Печеглядни и дворосмотрины, или Смотрины жениха

А теперь давайте немного отвлечемся от темы, потому что я хочу рассказать о девушке, которая вернула Виктору веру в человечество.

Дело было так.

Санька Локтев уже успел развестись со своей первой женой, исключительно по идейным соображениям: она ему изменила, потому что он редко появлялся дома. Таким образом, Санька в одночасье стал абсолютно свободным человеком и окончательно перебрался в столицу. Ему подфартило с жильем — знакомый художник сдал свою мастерскую. Сам владелец с женой укатил в Землю обетованную, но от недвижимости пока не избавился. Собственно говоря, я всех подробностей просто не помню. Но, как бы там ни было, Санька оказался единоличным хозяином этой самой мастерской — по сути, двухкомнатной квартиры в полуподвале, но со всеми удобствами. Правда, все это великолепие находилось в довольно глухом районе. Зато практически бесплатно. Естественно, добряк Санька тут же пригласил к себе всех, нуждающихся во вписке. Он-то надеялся, что сотоварищи по-честному оплатят свое проживание. На халяву у нас народ весьма падкий, и у Саньки желающих вписаться было — хоть отбавляй. Я его не раз предупреждал, но он то ли стеснялся своих приятелей, то ли считал меня чересчур меркантильным, одним словом, не послушал. И вскоре в знаменитых «Мневниках», как прозвали мастерскую ее гости и обитатели, образовалась разношерстная тусовка. Там же первое время после возвращения обретался и Ворон.

Там он и познакомился с Машей.

К обитателям коммуны приходили гости, друзья, приятели, знакомые девушки. Юные студентки, домашние девочки, прибегали вдохнуть воздух свободы, попробовать богемного житья. Несомненно, богемный дух переполнял мастерскую, струился изо всех щелей, аж стекла запотевали. Нет, ничего криминального там не происходило. И по большому счету ничего интересного тоже. Но первое впечатление тусовка производила, особенно на неокрепшие девичьи умы.

Машу в «Мневники» затащила подружка. Она с таким восторгом описывала коммуну и ее обитателей, что Маше стало ужасно интересно посмотреть своими глазами.

Она и пошла.

Потом Маша любила вспоминать то время, время зарождения ее первой и единственной любви.

Все, что случилось в тот вечер, помнилось ей очень странным, нереальным… даже метро, хотя ну что странного может быть в обычном московском метро? А вот поди же ты! Потом был троллейбус, идущий бесконечно, и блуждание по темным дворам. Как будто ее заманивали из родного города в некое зазеркалье, параллельный мир. Жутковато… Эта мысль не отпускала. Маша была не рада, что согласилась пойти: слишком уж все это непонятно, подозрительно даже.

Целью путешествия оказался подвал унылого пятиэтажного дома. «Может, уйти?» — но уйти было как-то неловко.

«Кроличья нора, — думала Маша, с замирающим сердцем спускаясь по ступенькам, — или пещера людоеда?»

Подруга долго жала на кнопку звонка. Наконец большая металлическая дверь с лязгом распахнулась.

И никакой кроличьей норы. За дверью помещалась мастерская художника, а то, что это, несомненно, мастерская, подтверждали этюдники, картины в подрамниках, бесчисленные полки по стенам, битком набитые красками, кистями, банками, флаконами, всякой всячиной, которой Маша не знала названия, но явно художественной всячиной.

Помимо художественной атрибутики мастерская была заполнена парнями в растянутых свитерах и такими же, им под стать, девушками. Маша растерялась. На нее никто не обращал внимания, все были чем-то заняты. Парень, который открыл им дверь, лишь бросил «привет» и сразу же растворился среди себе подобных.

Подруга потащила Машу за собой. Там кто-то играл на гитаре. Вокруг гитариста прямо на полу сидели девушки. Подруга тоже села по-турецки. Маша оглянулась и, заметив широкий, никем не занятый подоконник, уселась на него, сидела молча, натянув свитер на колени. А парень все пел… Наверное, хорошо пел, потому что все слушали, и Маша тоже.

