Пятница

Когда Елена очнулась, в квартире было темно. Лежа на спине, она открыла глаза, точнее, один глаз — второй совсем заплыл. Не успела она удивиться этому, как все тело пронзила невыносимая боль. Боль билась изнутри и окружала ее снаружи, не оставляя ни малейшей лазейки, текла сквозь тело, заставляя его корчиться в судорогах. Елена попробовала повернуться на бок, но запекшаяся на спине кровь пристала к простыне и засохла.

Девушка почти сразу перестала сдерживать рыдания: она знала, что Мужчины нет дома — он всегда уходит после того, как ее «наставит».

Слезы хлынули по щекам.

Если бы он только дал ей договорить, если бы он выслушал и не стал тут же набрасываться на нее…

Настоящее безумие…

Такого с Еленой еще не случалось. «Как он мог», — думала она и рыдала, уткнувшись в грязную подушку.

Вообще-то ей не разрешалось так думать. Она не должна была ставить под сомнение действия Мужчины, таковы правила игры. Если он «наставлял» ее, то всегда ради ее же блага. Если она этого не понимает, то их отношения обречены. Он же сто раз ей об этом говорил!

Но все-таки…

Жизнь Елены сложилась так, что постепенно она потеряла веру в себя и в людей вообще. Она осталась одна, потому что сама виновата — вот почему она с благодарностью и любовью относилась к Мужчине, что бы он себе ни позволял.

Однако у девушки все же остались душевные силы, которые Мужчина уничтожить не успел. Да он и не собирался: если бы он полностью лишил ее силы воли, то она не смогла бы стать достойной соратницей в борьбе, которая им предстояла.

Елена лежала на кровати в одиночестве, абсолютно голая, избитая и израненная, но именно остатки силы воли помогли ей ощутить соленый привкус протеста. В юности все ее существо состояло из одного протеста — но они с Мужчиной сделали все для того, чтобы она забыла о тех временах. Мужчина постарался стереть эти воспоминания из ее памяти и внушил ей, что такого рода протест унизителен. Он объяснил ей это в первый вечер, подобрав на панели, сказал, что можно жить по-другому, и если она хочет и не боится, то он поможет ей.

Хочет?! Да Елена просто мечтала об этом!

Но путь к совершенству, которое обещал ей Мужчина, оказался куда длиннее, чем она полагала. Куда длиннее и болезненнее: болело все тело, а тяжелее всего ей приходилось, когда он начинал прижигать ее спичками. Он, конечно, делал это нечасто, только в самом начале их знакомства, и вот теперь это случилось снова!

Елену затрясло в лихорадке. Она едва могла вздохнуть из-за боли в ребрах, а об ожогах даже думать не хотелось — жгучая боль сводила девушку с ума.

В отчаянии она подумала: мне нужна помощь! Мне срочно нужна помощь!

Неимоверным усилием воли она выбралась из кровати и медленно поползла к двери. Обращаться за медицинской помощью тоже против правил, но на этот раз она была уверена, что умрет, если не обратится к врачу.

Рано или поздно Мужчина всегда возвращался домой и оказывал ей помощь. Однако на этот раз Елена не могла ждать — силы стремительно покидали ее.

Только бы доползти до входной двери…

Елену постепенно охватывала паника — это ведь предательство, как оно повлияет на их отношения с Мужчиной?! Что у нее останется, если Он бросит ее?

Мужчина никогда не простит ей, если она самовольно выйдет из квартиры в таком состоянии! Он найдет ее и убьет!

Время, в отчаянии думала Елена, стоя на коленях и дрожащими пальцами хватаясь за ручку двери, — мне нужно время, чтобы подумать.

Кривясь от боли, она попыталась поднять другую руку и открыть замок. Сначала замок, потом дверь, а потом сознание девушки затуманилось, дверь открылась, и Елена ничком упала на мраморный пол лестничной площадки.

* * *

На следующий день Алекс отправил Фредрику в Упсалу допросить бывшую подругу Сары Себастиансон, Марию Блумгрен, с которой они вместе учились на литературных курсах в Умео, а затем в одиночестве сел за письменный стол с чашкой кофе.

Впоследствии Алекс долго пытался понять, в какой момент это дело словно превратилось в дикого зверя, который, ставя в тупик всю следственную группу, упрямо и недвусмысленно давал понять — он сам выбирает, в какую сторону двигаться. Казалось, дело зажило собственной жизнью, подчиненной единственному желанию: запутать и сбить с толку следователей.

«Не пытайся мной управлять, — нашептывало оно Алексу, — даже не пытайся руководить мной!»

Алекс замер в офисном кресле. Ему удалось поспать всего несколько часов, но он ощущал необыкновенный прилив энергии. К тому же в душе комиссара бушевал всепоглощающий гнев. До чего нагло действует убийца: отправить посылку с волосами матери ребенка, подкинуть труп на парковку перед огромной больницей, да еще и позвонить врачам, чтобы те поскорее обнаружили тело, — и при этом ухитриться не оставить после себя ни единой улики! По крайней мере, ничего, что бы могло помочь вычислить его, например отпечатки пальцев.

— Людей-невидимок не существует в природе, все допускают промахи! — ворчал себе под нос Алекс, набирая номер Центра судебно-медицинской экспертизы в Сольне.

Ему ответил на удивление молодой голос. В представлении Алекса опытному врачу должно быть никак не меньше пятидесяти, поэтому комиссар всегда пугался, когда приходилось работать с молодежью.

Однако вопреки его опасениям патологоанатом оказался очень компетентным и говорил на понятном полицейскому языке — этого вполне достаточно, решил Алекс.

Соня Лундин из Умео оказалась права: Лилиан Себастиансон умерла от отравления, точнее — от передозировки инсулина. Инсулин ввели в шею с помощью шприца.

От изумления у Алекса даже ярость поутихла.

— Никогда с таким не сталкивался, — невесело продолжал врач. — Однако это эффективный, и, если можно так выразиться, клинический способ лишить человека жизни. Жертва не испытывает страданий.

— Она была в сознании, когда ей сделали укол?

— Сложно сказать, — с сомнением в голосе сказал патологоанатом. — В крови обнаружены следы морфия, убийца пытался усмирить ее. Но я не поручусь, что она была без сознания, когда ей сделали смертельную инъекцию… Сложно сказать, почему убийца захотел ввести яд именно в голову или шею, — продолжал он. — Концентрация столь высока, что убила бы девочку даже при уколе в руку или ногу.

— Думаете, он врач? Убийца-то? — осторожно спросил Алекс.

— Вряд ли, — коротко ответил собеседник. — Укол сделан скорее непрофессионалом. И к тому же зачем было пытаться делать укол именно в голову? Это скорее похоже на какой-то символический акт!

Алекс задумался над словами врача: символический акт? Как это?

Причина смерти выглядела столь же странно, как и все это дело в целом.

— Она ела что-нибудь с момента исчезновения?

— Нет, не похоже. Желудок абсолютно пуст. Но если ее все это время держали на транквилизаторах, то ничего удивительного.

— Можете ли вы что-то сказать о том, где побывало тело? — устало спросил Алекс.

— Наши коллеги из Умео оказались правы: тело частично протерли медицинским спиртом. Я проверил, не осталось ли под ногтями биологических следов нападавшего, но ничего не нашел. На теле сохранились частицы особого талька, значит, злоумышленники действовали в специальных перчатках, которыми пользуются в больницах.

— А такие перчатки можно достать где-то еще, кроме больниц?

— Точно смогу вам сказать, когда придут результаты остальных анализов, но похоже на настоящие хирургические перчатки. Их легко достать, если кто-то из знакомых работает в больнице, но в обычной аптеке не купишь.

— Но если убийца воспользовался шприцем, медицинским спиртом и хирургическими перчатками… — задумчиво кивая, начал Алекс.

— Вероятно, он или его сообщники вхожи в медицинские круги, — предположил врач.

Алекс умолк. Секундочку, что он такое сейчас услышал?!

— Вы все время говорите во множественном числе, как будто убийц было несколько!

— Да, так и есть, — подтвердил тот.

— А почему вы так решили?

— На теле девочки нет никаких повреждений, за исключением ранки на макушке. К ней не применяли ни грубую силу, ни сексуальное насилие.

У Алекса вырвался вздох облегчения.

— Однако на руках и ногах имеется четкий набор синяков, — продолжал патологоанатом. — Вероятно, они появились, когда девочка стала вырываться и ее пытались удержать на месте. Одна пара рук, с маленькими ладонями, скорее всего принадлежит женщине. Чуть выше, на плече, есть синяки куда большего размера — вероятно, второй убийца — довольно высокий мужчина.

— То есть их было двое? Мужчина и женщина? — вздрогнув, спросил Алекс.

— Возможно, но точно утверждать не берусь, — осторожно ответил врач. — Синяки, кстати, появились за несколько часов до смерти. Наверное, когда они брили ей голову.

— Женщина держала, а мужчина брил, — медленно сказал Алекс. — Но Лилиан сопротивлялась, и тогда они поменялись ролями — мужчина держал, а женщина стала брить.

— Возможно, — повторил врач.

— Возможно, — эхом отозвался Алекс.

* * *

Не успела Фредрика Бергман доехать до Упсалы, как фоторобот женщины, задержавшей Сару Себастиансон во Флемингсберге, уже появился во всех выпусках новостей. Девушка остановилась у дома Марии Блумгрен, и тут по радио сообщили:

— Полиция разыскивает женщину, предположительно находившуюся в…

Выключив двигатель, Фредрика вышла из машины. Все средства массовой информации напряженно следили за ходом расследования по делу Лилиан. Отвратительные подробности убийства еще не успели просочиться в эфир, но это лишь вопрос времени, вот тогда-то и начнется настоящий ад…

В Упсале стояла куда более теплая погода, чем в Стокгольме. Фредрика вспомнила, что это не раз удивляло ее, пока она училась в университете: летом в Упсале всегда было чуть теплее, а зимой — чуть холоднее, как будто приезжаешь совсем в другую страну.

Фредрика отвлеклась от воспоминаний, увидев Марию Блумгрен, которая выглядела типичной жительницей той же страны, что и она сама.

Мы с ней даже немного похожи, подумала Фредрика: темные волосы, голубые глаза. Разве что, пожалуй, у Марии лицо покруглее и посмуглее да ростом она повыше и в бедрах пошире.

Наверняка рожала, машинально отметила для себя Фредрика.

Мария производила впечатление еще более серьезного человека, чем Фредрика, если такое вообще возможно. Лишь после того, как сотрудница предъявила удостоверение, Мария чуть улыбнулась, не разжимая губ.

А впрочем, причин для радости действительно не было — Алекс Рехт позвонил Марии Блумгрен и объяснил, по какому поводу ее беспокоят. Мария сразу ответила, что сообщить ей особо нечего, но она, разумеется, готова оказать полиции любую необходимую помощь.

Они присели за стол на кухне. Стены песочного оттенка, белая кафельная мозаика, кухня датской фирмы «Квик», обеденный стол овальной формы и простые белые стулья из того же гарнитура. За исключением стен все на кухне было белого цвета — идеальный порядок и стерильная, больничная чистота.

Да, не то что дома у Сары Себастиансон, мелькнуло у Фредрики — сложно представить, чтобы эти женщины когда-то могли быть лучшими подругами.

— Вы хотели, чтобы я рассказала о том, как мы с Сарой ездили в Умео? — сразу перешла к делу Мария, четко давая понять, что она, конечно, с радостью поможет полиции, но чем раньше они закончат, тем лучше.

— Может, лучше начнем с того, как вы с Сарой подружились? Где вы познакомились?

На лице Марии отразилось сомнение, затем едва заметное раздражение. Глаза ее потемнели.

— Мы подружились в старших классах. Мои родители развелись, и мне пришлось перейти в другую школу. Мы с Сарой попали в одну группу по немецкому языку, три года за одной партой, — нехотя объяснила Мария, поглаживая стоящую на столе вазу с цветами.

Фредрика вдруг сообразила, что Мария не предложила ей даже стакана воды.

— Не знаю, что именно вас интересует, — помедлив, добавила Мария. — Мы с Сарой быстро подружились. У ее родителей тогда были сложные отношения, они часто ссорились. Мы с ней нашли друг друга: обе типичные отличницы, из тех, кто всегда одолжит однокласснику запасную ручку и не водится с хулиганами.

