Сет Линдберг. ДВАДЦАТЬ ТРИ СНИМКА ИЗ САН-ФРАНЦИСКО

Рассказы Сета Линдберга печатались в антологиях «Phantom», «Senying Death», «The Dark Side», «Brainbox», «Brainbox II», «Jack Haringa Must Die!», «Jigsaw Nation» и в журналах «Not One of Us», «Twilight Showcase», Gothic.net и «Chiaroscuro». Бывший редактор Gothik.net, он теперь работает системным администратором в Сан-Франциско, где, как указывает название рассказа, и происходит действие.

На фотографиях девятнадцатого века никто не улыбается. Люди сидят строгие, настороженные, смотрят в объектив сурово и холодно. Можно подумать, в те времена еще не научились смеяться, но дело в том, что тогда процесс съемки происходил очень долго. Держать улыбку такое длительное время было непросто. Двигаться тоже не следовало, и если человека можно попросить не шевелиться, то с животными сложнее. Один из пионеров зарождающейся фотографии решил, что лучший способ сфотографировать пару бродячих собак — пристрелить их и расположить трупы должным образом перед камерой. И действительно, на фото они вышли совершенно как живые.

Этот курьезный случай вплотную подводит нас к теме следующего рассказа. Он о снимках того, что кажется живым, но таковым не является. Фотографии соединяют нас с прошлым, которое в них остается неизменным, в то время как в нашей памяти оно постепенно расплывается и становится плохо различимым. С тех пор как была изобретена фотография, люди с маниакальным упорством собирают снимки, составляют альбомы и прячут их в надежном месте как предметы особой важности. А с распространением цифровой фотографии люди стали собирать архивы из сотен и тысяч изображений.

Но задайтесь вопросом: а что, если все это богатство исчезнет? Что, если на память о былом мире останутся лишь считаные снимки?

Следующий рассказ о такой коллекции. Как и на фотографиях девятнадцатого века, на этих снимках никто не улыбается.

Моя бывшая подружка часто меня упрекала: мол, всякую историю либо анекдот я начинаю рассказывать с середины, и бедняжке Мэй нужно задавать чертовски много вопросов, чтобы разобраться в сути дела. Я болтаю безудержно, меня несет черт знает куда, а ей приходилось направлять и подталкивать, чтобы я не слишком отклонялся от темы. Ну, тут уж ничего не поделаешь, я такой. Не получается у меня начинать сначала. Я вообще не верю в начало, ведь человеческая жизнь — штука протяженная во времени. Трудно сказать, было ли у нее вообще начало.

Я не имею в виду наше тело, которое честь по чести рождается в определенный момент времени. Речь идет о человеческом «я». Память не возникает в одночасье, так чтобы вчера никаких воспоминаний еще не было, а сегодня сколько угодно. Память о первых осознанных моментах жизни: лица родителей, запах во дворе. Потом эти картины тускнеют, уходят на задний план. Таких моментов мало, между ними никакой связи, и мы заполняем пустые места при помощи воображения. Это как фотографии: на лицах людей застыли выражения, каких в жизни не увидишь, ведь камера поймала и запечатлела их в движении, и приходится додумывать, куда эти люди шли и что делали.

Так и с этими фото, я про них уже говорил. У меня и в самом деле была эта пленка. Двадцать три кадра из Сан-Франциско, последняя пленка, которую я отщелкал и которую удалось проявить. Вершина моей карьеры фотографа-любителя и ее конец.

Кажется, в пленке должно быть двадцать четыре кадра, и почему у меня только двадцать три фотографии, я не знаю. Может, один передержал или недодержал, или с проявкой не получилось. Уже не разберешься. Пленку я потерял, остались только карточки.

1

Первый снимок: я вместе с Мэй и ее японской приятельницей по переписке, Киоко. Я выгляжу неуклюжим: наклонился вперед, словно хочу в объектив залезть. У Мэй выражение почти хмурое, Киоко чуть улыбается, отчего-то показывая пальцами «V». У меня вид совсем дурацкий: причесаться забыл, руки в карманах. Перед тем я положил руку на плечо Мэй, но отчего-то в присутствии Киоко ей это ужасно не понравилось. Поэтому я просто стою столбом.

