и мусора. Когда смерч ушел, их одежды уже не было. Осталось одно — сидеть и ждать вертолета. Голышом по тайге не ходят — комары съедят.

Первые слова, которые сказал Артёмов подбежавшему Зыбайло были:

— Все живы?

— Все!

— Ну, рассказывай…

На этом, как ни странно, неприятности закончились. Имущество списали, Зыбайло получил выговор, но лесоустройство на своем участке сделал сам. И даже никто из рабочих, кроме таборщика, не сбежал. Вот только теперь, начиная любое дело, Зыбайло как следует напивается. Говорит, что к пьяным удача благоволит.

Следующим рассказчиком был Студент. Поскольку молодежный сленг 70-х вряд ли будет известен через несколько лет, автор взял на себя смелость перевести его рассказ на почти классический язык. В оригинале первая фраза звучала так: «Димаку не перло, фуфло, а не кайф».

Рассказ Студента о везении.

Димке не везло всю жизнь. В четвертом классе он умудрился при игре «орел — решка» не угадать сто раз подряд. (Если кого-то волнует моральный облик школьников 60-х, могу сразу сказать, что игра шла не на деньги, а на щелбаны). Это вызвало конфликт между двумя юными математическими дарованиями из его класса. Одно дарование утверждало, что этого не допускает теория вероятности. Другое дарование допускало такую возможность, аргументировав свой аргумент хорошей затрещиной. Юные математики были закоренелыми теоретиками. Будь они экспериментаторами, они обратились бы к Димке, у которого накопился печальный опыт в обращении с числами.

Если он собирался ехать на трамвае до кинотеатра, то можно ставить тыщу на рубль, что мимо промчатся 10 двоек, 15 однерок и ни одной нужной тройки. До тех пор, пока сеанс не начнется. А когда Димка захочет съездить на однерке в парк, пойдут одни тройки. Ходить в магазин для Димки было мучением. Продавщица наливала в его бидончик три литровых мерки молока. По всем законам математики, должно получиться три литра, но дома выяснялось, что в бидончике, увы, лишь два литра. Мама огорчалась, ругала Димку и продавщицу. Но Дима знал, продавщица здесь ни при чем. Опять числа подшутили.

В девятом классе на уроке химии он на глазах ошеломленной учительницы растворил в ста граммах воды килограмм поваренной соли, причем проделал это в 200-граммовой колбочке. Учительница очень рассердилась, обругала его хулиганом и выставила за дверь. А потом расплакалась и сама убежала из класса. За сорванный урок Димке пришлось краснеть перед завучем, а потом на комсомольском собрании, где его обозвали оппортунистом и обязали прекратить всякие антинаучные чудеса.

При поступлении в институт числа опять сыграли свою роковую роль. На экзамене по математике Димка попутно доказал теорему Ферма. Старичок профессор, потративший полжизни на доказательство этой теоремы, сердито поставил Димке двойку, саркастически заметив: «Стыдно в ваши годы, молодой человек, не знать, что теорема Ферма не имеет решения. Займитесь лучше вечным двигателем». И указал на дверь. Димка уже привык к постоянному невезению, не очень огорчился и даже стал утешать плачущую абитуриентку, которая не доказывала теорему Ферма, но и уравнений не решила. Он принес стакан воды и по-джентльменски предложил чистый носовой платок. Девушка вытерла слезы и оказалась прехорошенькой. Они прекрасно провели день, съездили на пляж, сходили в кино. И только расставшись со своей возлюбленной, как про себя называл уже девушку Димка, он вспомнил, что числа не подвели его ни разу за весь день. Наоборот, они как-будто взялись ему помогать. Трамваи подкатывали словно по заказу, в кино им билеты продали, хотя на этот фильм все распродали еще вчера (племянница замзаворгсектора горкома попросила переменить сеанс, муж задерживался). Входя в подъезд, Димка с удивлением заметил, что лампочка впервые не перегорела при его появлении. А сколько пришлось помучиться из-за этих лампочек… Только войдя в квартиру, Димка вспомнил, что не спросил у девушки ни фамилию, ни адреса, ни телефона. Телефон?! А почему бы не попробовать? Он набрал на диске первые попавшиеся цифры и услышал в телефонной трубке такой уже родной голос: «Алло, кто звонит? Дима! Ой, хорошо, что позвонил, мы же не договорились, где завтра встретимся!» Числа повернулись к Димке лицом.