Мария подняла глаза на Фредрику, и та заметила, что они блестят. Ей грустно, поняла Фредрика, вот откуда эта отстраненность. Мария до сих пор тоскует по Саре!

— В девятом классе Сара вдруг изменилась, — продолжала рассказ Мария. — Запоздалый подростковый протест: начала краситься, выпивать и гулять с парнями. Мне кажется, она устала от самой себя. Это прошло довольно быстро, а потом и у родителей отношения наладились. Кажется, они какое-то время жили отдельно, но я точно не уверена. В любом случае постепенно все вернулось на круги своя. Мы поступили в гимназию и сделали все, чтобы оказаться в одном классе. Мы уже решили, кем хотим стать, когда вырастем: переводчиками в ООН. — Мария рассмеялась.

— У вас были способности к языкам? — улыбнулась Фредрика.

— О да! Учителя по немецкому и английскому нарадоваться на нас не могли… А потом у Сары дома снова начались проблемы, — помрачнев, продолжала Мария. — Родители вдруг ударились в религию, стали посещать новую церковь, и Саре пришлось жить по новым жестким правилам.

— Новую церковь? — переспросила Фредрика.

— Ну да, — приподняв брови, подтвердила Мария. — Родители Сары — пятидесятники, ничего особенного. Но группа прихожан откололась от основной церкви, превратившись в шведское отделение какой-то американской секты — «Дети Христовы» или как-то так.

— А что за проблемы возникли в связи с этим у Сары?

Беседа приняла интересный оборот.

— Ой, да глупости всякие, — вздохнула Мария. — Родители Сары всегда относились к ней довольно либерально, несмотря на свою религиозность, не возражали, когда мы ходили на дискотеки и так далее. Но после того, как они перешли в эту новую секту, то как-то переменились, стали более радикальными, что ли: начали многое запрещать, критиковать одежду, музыку, вечеринки… Саре это пришлось не по нраву: она отказалась участвовать в церковных мероприятиях, и ее родители не стали настаивать, хотя пастор пытался убедить их вести себя с дочерью более строго. Но Саре и в этих границах было тесно, она попыталась расширить и их.

— Алкоголь и мальчики?

— Алкоголь, мальчики и секс, — вздохнула Мария. — Не то что бы это случилось слишком рано — шел уже второй год гимназии, когда она пошла вразнос, если можно так выразиться. Но я волновалась за нее, потому что она начала соблазнять парней просто так, чтобы позлить родителей.

Фредрика вдруг заметила, что сидит нога на ногу: сама-то она потеряла девственность только в восемнадцать…

— А потом, когда мы учились уже на третьем курсе гимназии, она стала встречаться с одним очень хорошим парнем, а я — с его другом, в общем, большую часть времени мы проводили вчетвером.

— Как восприняли это родители Сары? Появление молодого человека?

— Ну, сначала они были не в курсе, а потом… Потом, мне кажется, нормально. Сара подуспокоилась, к тому же ее родители, честно говоря, вряд ли знали, сколько парней у нее было до него. Вот если бы они узнали…

— Что было дальше? — спросила Фредрика, увлеченная рассказом Марии.

— Дальше наступило Рождество, потом пришла зима, а за ней — весна, — продолжала Мария тоном хорошей рассказчицы, нашедшей благодарного слушателя. — Сара вдруг начала сомневаться в своих чувствах, проводила все меньше времени со своим парнем, и мы стали реже встречаться вчетвером. Мы с другом ее парня расстались, и тогда Сара решила, что тоже не хочет больше встречаться со своим бойфрендом, — вздохнула Мария. — Сначала он разозлился: не хотел расставаться с ней, названивал и доставал ее, а потом нашел себе другую и отстал от Сары. До выпускного оставалось всего несколько недель, мы с Сарой уже записались на литературные курсы в Умео. Я умирала от нетерпения: выпускной, курсы, поступление в университет… — Прикусив нижнюю губу, Мария замолчала. — Но Сару что-то беспокоило, — медленно произнесла она. — Сначала я решила, что она волнуется из-за этого парня, но он вроде оставил ее в покое. Потом я подумала, что она, наверное, поссорилась с родителями, но нет — дома все было в порядке. Я чувствовала, что с ней что-то не так, и очень обижалась, что она не хочет поделиться со мной, лучшей подругой…

Делая пометки в блокноте, Фредрика взглянула на Марию — та замолчала.

— А потом вы поехали в Умео? — тихо спросила Фредрика.

— Да-да, — вздрогнув, очнулась от воспоминаний Мария, — а потом мы поехали в Умео. Сара все время повторяла, что, как только мы уедем, все наладится, а потом вдруг сказала, что решила остаться там на все лето, что домой мы поедем врозь. Я ужасно расстроилась и обиделась на нее.

— Вы не знали о том, что она устроилась на работу на лето?

— Нет, понятия не имела! Как и ее родители — она сообщила им эту новость по телефону, через неделю после отъезда. Выставила все так, как будто работа просто случайно подвернулась, но это неправда! Сара еще до отъезда знала, что пробудет там все лето.

— Она объяснила вам, что произошло? — неторопливо спросила Фредрика.

— Нет, — покачала головой Мария. — Сказала, что год выдался тяжелый, что ей необходимо сменить обстановку и чтобы я не принимала это на свой счет… — Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, взгляд посуровел. — Но я ей так этого и не простила. Курсы закончились, и я уехала домой. Вообще-то мы собирались поселиться в одной комнате в упсальском университетском общежитии, но летом я решила, что лучше буду жить одна. Сара рассердилась, обозвала меня предательницей, но вообще-то она первая начала! А потом…

Мария опять замолчала. Фредрика посмотрела в окно, провожая взглядом проезжающую мимо дома красную машину и терпеливо дожидаясь продолжения.

— Словом, отношения у нас так и не наладились, — тихо произнесла Мария. — Так, как раньше, уже не было. Конечно, мы много общались в Упсале, у нас были общие интересы, мы многое друг другу рассказывали, но… уже не так, как раньше.

Сердце Фредрики сжалось: она вспомнила о том, скольких друзей юности потеряла с годами. Жалеет ли она о них, как Мария о Саре?

— Вернемся к вашему пребыванию в Умео, — поспешно предложила Фредрика, — если вы не против.

Мария кивнула.

— Как вам жилось? Возможно, там произошло нечто особенное?

— Как жилось? Ну, наверное, неплохо. Жили в кемпинге при курсах, учились, знакомились с новыми людьми…

— Вы продолжаете общаться с кем-нибудь из них?

— Нет-нет, что вы… Уезжая домой, я знала, что вряд ли встречусь с кем-то из них еще раз. Курсы кончились, я отправилась домой, все лето проработала, а потом переехала в Упсалу.

— А Сара? Когда она вернулась домой, она ничего вам не рассказывала?

— Нет, почти ничего… — нахмурила брови Мария.

— Была ли у нее еще какая-нибудь близкая подруга, кроме вас?

— Вряд ли. Я так не думаю. Конечно, у нее было много приятелей, но не таких близких. Мне казалось, что когда она переехала в Упсалу, то постаралась просто забыть о старой жизни. Довольно решительно. А потом в Упсале у нее появились новые друзья. Пока она не познакомилась с Габриэлем… и снова не осталась в одиночестве.

— Вы продолжали общаться с Сарой, когда она познакомилась с ним? — тут же отреагировала Фредрика.

— Да. Мне даже казалось, что мы начинаем снова сближаться. После этой истории в Умео прошло уже несколько лет, мы заканчивали университет, собирались устраиваться на работу. Наступал новый этап, настоящая взрослая жизнь. Но тут Сара познакомилась с Габриэлем, и все снова изменилось — он полностью завладел ее жизнью. Сначала я пыталась поддерживать отношения с ней, чтобы…

Мария умолкла, и Фредрика увидела, что женщина плачет.

— … чтобы?.. — тихо переспросила Фредрика.

— Чтобы спасти ее, — рыдая, произнесла Мария. — Я же видела, что он ее избивает! А потом она забеременела, мы совсем разругались и с тех пор не общаемся. Я не могла видеть ее рядом с ним и, честно говоря, не хотела смотреть, как она медленно умирает и даже пальцем не хочет пошевелить, чтобы попытаться уйти от него!

Фредрика не считала, что Сара Себастиансон ни разу не попыталась уйти от Габриэля. Но сочла за лучшее оставить эти соображения при себе и спросила:

— Теперь она ушла от него окончательно. И она очень-очень одинока.

— Как она выглядит? — спросила Мария, утирая слезы.

Фредрика, уже убиравшая блокнот в сумку, чтобы встать из-за стола и уйти, подняла голову:

— Кто?

— Сара. Как она теперь выглядит?

— У нее очень длинные рыжие волосы, — с улыбкой ответила Фредрика. — Пожалуй, она красивая. А еще красит ногти на ногах синим лаком.

У Марии снова навернулись слезы.

— Совсем как раньше, — прошептала она, — ничуть не изменилась!

* * *

Петер Рюд размышлял о жизни вообще и об их отношениях с Ильвой в частности. Он нервно потер лоб — старая привычка снимать напряжение, а потом рассеянно почесал между ног — сегодня у него зудело все тело.

Не находя себе места, он выскочил в коридор за очередной чашкой кофе, а потом тихонько прокрался обратно, на всякий случай прикрыв за собой дверь. Надо немножко побыть наедине с собой, вчерашний вечер закончился просто ужасно.

— Идите домой и порадуйте себя чем-нибудь! — сказал им на прощание Алекс.

Порадовать себя Петеру, мягко говоря, не удалось: когда он пришел домой, мальчики уже спали.

Он уже давно не приходил домой рано и не успевал поиграть с детьми.

А потом началось: они с Ильвой начали разговор «как взрослые люди», но буквально после пары фраз Ильва как с цепи сорвалась.

— Думаешь, я ничего не понимаю? — кричала она. — Дурой меня считаешь?

Сколько раз за последний год он видел, как она плачет? Ну сколько можно?!

У Петера оставалось единственное оправдание, и теперь он со стыдом вспоминал, как им воспользовался:

— Ты что, не врубаешься?! У меня ужасно сложное дело! Ты хоть понимаешь, как мне хреново?! Знаешь, каково это, когда в Швеции начинают находить трупы детей, а у тебя у самого двое?! Что, молчишь?! Ну, переночевал на работе, и что?!

Конечно, ему удалось ее убедить. Конкретных доказательств его вины у Ильвы не было, а доверять интуиции за год депрессии она разучилась. Все закончилось тем, что она села на пол, заплакала и попросила прощения, а Петер обнял ее, погладил по голове и сказал, что прощает. Зашел к мальчикам и молча сел между их кроватями, не зажигая свет. Ну вот, мальчики, папа дома.

Вспоминая обо всем этом, Петер побагровел.

Какой же он свинья!

Настоящая свинья!

Его затрясло. Господи, до чего он докатился…

«Я — дрянной человек, — думал он, — плохой отец! Никудышный! Отвратительный человек…»

В дверь настойчиво постучали — он сразу понял кто. Не успел он крикнуть «войдите!», как дверь распахнулась и на пороге появилась Эллен Линд.

— Прости, что я без стука, но звонит следователь из Йончёпинга, хочет поговорить с кем-нибудь из группы Алекса. Алекс попросил, чтобы ты ответил — он разговаривает с кем-то из Умео.

— Хорошо. — Петер растерянно уставился на Эллен и взял трубку.

Из трубки доносился уверенный и приятный женский голос, ей, наверное, около сорока, подумал Петер. Женщина представилась Анной Сандгрен, инспектором из йончёпингского отдела Управления полиции лена, отдел уголовных преступлений.

— Ага, — неуверенно пробормотал Петер.

— Простите, не расслышала, как вас зовут?

Петер сморщился.

— Меня зовут Петер Рюд. Инспектор полиции Стокгольма и член специальной особой следственной группы Алекса Рехта.

— Вот теперь понятно, — продолжала Анна Сандгрен своим мелодичным голосом. — Я звоню по поводу женщины, которую мы обнаружили мертвой вчера утром.

Петер стал слушать внимательнее: в то же утро им сообщили о смерти Лилиан Себастиансон.

— Нам позвонила ее бабушка и сообщила о том, что внучка пропала. Утверждала, что та позвонила ей в среду вечером и сказала, что приедет в гости. Видимо, личные данные женщины были засекречены после того, как у нее появились серьезные проблемы с неким мужчиной, и время от времени она пряталась от него у бабушки.