Если присмотреться, за нами вдали Алькатрас — остров посреди залива Сан-Франциско. А за ним, в туманной дымке, берег округа Марин.

Да, этот снимок сделан еще до тех событий. Может, вы так подумаете из-за наших улыбок: мол, раз улыбаются, значит, все нормально, но не в этом дело. При виде направленного на них объектива люди улыбаются чисто машинально.

2

Это снимок знаменитых «Раскрашенных леди», викторианских домиков в старом Сан-Франциско, в парке посреди Вестерн-Аддишн. Слева, перед «Раскрашенными леди», народ валяется на травке, греется на солнце. Я в таких красивых домиках никогда не жил. Наверное, там здорово. В жизни «Раскрашенные леди» не такие красивые, как на картинке, но все равно приятно посмотреть.

За ними высится шеренга небоскребов и пирамида «Трансамерика». А справа виден столб дыма, поднимающийся из южной части города.

3

На этом снимке улыбающиеся Мэй и Киоко стоят в обнимку. Крупный план, так что даже видны следы от прыщей на лице Киоко. На Мэй надета старая серая тенниска с изображением группы «Севен секондз». Тенниска эта моя.

Позади видны прохожие. Наверное, фото сделано в Джапантауне, на Пис-Плаза, но я толком не помню.

4

Это портрет моего соседа, мистера Самтера. На нем старая синтетическая рубашка с пуговицами сверху донизу. Он стоит среди коридора, скособочившись, опираясь лишь на одну ногу. Голову наклонил, глаза открыты, одна рука сжата в кулак.

Когда я фотографировал, у мистера Самтера глаза были вовсе не красными. Я потом подумал, что «эффект красных глаз» — обычное следствие вспышки. Тогда я еще не знал того, что знаю сейчас.

Мистер Самтер заключен в стенах коридора, словно в рамке. Не видно, куда он смотрит, но я знаю, что перед глазами у него просто пустая стена. Я шел по коридору и увидел, как он стоит, глядя в никуда. Я его окликнул, он не ответил, тогда я и сделал это фото.

5

На этом снимке мой товарищ Брэдли, мы тогда жили в одной квартире. Он усмехается. Цвета приглушенные из-за вспышки. И у Брэдли тоже красные глаза, а еще куцая светлая бороденка. Смазанное пятно в руке — это бутылка пива «Миллер дженьюин драфт». Из всех алкогольных напитков Брэдли потреблял исключительно «Миллер дженьюин драфт». Скажем, «Миллер лайт» либо «Миллер хай лайф» и в рот не брал, только «МДД».

Брэдли всегда был со странностями. Мы устроили в нашей квартире вечеринку, там я его и сфотографировал. Вскоре после того вечеринку пришлось заканчивать: соседи пожаловались на шум.

6

На этом фото Мэй, она почти смеется. Мэй эту карточку ненавидела больше всего, а по мне, так очень мило она здесь выглядит.

Штука в ее руке, скорее всего, тоже бутылка пива. Не помню, какой сорт Мэй пила. За ней видно окно нашей с Брэдли квартиры. Из нее открывался хороший обзор на западную часть города, но на фото этого не заметно.

Да, пятно и трещина сбоку — от моих пальцев. Слишком часто они брали и вертели это фото.

7

А вот групповой снимок. Многих я уже и не помню. Парочка сбоку — друзья Мэй. Двое парней в вылинявших теннисках с компьютерными логотипами — мои друзья. Конечно, Мэй, Киоко и Брэдли заметить нетрудно. Меня на снимке нет, я держал фотоаппарат. Не могу точно сказать, где снято, но, кажется, на вечеринке в моей квартире.

8

Смазанное фото Киоко. Она стоит в гостиной, рука поднята, пальто висит на одном плече. Голова чуть запрокинута, рот приоткрыт, но это не слишком заметно. Я подстерег Киоко, когда она надевала пальто. Черная пухлая штука на заднем плане — это диван. Мы с Брэдли купили его, когда налоговая нам деньги вернула. На снимке диван выглядит не очень, но он был по-настоящему удобным.