Утром, впрочем, не слишком ранним, солнце уже порядком нагрело палатки, табор начал оживать. Первым вылез Шахназар старший. Раздул угли и поставил «чифирбачок». Следом вылезли Старый Большевик и Ширинка, и сели в кружок для утреннего ритуала принятия чифира. Начифирившись, разбудили Парашкина и потребовали завтрак. Хомич просочинительствовал всю ночь, тем не менее, успел за пять часов хорошо выспаться. Последним встал Студент. На этот раз Хомич отправил бичей в деревню одних, наказав, что надо принести. Сам со Студентом остался закладывать пробу.

Проба, или пробная площадь — участок леса, ограниченный столбами и визирами, величиной до 1 га, с количеством деревьев не менее 200 штук. На пробе проводят сплошной перечет деревьев, т. е. измеряют специальной линейкой — «вилкой»[5] диаметры, а высотомерами измеряют высоту деревьев. Полнометрами Биттерлиха[6] или призмами Анучина считают полноту насаждений. Затем, срубив несколько деревьев, определяют видовую высоту и по сортиментным таблицам, а также по формулам определяют запас. Прошу прощения читателя за описание таких элементарных вещей, но вдруг моя книга попадет в руки гуманитария, который ни черта не поймет и на этом основании обзовет мой труд «авангардом». Но вряд ли попадет. Судя по теперешним журналам, гуманитарии читают только «литературу для писателей» или как они ее называют — Литература с Большой Буквы. Ну, а мы на это звание не претендуем. Любитель Набокова вряд ли возьмет в руки приключения, а любитель приключений никогда не осилит «Лолиту» — умрет со скуки. К тому же, каждый читает то, что ему ближе по профессии: охотник — про охоту, научный сотрудник младшего возраста — фантастику, бандит — боевики, проститутка — эротику и т. д. Поэтому я и дальше буду смело употреблять лесоводческую терминологию, уверенный, что большинство моих читателей в ней прекрасно разбирается, а для начинающих молодых «лесовиков» в конце книги будут примечания, где и разъяснятся непонятные термины.

Итак, Хомич со Студентом закладывали пробу, а Марк благоустраивал табор. Сделал из жердей стол и скамейки, над столом натянул тент — от солнца и дождя. Из тех же жердей соорудил полку для посуды, прибив ее прямо к растущим рядом деревьям. Осталось установить для антенны к рации жердь, но тут Марк решил сачкануть. Вырубать, а потом закапывать в мерзлую землю 15-ти метровую жердь показалось ему излишеством, гораздо проще было затащить провод на соседнюю лиственницу. Спускаясь вниз, обнаружил дупло, разросшееся из старой морозобоины. В дупле виднелись какие-то темные натеки. Марк засунул руку и отломил довольно приличную сосульку. «Камедь», — вспомнил он. Кто-то из знакомых рассказывал Парашкину, как наломал в дупле килограмма два камеди и сдал ее в госпромхоз по пять рублей. Но здесь камеди оказалось мало — грамм двести. На всякий случай Марк лизнул, по вкусу камедь напоминала вишневую или сливовую смолу. Марк положил ее на стол, чтобы узнать у Хомича или бичей, на что она сгодится. После ужина он показал мужикам свою находку, но мнения разделились. Хомич считал, что камедь используют для технических целей, кажется, в парфюмерии. Старый Большевик уверенно относил ее к целительным средствам:

— Мне бабка ее от живота всегда давала — желудок хорошо стимулирует, почки прочищает и от цирроза печени лечит, — смело врал он, впрочем и не врал, поскольку сам верил в то что говорил. В доказательство он сунул в рот кусок камеди и демонстративно стал сосать, как леденец. Бичи последовали его примеру — о здоровье можно и позаботиться, если эта забота не требует слишком уж больших усилий. Хомич тоже попробовал, почему бы камеди не быть одновременно и лекарством и сырьем в парфюмерии.