— Ясно. — Петер ждал, что Анна объяснит, каким образом это касается их группы.

— Однако вечером она ей так и не перезвонила, и тогда, — продолжала Анна Сандгрен, — бабушка позвонила в полицию и попросила нас съездить к ней домой и проверить, все ли с внучкой в порядке. Мы послали туда патрульную машину — никаких признаков жизни, все тихо. Но бабушка настаивала, чтобы мы взломали дверь. Мы так и сделали и обнаружили женщину мертвой в собственной постели. Ее задушили.

Петер нахмурился, по-прежнему не понимая, при чем тут их группа.

— Мы немедленно обыскали квартиру и нашли мобильный: в записной книжке мало телефонов, звонков сделано тоже немного, но среди номеров оказался ваш, — пояснила Анна Сандгрен и замолчала.

— Наш? — недоуменно переспросил Петер.

— Мы проверили все номера из списка, и одним из них оказался номер горячей линии, который передавали по телевизору в связи с пропавшей девочкой, обнаруженной потом в Умео. Насколько нам известно, номер был просто забит в контакты в телефоне, если она звонила, то не с мобильного. Однако мы решили все-таки сообщить вам. С учетом того, что информации у нас немного.

Петер тут же насторожился. Йончёпинг? Кажется, Йончёпинг уже всплывал в расследовании, но в связи с чем?

— Во сколько она умерла?

— Видимо, через несколько часов после того, как позвонила бабушке и сообщила, что скоро приедет навестить ее, — ответила Анна Сандгрен. — Судмедэксперт скоро предоставит более точную информацию, но по предварительным данным она умерла около десяти часов вечера в среду. Купила через Интернет билет на поезд в Умео и собиралась…

— В Умео?! — перебил ее Петер.

— Ну да, бабушка живет в Умео. Нора собиралась выезжать из Йончёпинга в то утро, когда мы обнаружили тело, то есть вчера.

— А бабушка знает того мужчину? — У Петера заколотилось сердце. — Который избивал ее, так что понадобилось засекретить личные данные?

— История крайне запутанная, — вздохнула Анна Сандгрен. — Если в двух словах, то дело было так: жертва, то есть Нора, познакомилась с этим мужчиной, когда жила в пригороде Умео шесть-семь лет назад. Довольно быстро стало ясно, что отношения у них, мягко говоря, ненормальные. Норе и самой тогда пришлось нелегко — у нее была депрессия, она сидела на больничном. В анамнезе тяжелое детство, сменила несколько приемных семей, родители умерли…

Петер слушал, затаив дыхание.

— Лучше поговорите с бабушкой Норы сами, — предложила Анна Сандгрен. — Мы связались с ней по телефону, сообщили о смерти внучки, и это просто подкосило ее. Единственное, что мне удалось узнать: она никогда не видела этого человека. В какой-то момент Нора решила, что с нее хватит, и сбежала от него, уехав из городка. Хотя мужчину она так и не назвала, ей разрешили изменить личные данные, поскольку нанесенные ей телесные повреждения были официально освидетельствованы. Похоже, полиция даже особо и не искала этого типа. Да и как его искать, если мы даже его имени не знаем.

— Вот и мы не знаем… — вырвалось у Петера.

— Ну, я все вам рассказала, — попыталась закруглить разговор Анна Сандгрен. — Будем держать вас в курсе дела, но пока что у нас нет ни единой ниточки, ничего, что могло бы вывести нас на убийцу… Хотя нет, я преувеличиваю, — со смешком добавила она. — Одна улика у нас все-таки есть — свежий след от ботинка в прихожей Норы! Мужские ботинки, фирма «Экко», сорок шестой размер.

* * *

К обеду Фредрика Бергман вернулась в Управление. Проходя мимо «Логова», она с удивлением заметила, что за столом в одиночестве сидит Алекс. Комиссар, нахмурив лоб, что-то быстро писал на листе бумаги.

Наконец-то дело двигается, подумала Фредрика, сначала комиссар растерялся и пошел по ложному следу, но теперь мы на верном пути!

— У нас сейчас совещание? — спросила она.

— Нет-нет, — вздрогнув от неожиданности, поспешно ответил Алекс. — Просто сижу, размышляю. Как прошел допрос в Упсале?

— Хорошо, — немного подумав, ответила Фредрика, — все в порядке. Но с этими литературными курсами что-то нечисто.

— В смысле — «нечисто»?

— Думаю, тогда что-то произошло, а может быть, и раньше, иначе Сара Себастиансон не задержалась бы там настолько дольше подруги.

Алекс в задумчивости смотрел в никуда.

— Я бы хотела съездить в Умео, — вновь заговорила Фредрика, входя в комнату.

— В Умео?! — удивился Алекс.

— Да, хочу встретиться с теми, кто устраивал эти курсы, и узнать у них, что же произошло тем летом с Сарой Себастиансон, — объяснила Фредрика. — И надо еще раз поговорить с Сарой, — добавила она, не дожидаясь ответа комиссара. — Если она, конечно, в состоянии и уже вернулась в город.

— Вернулась, — подтвердил Алекс. — Они с родителями прилетели сегодня утром.

— Вы знали, что ее родители — глубоко религиозные люди?

— Нет, не знал… Это может быть нам интересно? — с сомнением в голосе спросил комиссар.

— Возможно, — уклончиво ответила Фредрика. — Возможно.

— Вот как… ну, проходи, садись! Расскажешь подробности.

Комиссар едва заметно улыбнулся, когда Фредрика перешагнула порог и уселась за стол напротив начальника.

— А где Петер? — спросила она.

— Собирается в Умео, — раздался из-за спины голос Петера, который, с сумкой на плече, зашел в комнату следом за Фредрикой.

Как мальчишка, подумала девушка. Мальчишка-футболист.

— Что-то случилось? — поинтересовалась она.

— А у нас что, совещание? — ответил Петер вопросом на вопрос.

— Ну, вообще-то нет, — рассмеялся Алекс. — Но раз уж вы оба здесь…

Петер присел за стол. Он уже отчитался Алексу, а теперь вкратце изложил суть дела специально для Фредрики:

— В Йончёпинге обнаружен труп женщины. У нее в мобильном записан телефон нашей горячей линии, а бабушка живет в Умео.

— В Йончёпинге?! — недоумевала Фредрика.

— Представь себе! Конечно, пока неясно, с какой стати у нее в телефоне наш номер, тем более что среди исходящих вызовов его нет, но все-таки…

— Она точно звонила, — перебила его Фредрика.

Алекс и Петер в недоумении уставились на нее.

— Вы что, не помните? Эллен же рассказывала о женщине, которая отказалась назвать свое имя, но сообщила, что знает преступника и какое-то время жила с ним.

— Точно, — тут же сосредоточившись, тихо сказал Алекс. — А какая тут связь с убитой в Йончёпинге женщиной?

— Та женщина звонила с телефона-автомата в Йончёпинге, — объяснила Фредрика. — Матс, наш аналитик, отследил звонок.

— И давно ты об этом узнала? — рассерженно спросил Петер.

— Мы же сочли звонок неинтересным, — не менее сердито парировала Фредрика. — Йончёпинг на тот момент в расследовании не фигурировал!

Алекс поднял руку, призывая их успокоиться.

— К тому же информация есть в базе данных Матса, — поспешно добавила Фредрика.

— Мне и в голову не пришло посмотреть. — Опустив глаза, Петер покосился на Алекса.

— Ладно, ладно, — закашлявшись, произнес комиссар. — Давайте исходить из того, что убитая звонила нам. Есть ли у нас запись разговора?

— Эллен написала рапорт, думаю, что звонок есть и в базе данных! — Фредрика радостно кивнула.

— Пойду поговорю с Матсом. — Петер вскочил с места и выбежал из комнаты, прежде чем Фредрика и Алекс успели открыть рот.

Фредрика тихонько вздохнула.

— Да погоди ты! — крикнул ему вслед Алекс, и Петер вернулся.

— У Фредрики тоже есть основания съездить в Умео, но я не вижу смысла посылать туда вас обоих.

Фредрика с Петером ловили каждое слово комиссара.

— Нам уже начали поступать звонки по поводу женщины с собакой из Флемингсберга. Мы с аналитиком… э-э-э…

— Матсом, — подсказала Фредрика.

— Да-да, ну так вот, мы с Матсом вместе обработали информацию — два звонка необходимо разработать дальше. Один звонок поступил от владельца автопроката. Он сообщил, что, кажется, эта женщина арендовала у него автомобиль. Второй звонок — от женщины, которая утверждает, что в свое время была приемной матерью той, кого мы ищем. Она сообщила личный номер подозреваемой.

Повисла тишина, Фредрика с Петером украдкой переглянулись.

— Вполне возможно, что в данной ситуации, — медленно и отчетливо проговорил Алекс, — в Умео стоит поехать Фредрике. Она займется бабушкой убитой и преподавателем с литературных курсов. А ты, Петер, поговори с владельцем автопроката и приемной матерью.

Петер и Фредрика согласно кивнули друг другу:

— Есть какая-нибудь еще полезная информация насчет убитой из Йончёпинга?

Петер сунул ей под нос листок бумаги:

— Вот все, что я узнал во время разговора.

Фредрика глянула в текст.

— Ботинки «Экко» сорок шестого размера… — медленно произнесла она.

— Пока рано говорить, — Алекс тоже заглянул в рапорт Петера, — но, правда же, интересное совпадение?

Фредрика, нахмурившись, продолжала читать.

— А теперь — за дело! — подвел итог беседе Алекс.

Фредрика недоверчиво посмотрела вслед Алексу и Петеру, когда те встали и быстро вышли из комнаты.

Хаос, подумала она. Эти мужчины постоянно живут в эпицентре хаоса! Наверное, по-другому они уже и не смогут…

Тут Алекс опять заглянул в комнату:

— А кстати…

Петер и Фредрика замерли, Эллен выглянула из своего кабинета, и комиссар сообщил:

— Я связался с уголовной полицией и передал им информацию, которую мы обнаружили в электронной почте Габриэля Себастиансона. Видимо, Длинный Дядюшка — известное лицо в этих кругах. Уголовная полиция готовит рейд, чтобы накрыть эту сеть, и наши данные им очень пригодились. Они просили передать вам привет и поблагодарить.

* * *

Когда Петер Рюд десять лет назад поступал в полицейскую академию, у него были свои представления о профессии полицейского.

Во-первых, жизнь у полицейских захватывающая и насыщенная, думал он. Во-вторых, это крайне важная профессия. А в-третьих, на полицейских все смотрят снизу вверх.

Третий пункт Петеру казался особенно важным: уважение. Не то чтобы Петеру не хватало уважительного отношения. Тут дело было скорее в чем-то куда более глубоком.

Его и правда теперь уважали, однако Петер, к своему удивлению, обнаружил, что как только он перестал носить форму и работать в участке, люди перестали воспринимать его как власть и относились, соответственно, уже иначе.

Вот сейчас, например: Петер приехал к владельцу автопроката, который позвонил в полицию и сообщил, что опознал девушку, задержавшую Сару Себастиансон во Флемингсберге. Мужчина смотрел на Петера с плохо скрываемым скепсисом, пока полицейский не предъявил ему удостоверение. Вот тогда он слегка подобрел, но все равно разговаривал с Петером с явным неудовольствием.

Петер окинул помещение профессиональным взглядом — небольшой офис в центре Сёдермальма, на вывеске в окне предлагается прокат автомобилей и уроки вождения, не самое банальное сочетание. К тому же в самом офисе ничто не напоминает автошколу.

Мужчина проследил за взглядом Петера.

— Помещения автошколы находятся этажом ниже, — недовольно процедил он, — если вы, конечно, их ищете.

— Да нет, просто осматриваюсь, — улыбнулся Петер. — Удачное место для проката, не правда ли?

— В каком смысле?

Вот зануда, с раздражением подумал Петер, однако объяснил, продолжая улыбаться:

— Нет, я просто подумал, что конкурентов в этом районе у вас, наверное, немного. Большинство автопрокатов находится на крупных заправках и чаще всего гораздо ближе к центру города.

Но, поскольку владелец проката лишь молча смотрел на полицейского исподлобья, Петер оставил попытки завоевать его симпатию и перешел к делу:

— Вы позвонили нам и сообщили, что, похоже, видели эту женщину, — сухо сказал он и положил на стойку, разделявшую их, рисованное изображение женщины из Флемингсберга.

