Ирина

С первых минут своего появления она проявила нетерпимость ко всему, что ограничивало ее желания, ее свободу, ее действия…

А встретились мы с ней однажды рано утром, когда, как обычно, я пришел на работу. В вестибюле клиники меня остановила молодая, привлекательная, довольно высокая, темноволосая женщина и заявила, что она уже приехала и что давно ждет меня. Встретив мой недоуменный и вопросительный взгляд, она сказала, что приехала из Оренбурга по рекомендации профессора К. Тут я вспомнил, что действительно при одной из встреч коллега из Оренбурга просил меня принять в клинику женщину с застарелым повреждением позвоночника. Я попросил ее подождать немного, пока я сделаю свои самые неотложные дела, а потом займусь ею. Не скрывая особо своих чувств, Ирина выразила неудовольствие, сказала, что ждать она не может, что очень устала с дороги, что устроится и отдохнет в гостинице, а затем приедет. Она не спросила меня, смогу ли я заняться ею потом, удобно ли это будет мне, наконец, будет ли для этого у меня время. Взяв под руку стоявшего вдали мужчину, как позже я узнал — мужа, она ушла, не простившись со мною. Я был несколько удивлен ее поведением, не совсем обычным для человека, пришедшего к врачу за помощью. Вместе с тем ее своевольная манера обращения возбудила во мне интерес к этой особе.

Когда почти перед концом рабочего дня мне позвонили и сказали, что ко мне пришла пациентка из Оренбурга, я попросил госпитализировать ее в клинику.

В большой четырнадцатиместной палате она сразу привлекла к себе внимание окружающих. Нет! Она была очень выдержанна, корректна, вежлива. Она не позволяла себе ничего выходящего за рамки дозволенного. Но внимание всей палаты было приковано к ней. Каждое ее слово, движение, улыбка, манера поведения привлекали внимание окружающих.

Ирина жаловалась на боли в пояснице, хромоту и искривление туловища. Больше всего ее беспокоило искривление — это она подчеркивала. Хромоту можно замаскировать, боли можно стерпеть — так говорила она, — а вот кривое туловище! С этим она смириться не может.

Еще несколько месяцев тому назад Ирина была совершенно здоровой. Она в свои неполных тридцать лет легко управлялась с тремя детьми и мужем. При этом она работала по восемь часов в сутки. Кормила семью. Обстирывала. Обмывала. И еще успевала не так уж редко утащить мужа в кино, к друзьям, выехать всей семьей за город. И в тот роковой день они выехали за город. К счастью, без детей. Только вдвоем. Счастливая случайность! В дорожной аварии машину перевернуло. Муж остался невредим. Она получила тяжелейший перелом-вывих поясничного отдела позвоночника, по неизведанным законам его величества случая — без нарушения анатомической целости поясничного отдела спинного мозга.

Лежала в больнице. Временные нарушения деятельности спинного мозга исчезли — стали двигаться ноги, восстановились функции органов малого таза, восстановилась чувствительность. А вот сместившиеся позвонки вовремя вправлены не были. И теперь поясничный отдел ее позвоночника — наиболее прочный и выносливый — эту прочность и выносливость утратил. Он оказался не в состоянии выносить ранее привычные для него нагрузки. Быстро терял устойчивость. Уставал. Требовал покоя. Болел. Короче говоря, он не мог, как раньше, преданно, верно, безотказно служить своей хозяйке-непоседе и теперь мешал ей жить так, как она привыкла. А по-другому жить она не мыслила и не хотела. И все-таки, видимо, Ирина смогла бы с этим примириться. А вот искривление позвоночника! Этого стерпеть она не могла. И требовала каким угодно путем исправить, устранить это искривление.

Нужно было тщательно и скрупулезно обследовать Ирину, так как ей предстояло очень сложное оперативное вмешательство, в процессе которого на уровне возникшего смещения позвонков следовало разъединить их и вновь составить в анатомически правильном положении. Тогда туловище Ирины вновь обретет прежние черты. Операция сложная технически. Операция, осложняющаяся длительностью времени, прошедшего с момента возникшего повреждения, позволившего развиться множеству сверхпрочных рубцов, удерживающих сместившиеся позвонки друг около друга, позволившего уплотниться и потерять свою эластичность мышцам этого отдела туловища, позволившего возникнуть мощным костным разрастаниям по краям сместившихся позвонков. Все это будет мешать, препятствовать, причем активно препятствовать, сопоставлению в правильном положении вывихнутых позвонков.

На обследование требовалось время. А у Ирины его не было. Примерно с шестого дня ее поступления в клинику при моем появлении в палате я стал ощущать на себе вопросительные и нетерпеливые взгляды Ирины. Когда же? Долго ли еще она будет понапрасну терять время и находиться здесь? Не пора ли брать ее на операцию?

А другие пациенты, которые поступили раньше нее в клинику?

А другие подождут!

Ведь ее ждет очень трудная и большая операция. Трудная и для нее и для меня. Нужно подготовить организм к этому довольно тяжкому испытанию. Нужно оценить все его резервы. Нужно знать его возможности. Торопиться нельзя!

На то я и врач. На то я и хирург, чтобы все было сделано быстро и хорошо. Осложнения?! О них она не думает. Что значит — осложнения? А где же хваленые возможности современной медицинской науки, современной хирургии?

Примерно такие безмолвные диалоги происходили всякий раз, как только я заходил к ней в палату.

Так молча мы обменивались мыслями до десятого дня с момента поступления Ирины в клинику.