Утром выяснилось, что Старый Большевик прав. Камедь действительно оказалась лекарственным средством и именно от живота. Ее слабительное действие расшвыряло отряд по окрестностям табора в позах, которые осмелится описать только Чапек в «Бравом солдате Швейке», а показать — театр на Таганке в спектакле «Десять дней, которые потрясли мир». Бичи проклинали и Старого Большевика, и его бабушку, и народную медицину практически весь день без перерыва. Каждые пятнадцать минут кто-то срывался к ближайшим кустам, сдергивая на ходу штаны. Только простая конструкция энцефалитных штанов — они держались не на ремне или пуговицах, а на резинках — позволила обойтись без внеочередной стирки. Выданный таксатором в лошадиных дозах левомицетин не помогал. Не помогли и чифир, и крепкий чай. На третий день Марк приготовил полведра настоя из ивовой коры, густого как деготь и горького до невозможности. Первая кружка приостановила истечение, вторая намертво закупорила прямую кишку на неделю у всего отряда.

— Природу может победить только природа, — глубокомысленно изрекал Старый Большевик, — народные средства это вам не фармакология.

Но неблагодарные исцеленные не поддержали его восхищения народной медициной.

О боге.

— Бог есть. Железно, — сказал Студент Марку.

Оба лежали в тени палатки и кайфовали. Начало июня в Якутии выдалось прекрасным. Солнце, не заходящее 20 часов в сутки, ни единого дождика, ни единого комара — что еще надо? Божья благодать. Может, поэтому и зашел разговор о боге. Студент меж тем продолжал:

— Это я тебе не с дури травлю. В УЛТ-ях со мной один пацан учился. Шизанутый был на философии. Ночью в общаге в коридор выйдешь — ну там поссать или попить, если сушит — все время на подоконнике сидит и читает. Ночью мужики не дают ему свет в комнате включать, так он до утра в коридоре читает кантов да гегелей всяких. Мы его так и прозвали — «Философ». Я как-то тормазнулся около него покурить, он мне и рассказал, что сумел доказать существование Вселенского Разума с позиции материализма. Точно-то я не помню, что он мне пудрил, но очень умно болтал. О кибернетике, информации, теории вероятности. Что вселенная и есть сам бог. Звезд во вселенной больше, чем у нас в мозгах атомов, и звезды как-то передают информацию друг другу. В общем, не может такое огромное количество материи не мыслить. Если даже безмозглая амеба соображает настолько, чтобы бежать от кислоты, то почему бы и звездам не мыслить? А когда все звезды начнут соображать, тут такой Разум возникает, что еврейский бог со своими чудесами перед ним как факир. Только скучно ему одному, представляешь — не просто один на свете, а сам и есть весь свет.

От скуки он и нас выдумал, вроде как эксперимент поставил. Вдохнул в нас жизнь. Вернее не вдохнул, а как бы оторвал от себя кусок разума и материи, и не вмешивается в их дела. Живут эти индивидуумы от бога независимо. Свобода воли. А как концы отбросят, так обратно с богом и соединятся. И все, что в жизни набедокурят, все бог увидит и почувствует. Понимаешь, зачем ему это надо? — Студент даже привстал, взбудораженный своим рассказом, и начал помогать жестами, иллюстрируя свои слова. — Что за удовольствие, если я отгрызу и слопаю свой палец — никакого. А вот если один индивидуум слопал другого — это уже совсем другое дело. Удовлетворение чувства голода — это же какой кайф! А в морду какому-нибудь чуваку вмазать, а телку трахнуть! Бог с нашей помощью удовлетворяет свои чувственные потребности, — заключил торжественно Студент.