— Да, вроде она приходила, — ответил мужчина, вглядевшись в рисунок.

— Когда это было? — спросил Петер.

Владелец проката наморщил лоб и принялся перелистывать лежащий на столе ежедневник.

— Это она убила девочку? — равнодушно спросил он. — Поэтому вы ее разыскиваете?

— Ее ни в чем не подозревают, — поспешно возразил Петер. — Нам необходимо поговорить с ней, так как она может обладать интересующей нас информацией.

— Вот, нашел, — довольно кивнул мужчина и ткнул толстым пальцем в календарь, — вот когда она приходила!

Петер наклонился через стойку, и хозяин повернул календарь так, чтобы ему было видно — «7 июня».

Настроение у полицейского тут же испортилось, и он переспросил с сомнением в голосе:

— А почему вы так уверены, что это было именно в тот день?

— Потому что в тот день мне должны были удалять зуб мудрости, черт его дери! — объяснил хозяин, с довольным видом барабаня пальцем по записи на полях засаленной страницы. — Я как раз собирался закрыть лавочку и поехать в больницу, и тут заходит эта девица! — Хмыкнув, он перегнулся через стойку, глаза влажно заблестели, и Петера передернуло от отвращения. — Маленькая напуганная засранка! Озирается по сторонам, как зверушка перед машиной — знаете, сядет такой в полосе фар и ни с места, хотя вот-вот под колеса угодит! Вот и она типа того! — грубо хохотнул он.

Петер старался не реагировать на едкий тон хозяина, хоть и отметил, что, возможно, кое-что из сказанного стоит иметь в виду.

— Какую машину и на какой срок она арендовала? — спросил он.

— Да нет же, — возразил мужчина и удивленно посмотрел на Петера. — Никакую! Она не за машиной приходила.

— Нет? — Полицейский недоуменно уставился на него. — А за чем?

— Права хотела получить. Я тогда еще эту фишку не запустил, поэтому предложил ей подождать до начала июля, но она так и не явилась.

Мозг Петера лихорадочно заработал.

— Хотела права получить? — переспросил полицейский.

— Ага, — подтвердил хозяин, захлопывая ежедневник.

— Она не сказала, как ее зовут? — без особой надежды спросил Петер.

— Да нет, с чего вдруг? Я же все равно не мог ее записать, еще не все документы подготовил.

— Возможно, вы заметили еще что-то необычное во время разговора с ней? — тяжело вздохнув, на всякий случай спросил Петер.

— Нет, я вам все рассказал, — ответил хозяин, поглаживая себя одной рукой по бороде, а другой — по животу. — Она была жутко напугана, бледная, тощая… Волосы неестественно темные, почти черные — наверно, крашеные, а еще ей явно наподдали!

Петер тут же насторожился.

— Все лицо в синяках, вот тут. — Хозяин поднес руку к левой скуле. — Синяки не свежие, уже начинали проходить, но видок так себе. Девчонке нелегко приходится…

Хозяин замолчал, Петер внимательно посмотрел на него, и тут открылась дверь, и в офис зашел клиент. Хозяин знаком попросил его подождать.

— Мне пора. Это все, что вы можете рассказать? — спросил Петер напоследок.

— Все. А, еще она разговаривала странно! — добавил хозяин, яростно скребя подбородок.

— Странно разговаривала?

— Мм, ну как будто бессвязно, что ли… наверное, из-за того, что ее так избили. Ну а как еще научить бабу держать рот на замке?

Когда Петер и Фредрика уехали из Управления, там сразу стало тихо и спокойно — как дома, когда спровадишь детей в гости к друзьям, подумал Алекс.

Кроме них, на этаже работало еще множество сотрудников, но именно отсутствие Петера и Фредрики комиссар ощущал особенно явственно и, надо сказать, иногда очень радовался, когда его наконец оставляли в покое.

В кармане завибрировал телефон — звонила жена.

— Слушай, мы едем в отпуск или нет? — спросила она. — В смысле, я так понимаю, что расследование у тебя затягивается. Сейчас звонили из турфирмы, просят подтвердить бронирование и оплатить путевку.

— Да-да, едем, — твердо ответил Алекс.

— Точно?

— Я тебя когда-нибудь обманывал? — улыбнулся он, зная, что и Лена тоже улыбается.

— Ты сегодня допоздна? — спросила она.

— С высокой долей вероятности…

— Может, сделаем шашлык? — предложила Лена.

— Может, съездим в Южную Америку? — Алекс сам удивился своим словам. Однако не стал признаваться, что пошутил, и терпеливо ждал ответа.

— Что ты сказал? — после долгого молчания переспросила Лена.

— Я сказал, что, возможно, нам стоит поехать в Южную Америку навестить сына. Чтобы он понял, что мы все равно одна семья. — Он сглотнул.

— Отличная идея, — помолчав, тихо сказала она. — Может, осенью?

— Может, и осенью…

Странная штука — любовь к детям, подумал Алекс, нажав «отбой». Настолько базовая вещь, что вообще не подлежит обсуждению. Иногда Алексу казалось, что, если бы не любовь к детям, вряд ли они с Леной смогли бы прожить вместе тридцать лет. Без детей им вряд ли удалось бы справиться со всеми неудачами, печалями и серыми буднями.

Алекс, конечно, держал дистанцию с подчиненными, но и его не миновали коридорные сплетни. Он прекрасно знал, что говорили о Петере и о его любовнице из полиции Сёдермальма. Сам Алекс ни разу не изменял жене, но мог себе представить, как возникают подобные ситуации.

Мужчину нужно очень, очень сильно достать. У него должна появиться целая куча проблем.

Но ведь у Петера маленькие дети! И зачем надо заводить роман с коллегой, да еще так неуклюже, что об этом знают все вокруг! Низкое и безответственное поведение!

Молодежь нынче пошла такая избалованная, раздраженно думал Алекс. Он сознавал, что рассуждает старомодно и даже консервативно, но он и правда скептически относился к их взгляду на мир и ожиданиям от жизни. Они смотрели на нее как на плавание длиною в вечность, когда дует исключительно попутный ветер и не бывает даже штиля, не то что штормов. Мир для них — огромная детская площадка, где каждый может играть по собственным правилам. Алекс никогда не смог бы поступить так, как его сын. Чтобы взять и уехать в Южную Америку?! Да ни за что! И это хорошо. Потому что когда перед тобой столько возможностей, то о каком душевном покое можно говорить? А там, того и гляди, вляпаешься в какую-нибудь историю, как Петер…

Тут комиссару стало стыдно. Да о чем же он думает?! Личная жизнь коллеги — совершенно не его дело. Но все-таки — каково приходится жене и детям Петера? Нет, к черту: пусть он сам о них думает!

Однако от звонка Петера на душе у Алекса словно бы полегчало. В его голосе всегда столько энергии, столько увлеченности своей работой — это, бесспорно, его огромный плюс.

Однако на этот раз в голосе молодого коллеги звучало недовольство:

— Из нового мы узнали только, что она пыталась получить водительские права. Если, конечно, это вообще была она.

— Погоди, Петер, — остановил его Алекс. — Еще мы ведь знаем, что девушку регулярно избивали, а это подтверждает наши подозрения — видимо, девушка та самая. А стало быть, и парень тот самый, — уверенно заявил он, чувствуя внезапный азарт. — Сам подумай, Петер: девушка, тело которой обнаружили в Йончёпинге, жила под чужим именем с тех пор, как рассталась с мужчиной, который избивал ее. Она сообщила Эллен, что этот ненормальный ведет какую-то борьбу, чтобы наказать определенных женщин. Представь себе, что теперь он нашел себе новую партнершу и сообщницу, еще одну девушку, которой малость не повезло — да нет, крупно не повезло в жизни, и к тому же она умудрилась влюбиться в него. Если мы предположим — всего лишь предположим! — что все это сделал один человек: похитил Лилиан и убил девушку в Иончёпинге, то ему наверняка потребовалась помощь, чтобы отвезти Лилиан, живой или мертвой, в Умео, иначе ему пришлось бы раздвоиться. В таком случае без водительских прав его сообщнице не обойтись!

Петер задумался:

— Может, обойти автошколы на Сёдере, показать ее портрет, раз уж я все равно тут? Если ее здесь развернули, она могла пойти еще куда-нибудь поблизости?

— Идея неплохая, только не забудь о женщине, которая сообщила, что она — приемная мать нашей подозреваемой!

— Успею и то и другое, — заверил Алекса Петер. — Есть новости от Фредрики?

— Пока нет, — вздохнул Алекс. — Думаю, она как раз едет к Саре Себастиансон, надо еще раз поговорить с ней. Фредрика обещала позвонить по дороге в Арланду.

Комиссар уже собирался повесить трубку, как Петер вдруг сказал:

— И вот еще что… Почему он сорвался в Йончёпинг и убил ее именно сейчас? Он же все это время занимался Лилиан! Зачем было засвечиваться еще и там?

Алекс кивнул телефонной трубке:

— Я тоже размышлял над этим. Видимо, у него есть какой-то план: сначала он задерживает поезд, на котором едет Сара, во Флемингсберге, потом посылает ей посылку с волосами и одеждой девочки… Возможно, убийство в Йончёпинге — тоже часть некоего ритуала, просто нам еще неясно, как они связаны…

— Вот-вот, но есть одна неувязка! Убийство в Йончёпинге скорее похоже на экстренную меру: он даже пол за собой не вытер, хотя до этого проявлял крайнюю осторожность. А тут вдруг раз — и оставляет след!

— Но мы же нашли его след и в поезде, — возразил Алекс.

— Ну, там ему было некуда деваться! Он же не мог вытирать пол при других пассажирах или зайти туда босиком или в одних носках — кто-нибудь обязательно заметил бы! Тем более что в поезде он мог себе позволить такую небрежность — там столько народу ходит…

— Думаешь, он убил женщину в Йончёпинге, чтобы заставить ее молчать?

— Думаю, да, — немного подумав, ответил Петер. — Единственное разумное объяснение.

— Ну хорошо, а откуда он узнал?

— Что узнал?

— Откуда он знал, что она может проговориться?

— Вот именно, — встревожился Петер. — Откуда этот гад узнал, что она звонила в полицию? Или будем исходить из того, что он в любом случае собирался убрать ее?

Эллен Линд пребывала в прекрасном расположении духа. При воспоминании о вчерашнем вечере и ночи сердце радостно пело.

— Может, он все-таки любит меня? — пробормотала она себе под нос.

Она так радовалась, что вчера им удалось увидеться! Какое все-таки счастье, когда мужчина умеет слушать! Ей было необходимо выговориться, и он терпеливо выслушивал ее разговоры о деле Лилиан. Своих детей у него нет, но, похоже, он действительно понимает, как тяжело пришлось всем — и родственникам, и сотрудникам полиции.

А еще они говорили о том, на какие новые фильмы надо вместе сходить в кино… Эллен просто распирало от радости. Они еще ни разу не были вместе в кино! Обычно всегда встречались в отеле, никогда никуда не ходили — свидания были похожи одно на другое: ужин, беседа, занятия любовью и крепкий сон.

Нам не помешает попробовать что-нибудь новенькое, подумала Эллен и хитро улыбнулась.

Главное — вытащить его в кино, а потом он наверняка согласится и с детьми познакомиться! Если он ее любит, то должен понять, что они идут в комплекте!

Улыбаясь, Эллен достала мобильный — она только что послала ему сообщение и с нетерпением ожидала ответа, но новых сообщений пока не приходило.

Утром, когда пришло время расставаться, Эллен спросила, когда они увидятся следующий раз. После некоторых колебаний он ответил:

— Надеюсь, что скоро. Посмотрим, как смогу.

— «Как смогу»! — повторила Эллен, грустно улыбаясь.

Ну почему всегда все только так, как удобно ему?!

* * *

Солнце наконец-то не обошло Стокгольм своим вниманием, подумала Фредрика Бергман, торопливо паркуя машину около своего дома. Она быстро взбежала по лестнице, на ходу доставая из сумочки ключи, и уже через три секунды — по крайней мере, так ей показалось — влетела в квартиру. Надо быстренько собрать вещи — сегодня придется переночевать в Умео.