Думаю, фото получилось таким расплывчатым потому, что Мэй проходила мимо и нечаянно толкнула меня. Это фото я сделал как раз перед тем, как мы отвезли Киоко в больницу.

9

Эти большие кирпичные здания — главная больница Сан-Франциско. Видно, что парковка забита машинами, у входа толпа. Я снимал с другой стороны улицы, с Потреро-авеню.

10

А это приемный покой в больнице. Видно, что помещение забито до отказа. В углу стоит парень в синем, охранник. Он потом на меня разозлился. А сбоку на снимке видна Мэй, она склонилась над чем-то непонятным. На самом деле это спящая Киоко, в кадр попало только ее плечо и кусок ноги. Она заснула прямо посреди зала.

В углу сверху виден телевизор. В его сторону смотрят четверо, но один просто уставился в никуда, в пустоту. Его голова чуть иначе повернута, чем у остальных. Но заметить это сложно, нужно держать фото близко у глаз.

Если память меня не подводит, это последний раз, когда я видел Киоко. Хорошая девочка со странным чувством юмора. Я даже и описать толком не могу, в чем странность. Наверное, это обычное дело для людей, которым английский не родной, — понравится какое-то слово, его и употребляют к месту и не к месту. У Киоко таким было слово «шепоток». Вставляла его везде, кажется не вникая особо, что оно значит. Просто нравилось, как звучит.

11

На этом фото мы втроем с Брэдли и Мэй в забегаловке «Джек ин зе бокс», на Бернал-Хайтс, — это к югу от центра, но официально еще не в пределах Южного Сан-Франциско. В том районе много складов и прочего такого. Мэй глядит в окно, но на снимке не видно, на что именно. Наверное, просто на улицу. Там, на противоположной стороне, то ли «Макдоналдс», то ли другое заведение в том роде. И по улице движение оживленное.

Позади Брэдли стоит человек в странной, скособоченной позе, почти как мистер Самтер. Но в то время я ничего странного в нем не заметил, — наверное, он случайно получился в такой нелепой позе, на полушаге.

12

А на этом снимке запечатлена автокатастрофа, случившаяся прямо под окнами моей квартиры. Четыре машины налетели друг на друга. Видывал я аварии, но такую жуткую впервые. Обычно при аварии на дороге торчит пара мятых машин, а вокруг стоит куча народу и ругается. В этом случае все не так. Здание слева — дом, где я жил. Разбитое окно в кафе, где я любил заказывать двойной моккачино со взбитыми сливками — идеальная смесь шоколада и кофе. Я и сейчас по нему очень скучаю. Пожалуй, чуть ли не больше, чем по всему остальному.

На снимке видны только три машины: две из них горят и дым заслоняет четвертую. Сбоку стоит Брэдли с глупой улыбкой, рядом с ним пара копов. Если присмотреться, у одного в руке заметен пистолет. Не припомню, чтобы в то время пистолеты у копов бросались мне в глаза, но раз на фото он виден, значит был.

Одна из машин, которую выбросило на тротуар прямо под разбитое окно кафе, — «понтиак-бонневиль». Модель и цвет почти такие же, как у моего старого «бонневиля». Я на таком ездил, когда жил на Среднем Западе.

13

Фото соседской двери. Обратите внимание на царапины. Думаю, дверь металлическая. Тот, кто молотил по ней голыми руками, наверное, был здорово не в себе, и даром ему это не прошло.

На двери рождественские украшения, но это не значит, что снимок был сделан накануне Рождества, а лишь то, что наши соседи были те еще чудаки. Я их видел всего пару раз, даже по имени не знаю. Вроде неплохие были люди. Не считая той странности, что в декабре они вешали на дверь рождественские украшения, но даже к маю не думали снимать.