А с десятого дня Ирина заговорила вслух. Сначала робко. Потом более уверенно и громко. Потом требовательно. Свои просьбы-требования Ирина аргументировала тем, что у нее дети, что дел много, что дома муж один, что время терять она не может.

Видимо, невольно в какой-то степени я поддался ее влиянию. Ее доводы стали казаться мне достаточно вескими, важными, основательными. Хотя, в общем-то каждый из пациентов мог привести такие же доводы или почти такие.

Обследование подходило к концу. Становилась совершенно очевидной необходимость оперативного вмешательства. Вырисовывался и четкий план предстоящей операции. Коротко суть ее сводилась к тому, что одновременно обнажался позвоночный столб на уровне бывшего повреждения и спереди и сзади, разъединялись рубцовые спаяния, преодолевая неспособные к растяжке сморщившиеся мышцы поясничного отдела туловища, сместившиеся позвонки сопоставлялись в правильном положении и удерживались так до момента прочного сращения. Задача сложная. Трудная для пациентки, трудная потому, что при двухстороннем доступе значителен объем вмешательства: послеоперационная рана будет располагаться и на передней и на задней поверхности тела, это весьма затруднит послеоперационный период, утяжелит его, потребует от Ирины выдержки, терпения, воли. А сумеет ли она с ее характером соблюсти режим абсолютного покоя после операции? Ведь от этого будет зависеть многое. От того, как будет вести себя Ирина в послеоперационном периоде, во многом будет зависеть и исход лечения.

Меня немного заботит ее неуместная в будущей ситуации свободолюбивость, граничащая порой с бравадой, ее сильный характер, ее способность влиять на окружающих. Смогут ли мои помощники противостоять этому влиянию?

Ее влияние на меня, видимо, выражается в том, что я невольно тороплю, форсирую обследование.

Чувствую, что Ирина знает о принятом мной решении. При встречах она молчит. С улыбкой смотрит на меня. А в глазах все тот же неизменный вопрос: когда же?

…Операция позади. Все прошло благополучно. Тело Ирины опять обрело естественные формы.

Первые после операции сутки Ирина провела в послеоперационной палате, выходя из наркозного сна, обретая нормальные ощущения и восприятие внешнего мира.

А через сутки, увидев ее в палате, на своем месте, я был поражен. Она лежала распластанной на спине в большой гипсовой повязке, простиравшейся от коленных суставов почти до основания шеи… А губы были ярко накрашены, темные глаза блестели — в них таилась задорная улыбка, в черные волосы была вплетена большая ярко-красная роза… «Вот тебе на! Ну, прямо Кармен», — подумал я, глядя на цветок.

А еще через сутки я застал следующую картину…

Лежа в постели, Ирина, весело смеясь, напевала какой-то задорный мотив и всеми частями тела, свободными от гипса, руками, головой, частью ног, исполняла быстрый ритмичный танец. И это — через два дня после тяжелейшей операции! Палата настолько была увлечена Ириной, что, войдя, я долго стоял, прежде чем был замечен ее обитателями.

Послеоперационный период Ирина провела безукоризненно. Она безропотно подчинялась всем требованиям, безотказно выполняла все лечебные назначения, принимала лекарства.

Еще до операции ее предупредили, что после вмешательства ей придется пробыть в клинике не менее четырех, пяти месяцев. Она много читала, вязала, занимала своих соседей рассказами. Ровная, спокойная, уравновешенная, приветливая и доброжелательная…

Периодически ее навещал муж, который приезжал издалека… Складывалось впечатление, что у них самые теплые и добрые отношения.

Три месяца я не знал забот. Ирина вела себя безукоризненно. И это — несмотря на ее характер. И это — несмотря на трудный для нее послеоперационный период.

К концу третьего месяца в поведении Ирины я уловил какие-то изменения. Хотя внешне это ни в чем не выражалось, но я почувствовал, что настроение Ирины изменилось. В нем появилось беспокойство. А вскоре она заговорила о возможности сокращения сроков пребывания ее в клинике. Мой отказ она встретила спокойно. И опять в течение двух недель безукоризненное поведение. Никаких вопросов. Ни слова о досрочной выписке. А затем Ирину будто подменили. Она стала настойчиво требовать выписки. На мой вопрос: чем вызвано? — не отвечала. Вначале я пытался шутливым ответом отвлечь ее, затем объяснить ей всю опасность досрочной выписки. Наконец, я взывал к ее разуму, к тем обязательствам, которые она взяла на себя перед операцией… Все мои доводы были тщетны. Все настойчивее и тверже Ирина требовала отпустить ее домой. Дело дошло до слез. Ирина и слезы казались мне несовместимыми. Я понял, что что-то значимое заставляет ее решиться на такой шаг.

Во время очередного нашего разговора и ее настойчивых просьб о выписке я сказал, что только очень серьезные обстоятельства должны послужить поводом для такого поступка, как досрочная выписка. Она мне сказала, что такие обстоятельства наступили… Муж… Она должна выяснить, почему так долго его нет? Почему он не приезжает? Она знает, что долго без нее он быть не может. У него мягкий характер. Он отбивается от рук. Она должна поехать домой. За детей она спокойна. А вот муж требует заботы…

Я распорядился выписать Ирину домой. И она уехала. Уехала, даже не простившись со мной. Уехала отстаивать свое счастье…

Ирина полностью поправилась. Не так давно она приезжала ко мне в клинику. Показаться… И всякий раз, когда я вижу Ирину или вспоминаю о ней, я ассоциирую ее с Кармен — свободолюбивой, верной своим чувствам, своим велениям. С той Кармен, что показал миру великий Бизе.

Оглавление

Обращение к пользователям