Доставая чемодан с верхней полки в кладовке, Фредрика заметила в дальнем углу футляр со скрипкой и тут же отвернулась. Главное — не вспоминать, повторяла она про себя, но соблазн в который раз оказался слишком велик. В ушах вновь и вновь словно заезженная пластинка звучала фраза: «Я могла стать другим человеком, моя жизнь могла сложиться совсем иначе».

Некоторое время назад мама вдруг тихо сказала ей:

— Фредрика, врачи не говорили, что ты вообще не сможешь играть… Они просто сказали, что ты не сможешь играть профессионально…

Тогда она упрямо покачала головой, с трудом сдерживая слезы. Если она не может играть, как раньше, то лучше вообще не брать в руки смычок!

Войдя на кухню, она увидела мигающую лампочку автоответчика. Кто бы это мог быть, подумала девушка и нажала на кнопку.

— Добрый день, меня зовут Карин Меландер, — раздался хрипловатый немолодой женский голос. — Вас беспокоят из Центра усыновления, вы присылали нам заявку. Пожалуйста, перезвоните, чем раньше, тем лучше, в удобное для вас время по телефону 08…

Оторопев, Фредрика прослушала сообщение до конца. Цифры плыли по комнате, втекали в голову Фредрики и растворялись в пустоте.

Черт, подумала Фредрика, черт, черт, черт!

В критических ситуациях она обычно начинала думать и действовать очень рационально — так случилось и на этот раз.

Фредрика быстро вернулась в кладовку и начала собирать вещи: трусы, бюстгальтер, футболка. Взять еще одну пару брюк или не стоит? Она же едет всего на один день, можно и одними обойтись. Вся мозговая деятельность сосредоточилась на решении конкретных задач, поэтому в такие мелочи и вникать не стоит? Ладно, пусть будут запасные!

Пытаясь не дать мыслям разбежаться, Фредрика сосредоточенно собирала косметичку и по какой-то неведомой ей самой причине думала о Спенсере.

Надо сказать ему, думала она, обязательно!

Вскоре собранный чемодан уже стоял на полу, а еще через минуту девушка закрыла за собой дверь и спустилась по лестнице.

Срочно на улицу, на воздух!

И вот уже раскаленный асфальт обдавал ее ноги горячим дыханием.

Черт, да о чем тут вообще говорить?! Если она настолько не готова к усыновлению, то надо просто-напросто отказаться от этой идеи!

Но крупные буквы заголовка в окне газетного киоска вернули Фредрику в день сегодняшний.

«Кто убил Лилиан?» — вопрошал анонс передовицы.

«Вот о чем мне надо думать», — сказала себе Фредрика, сосредоточиваясь. О Саре Себастиансон, которая только что потеряла дочь!

Кто знает, что хуже? Родить ребенка, а потом потерять его? Или вообще никогда не иметь детей?

Фредрика почему-то не ожидала, что Сара сама откроет ей, и удивленно застыла на пороге. Они не виделись с тех пор, как было обнаружено тело Лилиан. Надо ведь что-то сказать. Фредрика открыла рот, потом закрыла. Она понятия не имела, что в таких случаях говорят.

«Какая-то я ущербная, — устало подумала она. — Куда мне еще детей…»

Потом, набрав в грудь воздуха, рискнула:

— Примите мои искренние соболезнования…

Сара безжизненно кивнула.

Пламенеющие рыжие волосы вокруг измученного лица.

Фредрика нерешительно вошла в квартиру: знакомый светлый коридор, слева — гостиная, прямо — кухня, где Фредрика допрашивала нового молодого человека Сары в первый вечер после исчезновения девочки. Как же давно это было…

Родители Сары вышли из комнаты и встали за спиной у дочери, готовые в любой момент защитить ее от всякого, кто посягнет хоть на волос на ее голове. Фредрика поздоровалась с ними за руку, да-да, они уже встречались, да, когда пришла та злополучная посылка, ах ну да, конечно…

Руки взметнулись, указывая, куда Фредрике идти. Она проследовала в гостиную. Диван оказался жесткий. Сара уселась в большое кресло, а ее мать — на край подлокотника. Отец сел на диван рядом с Фредрикой, пожалуй, чуть ближе, чем следовало.

Вообще-то Фредрика не хотела, чтобы родители присутствовали при допросе. Ни к чему они тут, да и не положено. К тому же наверняка есть вещи, о которых при них Сара говорить не станет. Однако Фредрике отчетливо дали понять: либо она будет разговаривать с Сарой в их присутствии, либо может идти своей дорогой.

Старинные, расписанные в крестьянском стиле напольные часы в углу комнаты показывали два. «Как это я их в прошлый раз не заметила», — удивилась Фредрика.

«Зато я все успела, — подумала она — и в Упсалу съездила, и на работу зашла, и вещи собрала».

Отец Сары кашлянул, давая Фредрике понять, что времени на разговоры у них немного.

Фредрика открыла блокнот и осторожно заговорила:

— Дело в том, что я хотела задать вам еще несколько вопросов по поводу вашего пребывания в Умео.

Сара непонимающе посмотрела на нее, и девушка уточнила:

— Я имею в виду те литературные курсы.

Сара медленно кивнула, потянув рукава свитера, чтобы прикрыть синяки. У Фредрики почему-то слезы навернулись на глаза. Несколько раз сглотнув, она притворилась, что просматривает записи в блокноте.

— Сегодня утром я встречалась с Марией Блумгрен, — начала она и внимательно посмотрела на Сару, но та и бровью не повела. — Она передавала вам привет.

Сара продолжала неотрывно смотреть на нее.

Похоже, принимает транквилизаторы, подумала Фредрика. Судя по виду.

— Сара и Мария не общаются уже несколько лет, — вмешался отец, — мы уже рассказывали об этом вашему начальнику в Умео!

— Знаю, — поспешно ответила Фредрика. — Однако после встречи с Марией у нас появилось несколько вопросов.

Она безуспешно пыталась поймать Сарин отрешенный взгляд.

— Весной, перед тем как уехать в Умео, вы ведь встречались с неким молодым человеком?

Сара кивнула.

— А что случилось, когда вы расстались?

— Да ничего такого не случилось, — скривилась Сара. — Сначала он куксился и обижался, а потом понял, что мы не подходим друг другу, и отстал.

— Он не звонил вам после этого? Может, приезжал к вам в Умео летом?

— Нет.

— Вы пробыли в Умео дольше, чем Мария, — выдержав паузу, Фредрика попробовала зайти с другой стороны. — Почему так вышло?

— Мне предложили работу на лето, — медленно произнесла Сара. — Предложение, от которого невозможно было отказаться. А Мария злилась. И завидовала.

— А вот Мария утверждает, что вы еще до отъезда знали, что задержитесь в Умео на более длительный срок и не поедете вместе с ней в Гётеборг после курсов, так как заранее договорились о работе.

— Значит, она врет! — ответила Сара так быстро и зло, что Фредрика вздрогнула.

— Врет?!

— Да!

— Зачем ей врать? Ведь уже столько времени прошло… — осторожно возразила Фредрика.

— Потому что она завидовала: мне повезло, а ей — нет! — отрезала Сара. — Она мне так этого и не простила и под этим предлогом отказалась жить со мной в Упсале, как мы собирались… — Сара устало откинулась на спинку кресла. — А может, просто все неправильно поняла, — вздохнула она.

— Мария сказала, что нашла работу на лето в Гётеборге. А вы? — спросила Фредрика.

Сара в недоумении уставилась на нее.

— У вас разве не было планов на лето? Ведь курсы продолжались всего две недели?

Глаза Сары забегали.

— Просто я не могла упустить такой шанс, — тихо сказала она. — Это было очень важно!

— Ой, а Эрьян-то, хозяин пансионата, где ты обычно работала летом, сказал мне тогда, что на этот раз ты отказалась, дескать, тебя не будет в городе летом… — вдруг встревоженно вставила мама.

— Мало ли что тебе сказал этот старый идиот! — сердито прошипела Сара.

— Действительно! — поддержал ее отец. — Да и память у нас с тобой уже не та, дорогая! Ну это ведь всем и так понятно…

Он что-то знает, сообразила Фредрика, видит: дочь явно что-то скрывает, что именно — не понимает, но подыгрывает ей.

— Ладно. — Фредрика устроилась на диване поудобнее. — А как же так вышло? Почему работу предложили именно вам?

— Преподавателю литературы нужен был ассистент, — тихо сказала Сара. — Мои тексты все хвалили, поэтому место предложили мне.

— Сара всегда прекрасно писала, — вставил отец.

— Не сомневаюсь, — искренне ответила Фредрика. — Но раз так, то в вашей группе должно было возникнуть соперничество. Вы же знаете, в таком возрасте…

— Никто на меня не держал зла, — перебила ее Сара, нервно накручивая на палец прядь волос. — О том, что преподавателю нужен ассистент, было известно с самого начала, и все желающие могли подать заявку!

— А потом выбрали вас?

— Да, потом выбрали меня!

Повисла тишина. Стрелки напольных часов медленно ползли вперед. За окном солнце скрылось за облаками.

— Она врет! — почти крикнула в трубку Фредрика, позвонив Алексу по дороге в Арланду, чтобы отчитаться о проделанной работе.

Комиссар, выслушав ее рассказ, заметил только:

— Фредрика, не пойми меня неправильно, но Сара сейчас очень ранима, к тому же родители ни на шаг от нее не отходят. Давай посмотрим, что тебе удастся выяснить в Умео, а потом уже будем делать выводы.

— У меня все тот парень не идет из головы, ну тот, с которым она встречалась. Мария Блумгрен говорит, что у него просто крышу сорвало, когда Сара его бросила.

— Это не просто крышу сорвало, если он затаил ненависть к Саре на пятнадцать лет, а потом отомстил, убив ее дочку, — вздохнул Алекс.

— Я выяснила, кто он, попросила Эллен пробить его по базам. Оказывается, после гимназии он стал не то чтобы примерным мальчиком.

— В смысле?

— Нанесение побоев новому парню своей бывшей, — сообщила Фредрика. — Потом скупка краденого, угон автомобилей.

— Ну да, уголовник, но не похоже, чтобы он сумел провернуть такую просчитанную многоходовку, как похищение Лилиан, — возразил Алекс.

— Но все-таки, — не уступала Фредрика.

— А где он живет? — со вздохом спросил Алекс.

— Часто менял место жительства, на данный момент проживает в Норчёпинге — переехал туда из Гётеборга после своей последней выходки.

— Йончёпинг, Норчёпинг, Умео! — раздраженно вздохнул комиссар. — Прямо бродячий цирк-шапито! Дело пошло расползаться по стране!

— Зато хоть с мертвой точки сдвинулось, — язвительно напомнила Фредрика.

— Так, я сейчас позвоню Петеру — он едет в Нючёпинг поговорить с женщиной, которая считает себя приемной мамой нашей подозреваемой.

— Нючёпинг! — воскликнула Фредрика. — Это же по дороге!

— Именно. Сейчас скажу Петеру. У Эллен есть данные этого парня?

— Да!

— Хорошо, Фредрика, тогда дай знать, как приземлишься.

Алекс еще долго сидел с трубкой в руке: удивительно, Фредрика Бергман впервые за всю работу в его следственной группе наконец-то проявляет энтузиазм! Раньше она вечно была всем недовольна и постоянно с ним спорила, а теперь ей, похоже, начинает нравиться полицейская работа!

Приходится признать: Фредрика первая уловила направление, в котором будет развиваться дело. Остальные, конечно, справились бы и без ее помощи, но она оказалась сообразительнее, да и оперативнее. Ей удалось в рекордные сроки справиться с огромным количеством информации и вычленить оттуда самое важное — что самому Алексу обычно удавалось куда медленнее. С другой стороны, если бы виновным и правда оказался Габриэль Себастиансон, то Фредрика обнаружила бы это позже всех в группе. Тоже ничего хорошего.

Алекс глянул в свои наброски по этому делу и сразу как-то сник.

Они, конечно, заметно продвинулись, но все-таки: о чем можно говорить с полной уверенностью?

По мнению Алекса, можно смело утверждать, что преступников было двое. Во-первых — женщина из Флемингсберга, во-вторых — мужчина, который носит ботинки «Экко». Комиссар просматривал рапорт, составленный Эллен по результатам разговора с женщиной из Йончёпинга. Если только Нора и правда та самая женщина, вздохнул Алекс. Нет уж, дудки! Будем исходить из того, что это она.