— Или другими словами, занимается онанизмом, — иронично заметил Марк.

Сиеста бичей объяснялась просто. Утром Хомич включил рацию и сразу же нарвался на приказ начальника партии выходить в Усун-Куль на совместную тренировку таксаторов. Тренировка затянулась на три дня, бичи пару раз сходили за продуктами и вещами, и устроили затем каникулы — валялись на солнышке и отъедались. Старый Большевик резал газету на аккуратные полоски, готовил бумагу на самокрутки и в пол-уха слушал разговор Студента и Марка. Закончив резать, сложил бумагу в самодельный кисет с махоркой, свернул цигарку, закурил и лег рядом с собеседниками.

— А у меня тоже случай был. Работал я тогда в Подтелкинском леспромхозе чокеровщиком, а трактористом был Гошка Серкич. Перегоняли мы трелевочник с одной делянки на другую. Дорога вдоль узкоколейки шла. И в одном мести застряли, болото промерзло. Засадили трактор по самую кабину. Вокруг ни одного дерева, только железная дорога в 20-и метрах. Гошка и говорит:

— Цепляй за рельсу.

Цепляй, так цепляй. Зацепил. Он лебедку врубил, вытащил трактор на сухое место. А рельсы, смотрю, оттянул с насыпи чуть не на метр. Слабо эти шпалы закапывают. Ну, сели мы в трактор, плывун объехали и дальше поперли.

— Слушай, да ведь так поезд мог с рельс слететь, — не выдержал Студент.

— А он и сошел. Не совсем, правда, поезд-мотовоз. Он один вагон всего таскал до райцентра. В тот раз там хоккейная команда нашего леспромхоза на игру ехала и еще пара бичей и продавщица. Бичи и продавщица целехоньки остались, а хоккеистов всех насмерть. Вместо соревнований в морге оказались.

Старый Большевик замолчал, заплевал цигарку, а потом добавил:

— Они все равно бы проиграли, что я наших леспромхозовских мазил не знаю.

— Так ты за это срок мотал? — спросил Марк.

— Не. Тогда даже следствия не проводили, списали все на осадку грунта в болоте. Да и команда выжила. Посадила меня жена. У нас и раньше стычки бывали. Я мужик горячий, а она, стерва упрямая, как колода. Что ей не скажешь — все поперек сделает. Ну, поучишь иной раз, дашь в рыло. Она и бежит к участковому. А тут я, по пьянке, топором рукав ей у полушубка оттяпал.

— Что, вместе с рукой? — удивился Марк.

— Зачем с рукой? С вешалкой. Вынес полушубок ее во двор, положил на чурбак и отрубил. Слышал бы как она вопила! Пришлось ей хайло кулаком заткнуть. А она возьми и напиши иск в суд. На суде все говорила: «Вы его попугайте граждане судьи, попугайте». А судья ей: «Мы здесь, гражданка, не пугаем, а наказываем». И влепил мне два года. Как она потом не просила назад заявление, ничего не помогло. Ушел поезд. Через полгода меня на «химию» выпустили — приехала и больше уже не пугала судом. Упрямая, а так-то она ничего баба.

Старый Большевик задумался, и Марк не стал больше задавать вопросов, и так было ясно, что «упрямая» — прямо или косвенно — причина появления супруга в экспедиции.

Хомич приехал с тренировки и в момент разогнал бичей в заход.

 

[4]Буссоль — большой компас.

[5]Вилка — большой штангенциркуль.

[6]Полнотомер Биттерлиха — инструмент для измерения полноты древостоя. Метровая рейка со скобкой на конце, ширина скобки 2 см.
Площадки Биттерлиха (круговые) — держа у носа полнотомер, совершить оборот на 360 градусов, и сосчитать все деревья перекрывающие скобку. Узнаешь сумму площадей сечения деревьев на одном гектаре. Умножь на видовую высоту, получишь запас на гектаре.

Оглавление