14

На этом фото Брэдли и мистер Самтер. К счастью, почти вся кровь на снимке принадлежит последнему. Этот подонок чуть не погубил нас с Брэдли! Прятался за мусорным баком, а потом выскочил и попытался впиться ногтями мне в лицо. К счастью, мы были настороже. Запах от них жуткий, заметен издалека, да и к тому времени уже второй день как отключили электричество и в городе творилась всякая чертовщина, так что нервы у нас были натянуты как струны. А может, нам просто повезло.

Так или иначе, Брэдли уложил бедного мистера Самтера и присел рядом на корточки. Вид у него здесь возбужденный и радостный. На самом деле мы не так уж и радовались, камера просто поймала его ошалелую улыбку. Кажется, что у мистера Самтера все мускулы напряжены, у этих тварей всегда так. Вы только гляньте на его шею — ужас как перекосило.

15

Солдаты Национальной гвардии курят на Филморском мосту, что над Геари-стрит. С другой стороны улицы и за мостом видны разрисованные граффити дома, и тот маленький, но знаменитый блюз-клуб. Думаю, гвардейцы следили, чтобы мы не слишком уж мародерствовали. Да, теперь кажется, сходить на добычу было бы неплохо, даже очень. Но в то время никто из нас про такое и не думал.

На стойке лежат газеты, можно различить заголовок «ХАОС!». Отчего все это происходит, газеты и радиостанции объясняли по-разному. Кто-то говорил про вирусы, про неудачные биологические эксперименты, кто-то ссылался на Божий гнев, кометы и пришельцев. В общем, я не знаю. Наслушался всякого и все равно ничего не понял. Когда кругом неразбериха, люди горазды выдумывать ерунду.

В тот раз мы вместе с Мэй направлялись к перекрестку, хотели зайти в тамошний магазин, кстати очень неплохой, и проверить, работают ли телефоны. Связь была, но очень нестабильная, появлялась и тут же пропадала. Мы думали заглянуть еще в супермаркет в квартале отсюда, но гвардейцы засели на парковке. В нескольких кварталах, на Эдди-стрит, был другой супермаркет, но я там никогда не бывал. Говорили, что там неладно, и я предпочитал не соваться в незнакомые места.

16

А это мы с Брэдли держим наше грозное оружие собственного изготовления. В то время я очень жалел, что не принадлежу к подвинутым на оружии чудикам, как мой кузен из Огайо. Хотя, скорее всего, он уже превратился в монстра и свою ненаглядную самозарядную винтовку АР-15, которую «правительству никогда не отнять», использует просто как дубину.

Видите, изделие Брэдли ярко раскрашено. Он вбил себе в голову, что монстров привлекают яркие цвета, как быков, что-то типа того. Идея такая: раз они уже не люди и вместо человеческого рассудка у них только звериная хитрость, инстинкты и проворство, значит в них должно сильно проявляться животное начало. Мысль хорошая, но на практике работала не очень. Хотя однажды монстр все-таки растерялся при виде этой штуки, и мне как раз хватило времени, чтобы размозжить ему башку.

Я орудовал своей битой «Луисвилл слаггер». Знаете, когда я приехал в Сан-Франциско, думал: встречу здесь парней, которые тоже этим увлекаются, по субботам мы будем собираться в парке, покидаем мячи под ласковым калифорнийским солнышком. Увы! И с ласковым солнышком туго, туман да туман, да и парней особо не видать, всех работа заела.

Так что бита моя пошла в ход, только когда началось все это безобразие. Но зато теперь уж она отдыха не знала.

17

Что на этом снимке происходит, сказать трудно. Я на бегу щелкнул. Видите яркие желтые пятна сбоку? Думаю, это вспышки выстрелов. А размытое пятно слева — кто-то еще удирает вроде меня.

Гвардейцы выкинули нас из квартир, посреди улицы толпа. Тогда эти твари и напали, да так быстро — прыгали, словно гепарды в стадо антилоп. Я видел, как двое прямо разорвали женщину пополам, прежде чем гвардейцы начали стрелять.

Палили они в толпу. На нас им было плевать.

18

Это фото совсем размытое, желто-коричневое, в центре — что-то большое и темное.