Эллен записала, что женщина очень волновалась. Она явно чего-то боялась и торопилась поскорее закончить разговор. Звонившая сообщила, что ранее состояла в интимных отношениях с преступником и что он жестоко избивал ее. Алекс машинально вспомнил рассказ Петера о встрече с владельцем автопроката — на лице женщины из Флемингсберга тоже имелись следы побоев.

В остальном рапорт Эллен содержал в себе отрывочные фразы — звонившая сообщила, что мужчина ведет своего рода войну, в которой ему требуется соратница. «Этих женщин нужно наказать, так как они недостойны иметь детей». «Эти женщины должны лишиться своих детей, так как если они не любят всех детей, то вообще не должны были их заводить».

«Он слов на ветер не бросает», — с горечью подумал Алекс.

Правда, не совсем понятно, что значит «не любят всех детей»? Ясно же, невозможно любить всех детей одинаково, и своих детей конечно же любят больше, чем чужих.

Алекс еще раз перечитал короткий рапорт Эллен: «Этих женщин нужно наказать, эти женщины недостойны… эти женщины…» У комиссара сжалось сердце.

— Ошибаешься, Фредрика, — пробормотал он себе под нос.

Если верить тому, что сказала женщина из Йончёпинга, этот безумец задумал наказать не только Сару Себастиансон. Его мишень — несколько женщин. Несколько женщин, которые не всех детей любят одинаково. Если женщина из Йончёпинга говорила правду, то преступник уже начал реализовывать свой план, но не довел его до конца.

«Что за странное безумие, — думал Алекс. — И кто эти другие женщины?»

* * *

К жизни в Стокгольме Магдалена Грегерсдоттер сумела привыкнуть лишь спустя несколько лет. Они с супругом решили не торопиться с ребенком и подождать, пока Магдалена обзаведется новым кругом общения в незнакомом городе.

— Никаких детей, пока я не буду чувствовать, что мне есть на кого опереться, — решительно заявила Магдалена.

Ее супруг, Турбьёрн, разумеется, согласился. Во-первых, он всегда соглашался с женой, во-вторых, понимал, что не стоит заводить ребенка, пока будущая мама не чувствует себя готовой к такому серьезному шагу.

Однако все сложилось не так, как ожидали супруги. Когда они наконец решились осуществить проект под названием «ребенок», оказалось, что это не так просто. Целый год они пытались как могли — боже, они оба уже стали ненавидеть это слово «пытались», — затем последовал год медицинских обследований. Потом еще год бесплодных попыток. В общей сложности одиннадцать экстракорпоральных оплодотворений, а затем у Магдалены случилась внематочная беременность.

— Все, я так больше не могу, — рыдала она, лежа на больничной койке, — у меня нет сил!

Турбьёрн и сам устал от всего этого, поэтому они взяли отпуск и полгода путешествовали. А вернувшись, они решили взять приемного ребенка — девочку.

— Но это же все равно не то же самое, она же будет не родная, — сказала мать Турбьёрна.

Магдалена впервые в жизни ощутила желание ударить человека.

— Она будет родная! — сквозь зубы процедила она.

Так оно и вышло: вскоре, весенним днем в начале марта, Турбьёрн и Магдалена забрали Натали из Боливии, и с тех пор Магдалена каждое утро просыпалась с улыбкой. Глупо, конечно, называть это чувство вслух — однако это была правда. Она даже не переживала по поводу грядущего сорокалетия.

— Какая ты красивая, — прошептал ей на ухо Турбьёрн в то утро.

— Конечно, красивая, я же молодая мама! — ответила она.

Если у женщины есть маленький ребенок, то она и сама молода, рассуждала Магдалена. А раз малышке Натали еще и годика не исполнилось, то ее мама совсем, получается, юная!

Впоследствии она никак не могла припомнить, почему ей вдруг пришло в голову заглянуть к Натали. Девочка подрастала, но пока что каждый день подолгу спала в коляске. Сначала Магдалена катала коляску, пока девочка не засыпала, а потом оставляла ее во дворе. Дворик был обнесен высокой живой изгородью, к тому же недавно Турбьёрн поставил вокруг дома небольшой забор, поэтому Магдалена совершенно спокойно оставляла Натали спать в коляске.

Входная дверь всегда была открыта, а в коляске лежала радионяня, благодаря которой молодая мама слышала любой посторонний звук, малейший шорох, даже от пролетавших мимо птиц. Возможно, именно такой шорох и встревожил ее, заставил поспешно выйти из кухни на крыльцо. Сквозь стеклянные двери она увидела коляску и, успокоившись, замедлила шаг.

В открытые двери ворвался ветер, длинные льняные занавески зашелестели. От стоящего на подоконнике цветка оторвался лепесток и медленно спланировал на пол. Вот и все, что она запомнила. Теперь эта картина останется у нее перед глазами навсегда.

Магдалена склонилась над коляской — пусто! Словно в трансе она выпрямилась, обвела взглядом двор и изгородь. Никого!

Где же Натали?!

* * *

Одну за другой Петер Рюд объехал все автошколы на Сёдере. Еще двое вроде бы видели женщину с картинки, но наверняка сказать не берутся. Впрочем, Петер не сомневался: все они говорят об одной и той же женщине — уж слишком совпадали описания. Во-первых, она явно нервничала. Во-вторых, лицо и руки покрывали внушительные синяки. В-третьих, она хотела узнать, как можно получить водительские права наиболее быстрым способом. Оба владельца автошкол предложили ей интенсивные курсы вождения, но едва она услышала, что уроки нужно брать в другом городе и несколько дней жить в общежитии, как сразу же отказалась. Ее не отпустят с работы, сказала она, и тут же ушла.

Сдались ей эти права, думал Петер. Неужели все ради того, чтобы отвезти труп ребенка в Умео, пока ее ненормальный псих съездит в Йончёпинг свести счеты со своей бывшей?!

В машине он глянул на часы: надо торопиться, следующий пункт программы — Нючёпинг, там его ожидает дама, которая назвалась приемной матерью женщины из Флемингсберга.

Ильва сказала, что они с детьми пойдут на пляж Смедсудсбадет на Кунгсхольмене. Не самая удачная идея, по мнению Петера: она ведь всегда так нервничает, когда надо куда-то идти одной с детьми. А тут еще и на пляж, не очень-то умно. Но, с другой стороны, если в их семье кто и страдает безответственностью, то уж точно не Ильва…

Петеру не хотелось даже смотреть на мобильный — вдруг там окажется пропущенный звонок от Ильвы или Пии? Так и в кювет улететь недолго! «Может, я заболел?» — подумал он. Недавно ему на глаза попалась интересная статья о мужчинах, страдающих от чересчур сильного полового влечения. Логично предположить, что не у всех оно одинаковое. Проблема только в том, что до рождения близнецов с ним такого не случалось. Куда подевалась его старая, привычная жизнь? Что он стал за человек?

Ильва и Петер пытались завести ребенка почти год, прежде чем у них наконец получилось.

Как они тогда обрадовались! Испугались, конечно, но и обрадовались…

— Черт побери, да у нас тут кое-кто растет! — сказал Петер, кладя руку на обнаженный живот Ильвы, когда жена показала ему тест.

Он пытался представить себе, что внутри нее уже зародилась новая жизнь. До злосчастного первого УЗИ они занимались любовью как сумасшедшие, и никаких проблем с половым влечением у Ильвы не было. Наоборот, она хотела его постоянно! Однажды даже вызвонила его с работы домой в обеденный перерыв.

— Это все гормоны! — хихикала она, пока Петер быстро одевался, чтобы бежать обратно на работу.

Сейчас мысль о том, что Ильва может позвонить ему и попросить зайти домой в обеденный перерыв, чтобы заняться любовью, вызывала у него лишь грустную ухмылку. Вообще-то дело даже не в сексе — просто не хватает близости, ощущения, что ты нужен родному человеку и что эта твоя потребность имеет право на существование. А теперь жена звонит ему только по другим, крайне странным поводам. Просит о таких вещах, которые не под силу человеку, если он занят на работе, и совсем не думает о том, что у него вообще-то тоже есть потребности и желания. Однажды вечером он вернулся с работы — день выдался тяжелый, двух пенсионеров ограбили и убили выстрелом в лицо. В ту ночь он попытался обнять Ильву, прижаться к ней, но она извивалась, словно уж:

— Петер, ну зачем ты ко мне прижимаешься! Я не могу спать, когда ты дышишь мне прямо в лицо!

Он молча отодвинулся — конечно, ей ведь нужно высыпаться, — крепко зажмурился, но сон не шел. Он так и не уснул: ни в ту ночь, ни в следующую.

Петер мог по пальцам одной руки пересчитать те редкие случаи, когда он плакал во взрослом возрасте. Сначала на похоронах у дедушки, потом — когда родились близнецы. А потом еще раз, через две недели, после того как он обнаружил тела расстрелянных в лицо пенсионеров — тогда он расплакался при собственной маме, как маленький мальчик.

— Это никогда не закончится, — прошептал он, имея в виду проблемы в отношениях с Ильвой. — Никогда не закончится!

— Закончится, — успокаивала его мама, — все когда-нибудь кончается, Петер. У страдания тоже есть свой предел. В какой-то момент вдруг четко понимаешь, что хуже уже некуда, что теперь может стать только лучше.

Кто бы говорил… Когда-то она думала, что вырастит взрослых мужчин, а потом ей пришлось смириться с тем, что один из сыновей навсегда останется большим ребенком…

В каком-то смысле Петеру казалось, что он уже перешел черту и оказался за пределом несчастий, о котором говорила мама. В первую очередь из-за того, что снова стал общаться с Пией. Что-то неумолимо заканчивалось, Петер каждой клеткой своего тела чувствовал приближение конца — приближение краха его брака. Он совершенно не хотел этого и не рассчитывал выбраться из нынешнего ада именно таким образом. Однако подобный вариант не исключен.

По крайней мере, если он будет продолжать встречаться с Пией.

Дорога до Нючёпинга заняла куда меньше времени, чем предполагал Петер, — доехал он совсем быстро. Не проскочить бы нужный съезд с трассы, подумал он, шурша картой.

Наконец он припарковался у нужного дома и вышел из машины. На улице было тепло, хотя солнце вновь спряталось за свинцовыми облаками. Петер огляделся: типичный коттеджный поселок для среднего класса. Машины не новые, но и не старые. Мало новых велосипедов, но все в хорошем состоянии. Чистые и аккуратные детки играют на площадках — словом, идеальное место для страдающих зависимостью от надежности и комфорта шведов.

Развить это умозаключение не дал звонок Алекса.

— Доехал? — спросил комиссар.

— Как раз из машины вышел, — ответил Петер. — Что-то случилось?

— Да нет, просто думал, вдруг ты еще не доехал… Мысль одна пришла, ну да ладно, потом поговорим.

Краем глаза Петер увидел, что входная дверь нужного ему дома приоткрылась.

— Точно потом? — спросил он.

— Точно, — подтвердил Алекс. — Тут у меня появилась одна версия, перезвоню попозже. Хотя есть еще кое-что.

— Версия? — ухмыльнулся Петер. — Ну, с этим лучше к Фредрике.

— Обязательно расскажу ей, уж поверь. Но дело не в этом, есть еще кое-что: в Норчёпинге живет бывший парень Сары Себастиансон. Тот еще тип, она с ним встречалась до того, как уехала на те самые литературные курсы в Умео. Можешь поговорить с ним, прежде чем возвращаться в Стокгольм?

— В Норчёпинге? — переспросил Петер.

— Ну да, это же по дороге…

— Ладно, — согласился Петер. — Только сперва рассказали бы всю историю, а я уж с ним разберусь.

— Отлично, — с облегчением отозвался Алекс, — скажу Фредрике, чтобы перезвонила тебе попозже. — Удачи!

— Спасибо, — ответил Петер, отключил мобильный, улыбнулся даме, вышедшей на крыльцо дома, и стал подниматься по лестнице.

Биргитта Франке угостила его кофе и домашними булочками с корицей. Таких вкусных Петер давно не ел, поэтому сразу съел две штуки.

Биргитта оказалась довольно строгой, но радушной дамой с несколько резким голосом, но добрыми глазами. Седые волосы, но довольно молодое лицо. Эту женщину жизнь, похоже, многому научила, предположил Петер.