Но, когда уходила, засмотрелась на красный спальник и Ворона, сидящего на нем, он болтал по телефону… Тогда-то все и началось? Возможно…

Потом был котенок, которого Маша принесла в «Мневники». Котенка она представила как приблудного, на самом деле он был отпрыском ее кошки. Тогда девушка осталась ночевать. А на пол не хотелось, она легла на «его» диван, только ли потому, что не хотелось на пол? Он с дивана тоже не ушел… Нет, нет! До ноября их отношения были абсолютно невинны.

Ворон недолго прожил в «Мневниках», скоро переселился на Покровку, в старый купеческий особняк, где он, устроившись дворником, получил комнату в некогда купеческой же квартире, с огромной закопченной кухней и чудом сохранившейся русской печью.

Вот в этот особняк и повадилась приходить Маша. Ежедневно, забросив занятия в университете, забыв обо всем. Маша приходила, садилась на ступеньку «черной лестницы» (потому что вход в квартиру был со двора, парадная давно не использовалась) и ждала.

Иногда она сидела так часами. Ворон подолгу не возвращался. Кстати сказать, Виктор в это время мог быть где угодно, например, у нас в гостях или в тех же «Мневниках». Да мало ли где он мог находиться…

В один из таких вечеров, после долгого ожидания, Маша сделала Виктору предложение. Так что лирическое отступление получилось очень даже в тему.

В тот вечер его не было особенно долго. Маше ничего не оставалось, как тихонько ругать себя за унижение, за бесцельно проведенное время и за собственную глупость. Ради чего? Все ради того, чтобы просидеть с ним целый вечер на древней кухне, послушать его голос или ходить за ним по каким-то тусовочным квартирам, мыть чью-то грязную посуду, оставшуюся от прежних посетителей…

А он все не приходил.

— Да где его носит! Черт возьми! — вслух крикнула она и опять, вытянув шею, прислушивалась к звукам шагов во дворе. Ничего не услышав, снова погружалась в себя, в свои воспоминания.

Помнилась почему-то забытая у него роза, которую ей кто-то подарил… Кто? Неважно! Она терзала эту розу, ожидая его прихода, у памятника на Чистых прудах, а потом были какие-то люди, его друзья… И все в ее жизни теперь стало только его, а от себя ничего не осталось, только вот эти мысли, тоже о нем…

На редких лекциях, куда ее иногда заносило, Маша писала письма, адресованные ему. Письма, письма…

Она стала приходить то на Покровку, то в «Мневники»; в конце концов это постоянное желание видеть Ворона превратилось в манию, с которой девушка ничего не могла поделать. А он не приближал ее к себе, но и не отпускал.

— Убери свои крючочки, — говорил он, когда Маша хотела его обнять.

Маша обижалась, убирала, но попыток не оставляла.

— Ты чего здесь сидишь?

Его голос вывел ее из состояния сомнамбулической задумчивости.

— Тебя жду.

— Давно?

Он остановился перед ней: длинный, холодный, одетый небрежно, как всегда, с неизменным рюкзаком за плечами и со снятыми наушниками плеера. Она заплакала, сжавшись в комок.

— Ну вот! — Ворон сел рядом и обнял ее за плечи.

— Я — дура?

— Конечно.

— Почему «Конечно»? — обиделась Маша.

— Опять к словам придираешься?

— Зачем я сюда хожу?

— Хватит, хватит… Пойдем наверх, что мы на лестнице разборки устроили.

Она поднялась вслед за ним, чтобы в очередной раз пройти пытку счастьем. Она знала, что снова будет жарить картошку, ругаться с ним, а потом греть ладони на его шее, смотреть, как он подолгу крутится перед зеркалом, собираясь куда-то…

— Возьми меня замуж! — вдруг попросила она.

— Для чего?

— Я хочу стирать твои носки, кормить тебя ужинами и рожать от тебя детей.

— Странные желания…

Когда человек занят только собой, он не видит никого и ничего вокруг.