Не знаю, что это и почему там оказалось. Наверное, я случайно нажал кнопку. Но все равно фото сохранил.

19

На снимке — толпа беженцев в кузове грузовика. Среди них сидит Мэй, хмуро смотрит прямо в камеру. Она злится, потому что я с ней не еду. Но в кузове и так места не хватало. Видите, на ней опять моя любимая тенниска — она ее стащила перед этой поездкой. Не знаю, сделала она это в надежде все-таки заставить меня поехать или просто из вредности: ведь наверняка знала, что я останусь.

Прошел слух, что лагеря в Президио временные и что правительство уже оборудовало большие, пригодные для долгой жизни старые концлагеря, куда во время Второй мировой загоняли японцев. Потом возникли слухи, что в тех лагерях произошла настоящая бойня. Но я иногда представляю Мэй работающей в поле на фоне горы Шаста или вроде того. А может, она где-нибудь одежду чужую стирает. Теперь все может быть.

20

Здесь опять Брэдли. Как и на первом снимке, цвета из-за вспышки блеклые. Взгляните на его бородку! Иногда я кладу это фото и пятое рядом: трудно поверить, что между снимками прошло всего несколько недель. На втором он выглядит гораздо старше. Намертво впечатавшийся страх быстро его состарил.

Да, и мышцы шеи уже напряжены, голова набок. Усмешка безжизненная, пустая, лицевые мышцы сведены судорогой. Это я однажды проснулся, увидел на его лице мертвую, неподвижную усмешку и сфотографировал.

А пару минут спустя я перерезал Брэдли горло. Пилил целую вечность. Горло располосовал — и ничего, но потом наконец хлынула темная кровь, и я отскочил, перепугался даже, будто в первый раз. Потом он дико завизжал, и я совсем потерял голову от страха, точно кирпичом меня шарахнули. Зажмурился и все тыкал ножом, пока Брэдли не перестал визжать.

Мне и раньше приходилось убивать. Обычно мы вместе с Брэдли это делали, а куда было деваться? Когда на тебя кидаются монстры — а они ужас какие быстрые, в глазах ярость, — привыкаешь поживее поворачиваться, чтобы им не уступить. До Брэдли я четырех этих тварей упокоил, но после него сам себя чувствовал распоследней тварью. Брэдли был первым, в ком я при этом видел человека, хотя бы и бывшего.

Никому не пожелаю такое пережить.

21

А это фото моего, так сказать, семейства. Несколько месяцев я с ними водился на юге, близ Кастро. После смерти Брэдли я сам себя чувствовал готовым трупом, думал, не выживу. Как я, без Брэдли, в одиночку встану лицом к лицу с такой тварью, пусть даже имея биту в руках? Но мне повезло, на подходе к району Хейт я наткнулся на мародеров. А потом мы попали в засаду, половина тех ребят погибла, и я ушел на юг, в Кастро.

Старика с винтовкой звали Джамал. Парочка в центре — Петер и его бойфренд Грэм. А вот Теренс руку поднял приветственно, рядом смеется его жена Алисия, держит бутылку шампанского. Перед всей этой бучей они оба работали по компьютерам или вроде того. Вот эту крошку звали Карин, я к ней тогда дышал неровно.

22

Вид города, заснятый с холмов Южного Сан-Франциско. Небоскреб «Трансамерика» и не узнать. Рядом и другие высотки, но я названий не помню. В центре куча балок и прочих обломков — тоже небоскребы стояли. Мне говорили, военные их разбомбили, но я уверен, это газ взорвался или вроде того.

На горах слева от города видна красивая башня Сатро. А туман катится волнистыми складками, укрывает город. По слухам, дальше на полуострове армию какую-то организовывают. Мне казалось, это хорошая идея, и мы туда пошли. После смерти Карин я просто… ну, я понял, что надо уходить. Хватит с меня.

Говорили, за городом тварей меньше, зато они опаснее. Милю за милей идут за тобой по следу, а ты и не знаешь. Идет и идет мертвяк, словно в целом мире ему другого занятия нету, выжидает, пока ты не устанешь, не испугаешься и не растеряешься, или патроны все не израсходуешь, или припасы не кончатся. Но мне было наплевать. Я предпочитал рискнуть.