Петер вежливо попросил ее предъявить удостоверение личности и обнаружил, что Биргитте только что исполнилось пятьдесят пять. Он поздравил ее с прошедшим днем рождения и еще раз похвалил булочки. Женщина с улыбкой поблагодарила его, в уголках глаз засияли лучики морщин, но ей это было к лицу.

— Вы звонили в полицию по поводу девушки, фоторобот которой мы опубликовали. — От булочек и обстановки дома пора было переходить к делу.

— Да, звонила. Во-первых, я бы хотела знать: она в розыске?

Петер сделал еще один глоток кофе, разглядывая занавески Биргитты, и впервые за несколько лет вспомнил о своей бабушке.

— Она не объявлена в розыск, мы ни в чем ее не подозреваем. Но нам необходимо поговорить с ней, поскольку у нас есть все основания полагать, что она владеет крайне важной информацией по этому делу. К сожалению, подробности я сообщать не уполномочен.

Биргитта задумчиво кивнула.

Петер вдруг подумал о маме Габриэля Себастиансона: этой старой ведьме есть чему поучиться у Биргитты! Например, правилам хорошего тона!

Биргитта вдруг встала из-за стола и вышла из кухни. Петер услышал, как в соседней комнате выдвинули ящик комода, а затем она вернулась с большим фотоальбомом в руках, положила его на стол и пролистнула несколько страниц.

— Вот, — сказала она, показывая на фото, — отсюда начинается.

Петер принялся разглядывать фотографию: Биргитта, еще молодая, рядом незнакомый мужчина примерно того же возраста и девочка-подросток, которая действительно чем-то напоминала женщину из Флемингсберга. На двух других фотографиях еще присутствовал мальчик.

— Моника попала к нам в тринадцать лет, — начала свой рассказ Биргитта. — В то время мало кто брал приемных детей. И не так много детей в этом нуждались, как сейчас. А еще в то время мы полагали, что любовью и терпением можно решить практически любую проблему, — вздохнув, она взяла чашку с кофе. — Но с Моникой у нас ничего не получилось. Мой супруг считал ее ненормальной, не вполне здоровой. Смотришь на фотографии и думаешь — ничего особенного, светленькая девочка с красивыми глазами и миловидным личиком. Но у нее внутри творился сущий кошмар… Если сравнивать с компьютерами — сбой программы…

— В каком смысле? — спросил Петер, листая фотоальбом.

Множество фотографий Моники с приемными родителями, но ни на одной из них девочка не улыбается. Однако Биргитта права: у нее красивые глаза и тонкие черты лица.

— Ее детство прошло в таком кошмаре, что впоследствии мы не раз задавались вопросом, как же мы решились удочерить ее, — объяснила Биргитта, оперевшись щекой на руку. — Хотя, признаюсь, всего нам не говорили, полную информацию мы получили слишком поздно, когда катастрофа уже произошла. Слишком поздно… Хотите еще кофе?

— Спасибо, с удовольствием, — быстро согласился Петер, оторвавшись от фотографий. — А где, кстати, ваш муж?

— На работе, — ответила Биргитта. — Придет через несколько часов, если хотите — можете остаться на ужин.

— Нет, к сожалению, нет времени, — улыбнулся Петер.

— Жаль! Такой приятный молодой человек, — улыбнулась в ответ Биргитта, взяла кофейник и налила кофе себе и Петеру. — На чем я остановилась? Ах да, на детстве Моники…

Она вышла из комнаты и вскоре вернулась с большой папкой.

— Здесь собрана вся информация о наших приемных детях, — с гордостью произнесла она, положив папку перед Петером. — Понимаете, своих детей у нас нет, поэтому мы решили, что будем воспитывать приемных, — объяснила она, с довольным видом перелистывая страницы. — Вот, нашла! Эту информацию мы получили от социальной службы перед тем, как Моника появилась в нашем доме. Остальное проходило под грифом «совершенно секретно», поэтому копию мне снять не разрешили.

Петер отложил в сторону фотоальбом и принялся читать отчет социальной службы.

Монике Сандер, тринадцати лет, девочке с крайне сложным прошлым, срочно требуется теплая семья с устойчивым, стабильным укладом. Мать Моники лишили родительских прав, когда девочке было всего три года, и с тех пор они практически не общаются.

Родительских прав мать лишили вследствие серьезных проблем, связанных с алкоголизмом и наркоманией. С тех пор как девочка появилась на свет, у матери было множество мужчин. Вероятно, мать — проститутка, отец вскоре погиб в автокатастрофе. Именно после этого происшествия у матери начались вышеуказанные сложности.

У первых приемных родителей девочка прожила три года. Затем супруги развелись, и девочка вновь оказалась в приюте. Она сменила несколько приемных семей до достижения восьмилетнего возраста, а затем год провела в детском доме. Позднее была помещена в очередную приемную семью, которая представлялась долгосрочным вариантом решения проблемы.

Вследствие вышеописанных обстоятельств пострадал школьный процесс обучения. Неоднократно возникали подозрения о применении к девочке насилия, однако в ходе проведенных расследований они не подтвердились. Девочке сложно общаться с другими детьми. С третьего класса она обучается по специальной программе в классе всего из шести учеников. Это несколько улучшило ситуацию, однако результат далек от удовлетворительного.

На следующих двух страницах содержалось описание дальнейших проблем с учебой, которые со временем лишь усиливались. Когда она попала в дом к супругам Франке, на нее уже было заведено дело по подозрению в краже и воровстве.

Петер вдруг вспомнил о женщине, убитой в Йончёпинге, — кажется, она тоже выросла в нескольких приемных семьях.

— Так-так, — произнес он, дочитав отчет. — Хотите сказать, что есть и другая информация, которую вам не предоставили изначально? Биргитта кивнула и глотнула кофе.

— Мы хотели как лучше, мы так старались. — Она взглянула на Петера. — Думали, что сможем дать девочке поддержку, в которой она так нуждалась. Видит бог, мы делали все, что могли. Но наши усилия пропали даром…

— У вас были другие приемные дети одновременно с Моникой? — спросил Петер, вспомнив о мальчике с фотографии.

— Нет. Если вы о том мальчике с фотографии, так это мой племянник. Они с Моникой одного возраста, и мы подумали, что им будет интересно пообщаться. Тем более что они должны были ходить в одну школу, — слегка улыбнулась Биргитта. — Но ничего не вышло. Наш племянник — мальчик воспитанный и приличный. Он ее не выносил и называл странной и ненормальной.

— Из-за того, что она воровала?

— Из-за того, что она боялась странных вещей. Ей было тяжело общаться с людьми: она то уходила в себя, то злилась и бушевала, а потом садилась на пол и принималась рыдать. Ей снились жуткие кошмары о детстве, она просыпалась среди ночи, вся в поту, и орала от ужаса… Но никогда не рассказывала, что ей приснилось, мы могли лишь догадываться…

Петер вдруг ощутил жуткую усталость. Вот она, оборотная сторона работы полицейского: редко удается побеседовать о легких, беспроблемных людях…

— Сколько она прожила у вас? — спросил он.

— Два года. Больше мы не выдержали: она перестала ходить в школу, постоянно где-то пропадала без объяснений. Занималась противозаконными делами — продолжала красть, курила марихуану.

— Встречалась с молодыми людьми?

— Разумеется, но нас она ни с кем не знакомила.

— Что за информацию скрыли от вас перед удочерением? — нахмурившись, спросил Петер.

Биргитта как-то сжалась.

— Что она изначально была удочеренной, — ответила она спокойным голосом.

— Простите?

— Женщина, о которой шла речь в отчете социальной службы, не была биологической матерью Моники. Она просто ее удочерила.

— Но как же власти могли дать ей разрешение на удочерение?! — потрясенно воскликнул Петер.

— Проблемы у приемной матери Моники начались, как и сказано в отчете, после того как погиб ее супруг. Точнее, все наверняка началось намного раньше, но до этого она жила нормальной, обыкновенной жизнью — дом, работа, машина… Падение оказалось стремительным. В юности она явно вращалась в маргинальных кругах и потом быстро вернулась к старым друзьям, оставшись с девочкой на руках после смерти мужа и потери работы.

— А откуда Моника на самом деле? — спросил Петер.

— Откуда-то из Прибалтики. — Биргитта покачала головой. — Не помню, откуда именно, обстоятельства удочерения достоверно неизвестны…

Мозг Петера лихорадочно обрабатывал новую информацию.

— Но кто рассказал вам об этом? — спросил он. — О том, что она не родная дочь той женщины?

— Социальный работник, — вздохнула Биргитта. — Но документов я так и не увидела, ведь Моника — пример крайне неудачной работы социальной службы. Они должны были вмешаться куда раньше. Можно сказать, она пережила двойное предательство: сначала ее бросила биологическая мать, а потом — приемная… и возможно, не одна, но тут я ничего точно сказать не могу, — помедлив, добавила женщина.

Петер еще раз перечитал отчет социальной службы и вернулся к фотоальбому: маленькая семья в разных ситуациях — Рождество и Пасха, отпуск и пикники…

— Мы пытались, — дрогнувшим голосом произнесла Биргитта Франке. — Мы пытались, но ничего не вышло.

— Известно ли вам что-нибудь о дальнейшей судьбе девочки? — спросил Петер. — После того как она покинула ваш дом?

— Первые полгода она провела в какой-то больнице, пыталась сбежать оттуда раз десять, не меньше. Однажды даже пришла к нам… Потом ее поместили в еще одну приемную семью, но из этого ничего хорошего не вышло. А потом Монике исполнилось восемнадцать, и больше я о ней ничего не слышала… и тут вдруг эта фотография в газете…

— Но как вы узнали ее? — спросил Петер, аккуратно закрывая альбом и отодвигая его в сторону. — Конечно, она похожа на эту девочку, но все-таки… Почему вы так уверены, что это она?

— Кулон, — с улыбкой ответила Биргитта, но в глазах у нее стояли слезы. — На ней тот самый кулон, который мы подарили ей на конфирмацию, незадолго до того, как она покинула нас…

Петер быстро вытащил фоторобот женщины из Флемингсберга. Сначала он не обратил внимания на кулон в виде льва на довольно толстой серебряной цепочке. Биргитта открыла альбом на середине и показала на одну из фотографий:

— Видите?

Да, тот самый кулон! Теперь Петер окончательно убедился, что девушка, которую они ищут, и вправду Моника.

— Она помешана была на астрологии, — объяснила Биргитта, — поэтому мы и подарили ей кулон со Львом. Сначала она не хотела проходить конфирмацию, но мы уговорили ее, обещая хороший лагерь в шхерах и красивый подарок. Мы думали, что пребывание там пойдет ей на пользу, но, как всегда, ошиблись: она со всеми ссорилась и воровала вещи, как нам потом рассказали. Вот тогда-то мы и поняли, что больше не можем, — призналась Биргитта, убирая со стола кофейные чашки. — Воровать у своих друзей в христианском лагере — последнее дело! Но кулон мы ей оставили.

Петер записал личный номер Моники Сандер, указанный в отчете. Потом ему пришла другая мысль.

— Разрешите, я возьму отчет с собой и сниму с него копию? — спросил он, помахав бумагами.

— Конечно-конечно, можете прислать оригинал обратно по почте. Я стараюсь беречь документы всех детей, которые жили в этом доме.

Петер согласно кивнул, взял бумаги, встал из-за стола, протянул Биргитте визитку и попросил:

— Если вспомните еще что-то, пожалуйста, позвоните мне!

— Обязательно, — пообещала Биргитта. — Подумать только, — немного помолчав, добавила она, — как она могла впутаться в такую мерзость? В такой ужас?

— Нас тоже это интересует, — отозвался Петер, — очень интересует.

* * *

В Умео Фредрика Бергман добралась ближе к вечеру. Когда самолет приземлился, тело ломило от усталости. Включив мобильный, Фредрика обнаружила два новых сообщения. К сожалению, встретиться с бабушкой Норы и учителем литературы Сары Себастиансон она сможет только завтра. Фредрика взглянула на часы — почти полшестого, самолет задержался. Ну и ладно. Теперь ей некуда торопиться. Главное, чтобы завтра обе встречи прошли удачно.

Фредрика не успела перезвонить Петеру и рассказать о бывшем парне Сары Себастиансон, хотя и пообещала Алексу сделать это. Оставалось только надеяться, что ему все-таки передали информацию, необходимую для проведения допроса.