* * *

Через год у них родилась дочь. Дети вообще очень странные существа, и пути их прихода в мир не всегда понятны и однозначны. Так случилось, малышка пришла и заслонила собой все другое, что было до нее.

К вопросу о свадьбах: Виктор и Маша буднично расписались в ближайшем ЗАГСе. Машина бабушка поселила молодых у себя.

Скинувшись, мы подарили им стиральную машинку.

После завершения сватовства отец невесты или, если отца не было, старший брат, одним словом, кто-то и старших мужчин в семье наведывался в дом жениха, чтоб проинспектировать хозяйство и оценить условия, в которых придется жить молодой жене.

Осматривали все: и избу, и надворные постройки — сараи, амбар, хлев, имеющуюся в наличии скотину и птицу, а также домашнюю утварь, посуду и прочее. Если осмотр удовлетворял родных невесты, то и гости, и хозяева обмывали это дело, если же нет, за стол не садились.

Хозяева не забывали расспросить о приданом невесты, о домотканых подарках от невесты родственникам жениха, постели, скатертях, полотенцах, белье, гардеробе невесты. Обычай обязывал невесту подарить каждому родственнику вышитое полотенце, а жениху — рубаху и кальсоны, свекрови — три рубахи, отрез материи и платок на голову.

* * *

Егора я встретил случайно, ехали в одном вагоне метро. Разговорились, оказалось, он не виделся с Настей с самого лета. И все расспрашивал меня, как мы живем, часто ли встречаемся. Я как-то бездумно предложил ему «заходи…». Он ухватился за это приглашение, тщательно записал адрес, телефон. Егор стал у нас частым гостем.

В один прекрасный день к нам заскочила Настя, увидев Егора, вдруг подобрела, умилилась и, уходя, прихватила его с собой.

До самой весны они у нас не появлялись.

* * *

Если сравнивать общественное, материальное и социальное положение семей Егора и Насти, то, как сказали бы в XIX веке, — это были семьи равного положения, или одного уровня. Москвичи, из бывших советских служащих. Вполне благополучные, можно сказать, средний класс. Обычный набор: квартира трешка, машина, дача, престижная работа (как у отца Насти) или свой маленький бизнес (как у матери Егора).

Настины родители — люди весьма отстраненные, они старались устроить свою жизнь так, чтобы как можно меньше испытывать дискомфорта. Настина мама никогда не работала, а вела такую созерцательную жизнь. У отца была очень приличная должность в банке. У них был еще один ребенок — младший брат Насти, которого она нежно любила, а еще — многочисленные родственники во всех концах Москвы.

В семье Егора все держалось на матери — женщине, несомненно, властной, сильной и с чувством юмора. При нашей жизни, если не умеешь посмеяться над ситуацией, очень скоро сойдешь с ума. Мама Егора ко всему относилась с легкой долей насмешки: и к оторванности от реальности высоколобого мужа, погруженного в некую абстрактную науку, и к выходкам сына, с трудом получившего школьный аттестат и совершенно равнодушного к получению «верхнего» образования. Была еще и младшая дочь, требовавшая неусыпного родительского внимания, ибо входила в пресловутый подростковый возраст со всеми вытекающими… А еще бизнес — у мамы имелась небольшая фирма, торгующая семенами, кормившая всю семью, и тоже многочисленная родня, вполне, впрочем, благополучная.

Впервые увидев Настю, мама Егора лишь слегка приподняла брови и усмехнулась. Настя ответила ей тем же. Но изначальная напряженность не помешала мирному развитию их отношений. Казалось, обе сразу все поняли друг о друге и не испытали никаких иллюзий. А значит, не было и разочарований.

Насчет сообразных по русской традиции вышитых рубах с кальсонами и полотенец с платками и сарафанами — не думаю, что Настя могла осилить такой титанический труд. Хотя, конечно, было бы забавно увидеть Егора в вышитых кальсонах, а его маму в русском сарафане.

Воистину так — нет иллюзий, нет и разочарований.

Оглавление