По правде говоря, с некоторых пор мне снова вспоминалась Мэй. Все больше по мелочи: как ее волосы пахли или как она переживала, когда смотрела эти дурацкие семейные сериалы. Ничего важного на ум не идет, так, ерунда всякая.

Интересно, что вышло бы, попади я на тот грузовик? Сам теперь не знаю, отчего не поехал. Думаю, я тогда еще мыслил по-старому, как до заварухи. Не сумел вовремя понять, к чему все идет. Ведь оно все постепенно разваливалось, мало-помалу. А когда твари стали на людей бросаться, когда нашу цивилизацию поставили на колени, правила поменялись раз и навсегда. И наши мелкие размолвки стали не важны. А мы еще не поняли, что теперь все по-другому. Я тогда не соображал, что теперь мне надо за нее держаться изо всех сил. Думал, как раньше, что таких еще много будет.

А теперь у меня есть только ее фото.

23

Нет, это не настоящая тварь на меня бросается, хотя похоже вышло. На самом деле это парень, который взялся проявить мою пленку. Я ему за это камеру отдал — а зачем она мне, ведь новой пленки все равно негде взять. Мы эту сценку сыграли, думали, забавно получится. Тот парень здорово мог тварей передразнивать: так вот надуется, напружинится, скособочится, глаза выпучит ошалелые.

Умный парень. До него я не встречал людей, кто бы умел пленки проявлять. У него и реактивы все были. Правда, не все фото хорошо получились, но что уж поделаешь? Главное, они останутся, что бы теперь ни случилось. Даже если меня скрутит и я стану одним из них, моя память останется на этих снимках.

И не важно, что здесь какие-то обрывки, разрозненные сцены. Я из своей биографии романа не сделаю, никогда не умел связно рассказывать. Свою жизнь так и помню: по кусочкам, как россыпь ярких камешков, а воображение уже само дорисовывает, что было в промежутках. Может, я потому так и разозлился прошлой ночью. Это нечестно, как люди обычно рассказывают про свою жизнь. Они эти кусочки растягивают и прилаживают друг к дружке, чтобы склеить в одно целое — из отдельных кадров слепить кино, и говорят, будто жизнь такая и была, как тут показано.

Сейчас эти фото — моя жизнь. Куски прошлого, как и моя память, самые яркие впечатления.

И такие же неполные. В пленке должно быть двадцать четыре кадра, а фотографий всего двадцать три. И вышли они странными, нелепыми, как и моя жизнь.

Иногда по вечерам, когда задувает с океана свежий бриз, я гляжу на небо, на тысячи звезд, чьих названий никогда не знал и не узнаю, и думаю: как же сохранить память? Эти багряные закаты над морем, заросшие секвойей долины, величественные, словно храм. Пригороды с молодыми деревцами. Людей, которых я встречал, плохих и хороших, шрамы на их лицах, мозоли на руках. Неужели все это нельзя как-нибудь законсервировать, неужели люди разучатся сохранять уходящее?

Сказать по правде, с концовками у меня тоже не ахти. Я все время путаюсь, переставляю части. Мэй бы подтвердила, я такой. Она говорила, мои рассказы как оборванные анекдоты: ждешь чего-нибудь этакого, чтобы на хохот пробило, а его и нет. Я так и не понял, что она этим хотела сказать. И Киоко говорила, что у меня с концовками туго. И Брэдли с Карин тоже, по-своему.

В общем, ты можешь мне помочь. Помоги, а?

Вдохни-выдохни. Закрой глаза, потом открой снова. Хорошенько посмотри вокруг, затем опять на меня. Постарайся запомнить каждую мелочь, даже совсем неважную. Заморозь это мгновение в памяти, вбей накрепко.

Ведь оно — важное. Глупое, обыкновенное мгновение, но очень важное. И всякая его деталь бесценна. Ведь эта наша с тобой жизнь, наше с тобой желание помнить, что мы живые.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Оглавление