Несмотря на усталость, Фредрика ощущала непривычный подъем. Расследование наконец-то сдвинулось с мертвой точки, и что-то подсказывало ей, что они на верном пути. Интересно, где же все-таки Габриэль Себастиансон, наш бывший основной подозреваемый, подумала она. Вероятнее всего, мать помогла ему покинуть страну. Фредрику передернуло от одного воспоминания о встрече с Теодорой Себастиансон. Даже в самом ее доме было что-то отвратительное.

Вечернее солнце ласкало асфальт, когда Фредрика вышла из аэропорта, набрала номер Алекса и в ожидании ответа прикрыла глаза, подставив лицо теплым солнечным лучам. Кожу обдувал легкий ветерок.

Весенняя погода, подумала девушка. Даже воздух пахнет не летом, а весной!

Ни Алекс, ни Петер не ответили, поэтому Фредрика решительно взяла чемодан и направилась к ближайшему такси. Номер в «Стадс-отеле» она заказала заранее. Может, позволить себе бокал вина на террасе, сесть там спокойно и спланировать завтрашнее утро? Заодно можно поразмышлять о сообщении на автоответчике, оставленном дамой из Центра усыновлений…

Вспомнив о сообщении, Фредрика ощутила панику. Неужели все-таки придется принять решение?! Неужели она и правда собирается стать матерью-одиночкой?! Фредрика несколько раз глубоко вдохнула, чтобы сдержать подступившие рыдания.

И почему ее так выбил из колеи этот звонок?! Непонятно! Что за дурацкая истерика? Никто не заставляет ее принимать решение, стоя у выхода из аэропорта Умео! Она растерянно огляделась по сторонам: кажется, здесь она еще не бывала. По крайней мере, припомнить не могла.

Телефон зазвонил, когда Фредрика уже садилась в такси. Сунув чемодан в багажник, она устроилась на заднем сиденье и наконец ответила.

— Пропал еще один ребенок, младенец, — произнес Алекс напряженным голосом.

Фредрика тут же забыла о собственных печалях, чуть не задохнувшись от ужаса. Чувствуя, что ей не хватает воздуха, она приоткрыла окно.

— Эй, вы что?! У меня же кондиционер работает! — раздраженно прикрикнул на нее таксист, но Фредрика жестом попросила его помолчать.

— Почему вы думаете, что это как-то связано с нашим расследованием? — спросила она у Алекса.

— Через час после исчезновения ребенка полицейские обнаружили за клумбой у входа в дом сверток с одеждой и памперсами девочки. А еще он отрезал прядь волос с заколкой.

— Какого черта… — опешив, выпалила Фредрика и тут же осеклась. — Что будем делать?

— Работать двадцать четыре часа в сутки, пока не найдем этого мерзавца, — ответил Алекс. — Петер сейчас уже, наверное, в Норчёпинге у бывшего молодого человека Сары Себастиансон, а потом помчится обратно в Стокгольм. Я еду к маме пропавшего ребенка.

— Спросите, бывала ли она в Умео, — тихо попросила Фредрика.

— Конечно, спрошу.

— Кажется, на этот раз он действует быстрее, если это, конечно, он…

Было слышно, что Алекс остановил машину.

— В каком смысле?

— Посылка с волосами дочери пришла Саре Себастиансон через сутки после исчезновения девочки, а теперь одежду и волосы родителям подкинули практически сразу!

— Твою мать! — прошептал Алекс.

Фредрика прикрыла глаза, не выпуская из рук мобильный. «Почему преступник вдруг заторопился? Зачем похитил следующего ребенка так скоро? Если родители уже получили волосы и одежду, означает ли это, что ребенка больше нет в живых? Что им движет? — подумала Фредрика. — Что же, черт побери, движет этим психом?!»

Петер Рюд мчался в Стокгольм со скоростью света. Ведь едва он доехал до Норчёпинга, как ему позвонил Алекс и сообщил о пропавшем ребенке. Однако оба полицейских полагали, что допросить бывшего молодого человека Сары Себастиансон все же стоит. Все же остается микроскопический шанс, что он как-то связан с похищением Лилиан Себастиансон, а в таком случае скорее всего он похитил и второго ребенка, чтобы полиция искала серийного убийцу вместо того, чтобы копаться в прошлом мамы Лилиан.

Но Петеру хватило одного взгляда на парня, чтобы понять: уж кто-кто, а этот никогда бы не смог похитить, обрить наголо и убить маленькую девочку. Да, приводы у него, конечно, были и он признался, что действительно долго держал зло на Сару, но не до такой степени, чтобы через пятнадцать лет после их разрыва убить ее дочку.

У Петера вырвался усталый вздох: день сложился совсем не так, как он ожидал. Слава богу, что в Умео поехала Фредрика, а не он. Во-первых, он бы совсем вымотался, а во-вторых, эта зануда не будет путаться под ногами теперь, когда пропал еще один ребенок и надо действовать.

Нынешнее развитие событий Петера совершенно не устраивало: такое и в страшном сне не привидится! Пока отрабатывалась версия, что Лилиан похитил и убил ее собственный отец, был хотя бы понятен план действий. В подобных случаях убийцей обычно всегда оказывался кто-то из ближайшего окружения жертвы. Почти всегда. Этот бесспорный факт первым придет на ум всякому нормальному полицейскому. А никаких оснований строить иные предположения у них тогда не было. Другие дети не пропадали, и других врагов у Сары Себастиансон не имелось.

А вот Фредрика с самого начала оказалась гибче. Предположив, что убийца наверняка как-то связан с Сарой, она в то же время допускала, что, возможно, это не Габриэль Себастиансон. Но ее не послушали, и полиция потеряла драгоценное время. Петер это прекрасно понимал, но признавать не собирался, тем более при Фредрике.

С другой стороны, Петер сомневался, что у них вообще был шанс спасти Лилиан Себастиансон. Вряд ли, ведь Сара Себастиансон и сама понятия не имеет о человеке, который настолько ее ненавидит, что готов наказать ее, убив девочку. Откуда же тогда следователям знать, кто это может быть?

И вот теперь еще одно похищение. У Петера внутри все горело. Младенец! Какому нормальному человеку придет в голову причинить вред младенцу? Хотя нормальный человек и шестилетнюю девочку убивать не станет…

Страшно подумать, но и этого ребенка следственная группа вряд ли успеет найти и спасти.

Петер с силой стукнул кулаком по рулю.

Да что с ним такое? Конечно, они сделают все, чтобы спасти младенца!

Но энтузиазма Петеру хватило ненадолго. Потому что очевидно же: если преступник задумал убить и этого ребенка в ближайшие двадцать четыре часа, то шансов у следственной группы немного…

«Мы найдем ребенка, лишь когда преступник сам этого захочет, — в отчаянии думал Петер. — Найдем там, где он положит его так, чтобы мы нашли!»

Полицейские не всегда оказываются крутыми героями, порой и они абсолютно беспомощны. Что же Петер сумел выяснить за сегодня? Во-первых, похоже, ему удалось установить личность помощницы мужчины, который носит ботинки фирмы «Экко». Но, строго говоря, что можно ей предъявить? Странное поведение с собакой на станции во Флемингсберге — предположительно с целью задержать Сару Себастиансон? Попытку получить права — чтобы, предположительно, отвезти тело Лилиан в Умео? Не слишком ли много предположений?

Петер сглотнул. Если это действительно она, если она и правда сообщница убийцы, то теперь самое главное — найти как можно скорее и допросить.

Алекс решил немедленно передать в СМИ имя и изображение Моники Сандер вместе с настоятельной просьбой — чтобы она или те, кому известно ее местонахождение, безотлагательно связались с полицией. Саре Себастиансон тоже покажут портрет Моники, для опознания. И родителям пропавшего младенца.

Однако Петер и Алекс были убеждены, что Моника Сандер вряд ли сама организовала похищение детей. Если рассказ ее приемной матери — правда, то вряд ли Моника способна разработать и претворить в жизнь столь изощренный и продуманный план. Тем не менее она сыграла отведенную ей ключевую роль в чужом сценарии.

Петер покачал головой. Что-то он упустил, что-то еще осталось недодуманным.

Он снова сглотнул. Ужасно хотелось пить, но остановиться купить воды просто нет времени — надо как можно скорее вернуться в Стокгольм и начать разбираться с новым похищением, выяснить, насколько оно связано с предыдущим.

А связь между ними наверняка есть! Родителям пропавшего младенца подкинули коробку с волосами и одеждой — это не может быть совпадением, ведь следственная группа до сих пор никаких подробностей исчезновения Лилиан Себастиансон в прессу не сообщила.

Вдали показался силуэт гигантского шара — стадиона «Глобен-Арена». Петер приближался к Стокгольму. Только бы найти эту Монику Сандер! И как можно скорее!

* * *

Медсестрам четвертого отделения Каролинской университетской больницы в Сольне дали четкие инструкции обращаться с пациенткой из третьей палаты крайне внимательно. Молодая женщина поступила в отделение неотложной помощи около часа ночи. Ночью ее сосед проснулся от странных звуков на лестничной площадке и выглянул в глазок — не домушники ли, которые летом развивают бурную активность? Но вместо них на площадке он обнаружил лежащую ничком худенькую девушку — тело на мраморном полу площадки, ноги в раскрытой двери соседней квартиры.

Сосед немедленно вызвал «скорую» и дожидался приезда врачей, сидя рядом с девушкой, которая навряд ли была в сознании, пока ее клали на носилки и выносили из дома.

Врачи «скорой» спросили у него, как зовут соседку.

— Елена или что-то в этом роде, — ответил он. — Но это не ее квартира, владелец здесь уже несколько лет не живет, сдает квартиру — последнее время этой девушке. Иногда сюда приходит какой-то мужчина, но я не знаю, как его зовут.

Таблички с именем на двери квартиры не было. Врачи «скорой» похлопали девушку по щекам и спросили, как ее зовут, но та лишь бессвязно бормотала что-то себе под нос. Одной из медсестер показалось, что та ответила: «Хелена».

Вскоре изувеченная девушка потеряла сознание, и больше от нее ничего добиться не удалось.

Ее состояние сразу оценили как крайне серьезное: сломаны четыре ребра, рассечена скула, выбита челюсть, несколько пальцев сломано, все тело в синяках. Рентген черепа показал отек мозга вследствие ударов по голове, поэтому пациентку сразу же положили в отделение интенсивной терапии.

Но больше всего врачей поразили и ужаснули не бесчисленные синяки и переломы, а ожоги — девушку прижигали в двадцати местах, видимо, горящими спичками. При мысли о боли, которую причиняли эти ожоги, у медсестер, по очереди дежуривших у ее постели, мурашки бежали по спине.

Около десяти утра женщина, которую зарегистрировали под именем Хелена, начала приходить в себя, но все еще находилась в затуманенном состоянии от большой дозы морфина, который ей ввели в качестве болеутоляющего. Заведующий отделением интенсивной терапии решил, что состояние пациентки достаточно стабильное, и ее перевели в обычную палату в четвертом отделении.

Уход за пациенткой поручили младшей медсестре по имени Муа Нильсон. Казалось бы, чего тут сложного? Муа с ужасом смотрела на изможденную женщину, чье лицо казалось сплошной мозаикой из синяков. Как она выглядит на самом деле, понять практически невозможно, удостоверения личности в квартире не нашли. Однако Муа без труда догадалась, какой образ жизни вела эта бедняжка. Обгрызенные ногти, предплечья покрыты самопальными татуировками, явно крашенные рыжие волосы. Красилась она, похоже, недавно — пересушенные, унылые пряди волос разметались по подушке. Оттенок почти красный, казалось, вокруг головы девушки растеклась лужа крови.

Коллеги Муа то и дело заглядывали в палату, справиться, как идут дела, но все оставалось без изменений, пока в отделение не привезли ужин. Тогда пациентка вдруг открыла один глаз — другой совсем заплыл.

Муа отложила журнал, который листала, ожидая, пока пациенка придет в себя.

— Хелена, — тихо произнесла медсестра и присела на краешек кровати, — ты находишься в Каролинской университетской больнице.

Женщина молчала и лишь испуганно смотрела на медсестру.

Муа осторожно погладила ее по руке, и тут женщина что-то прошептала, и медсестра наклонилась, чтобы расслышать.

— Помогите, — шептала женщина, — помогите!

Оглавление