Глава 14. Бельгийское пиво, занятость, скука и огромные зубы

Я люблю всякую нуднятину.

Энди Уорхол

Во время торжественного открытия выставки я продала скульптуру!

В первый день произведения искусства, как правило, идут нарасхват, а спрос на скульптуры Йена Рис-Фицсиммонса стабильно очень высок, но это не умаляло моей гордости. Случалось, в Нью-Йорке я почти договаривалась о продаже, но всякий раз вмешивался Дик и перехватывал инициативу. Заключив сделку, он складывал пухлые ручки на жирной груди, мелко тряс ягодицами и медленно поднимал локти вверх, исполняя танец живота, означавший восторг. В глазах босса загорался алчный огонек, он надувался самодовольством и едва снисходил до того, чтобы шикнуть на Клариссу, когда та шумно втягивала воздух и восторженно вопила: «Вы сделали это, Дик!» — словно раньше мы никогда ничего не продавали.

Не испорченная начальником сделка подняла настроение на целый вечер.

К сожалению, это оказалась единственная продажа за неделю.

Остались три скульптуры; многие посетители брали брошюры, расспрашивали о работах Йена, интересовались стоимостью, но никто не предлагал даже начальной цены. Красавица «Без названия, номер шесть» гордо возвышалась в центре павильона. Все хвалили работу, восхищались и любовались, но никому не пришлась по вкусу цена на табличке. «Номер шесть» была самой большой скульптурой Йена Рис-Фицсиммонса. Заключенная мной сделка оставила Дика равнодушным — он вообще не упомянул о ней. Позвонив на следующий день, шеф первым делом спросил, проданы ли остальные скульптуры.

— Нет, — призналась я. — Но…

— А «Номер шесть»? — перебил шеф.

— Нет, — ответила я, уже не пытаясь что-либо объяснить.

— Дай мне Йена. Он рядом?

— Йен, Дик на линии, — с облегчением сказала я, отодвинув трубку, и вышла из павильона, не желая слушать, как Йен благодарит Дика за расточаемые комплименты. Кроме того, не хотелось быть рядом, если Дик пожелает еще что-нибудь обсудить. Пусть передаст через Йена — тогда приказ поступит в более или менее приемлемой форме.

Йена не беспокоило, что скульптуры не продавались; напротив, он явно радовался, что работы остаются у него. По его мнению, любое сопротивление или отсутствие движения — неотъемлемая часть творчества. Все происходящее, говорил он мне, от зачатия до завершения, принадлежит проекту и привносит новый смысл в арттурне. Йен объяснил мне это в конце недели, говорил и еще что-то, но я невольно отключилась, вспомнив, что после выходных он вернется к работе над новыми скульптурами, будет писать статьи в журналы и вынашивать творческие замыслы в прелестной английской глубинке. Просто не верилось — мы прожили в Лондоне всего неделю, а ему уже пора ехать дальше. У меня не нашлось времени для чая с прелестными маленькими сандвичами и густыми топлеными сливками, я не успела походить по антикварным лавкам на Портобелло-роуд или обойти магазины на Слоун-стрит, где делала покупки Диана, до того как стала принцессой. Ни на что не хватило времени — вечерами я возвращалась в свой сверкающий отель и заказывала ужин в номер.

Йен, напротив, дважды ужинал с пиарщицами, а однажды, уходя, я столкнулась с Кариной, шествовавшей в наш павильон, плюс праздничный ужин у мистера Слоуна, где Йена с нетерпением дожидалась некая креатура по имени Имоджен. Получается, Йен провел дома всего один вечер, хотя точно не скажу: в галерее мы обсуждали исключительно темы, связанные с работой. Йен всегда был мил и любезен, часто отпускал остроумные, истинно британские замечания, которые доставили мне немало веселых минут. Но, если не считать его шуток и моего смеха, мы говорили мало, поэтому предложение Йена составить ему компанию за ужином стало для меня полной неожиданностью.

Был вечер пятницы. В субботу ожидался значительный наплыв посетителей, предстояло пробыть в павильоне дольше, чем обычно, и я подумывала сходить сегодня в ресторан, хотя желание развлечься и отдавало легкой горечью. Я решила — если уж вступать в ряды неудачниц, ужинающих в одиночестве и уныло потягивающих вино, уставившись в пространство невидящим взором, я, пожалуй, распробую это блюдо вечером рабочего дня, когда в ресторанах мало посетителей. Ничего, сделаю вид, что увлечена чтением, принесу с собой книгу… Поэтому я сразу ухватилась за предложение Йена, очень обрадовавшись неожиданной компании.

Сразу после выставки мы поехали в один из его любимых ресторанов. Я представляла нечто очень красивое и супермодное: сплошь белый цвет, сверкающий хром, скучающие надменные официанты — словом, заведение во вкусе Дика. Но мы спустились на кованом железном лифте в зал с низкими, как в пещере, сводами. Там было очень шумно. Длинные столы с длинными скамьями по обе стороны, стильная и приятная атмосфера. Выбрав свободное место за столом, где уже сидели люди, в глубине души я сочла возможным признать, что между Диком и Йеном есть большая разница, несмотря на рифмующиеся фамилии.

Только когда к нам подошел официант, я поняла, куда именно мы пришли.

Йен привел меня в «Одри».

Единственное место в Лондоне, куда я мечтала попасть и о чем заявила Йену в самом начале. Я лихорадочно старалась придумать способ тактично намекнуть ему, что в Лондоне множество более важных достопримечательностей, которые мне очень хочется посетить. И вообще, уж не в насмешку ли над моей узколобостью гений повел меня в «Одри»? В таком случае Дик непременно захихикал бы издевательски, а Йен подарил мне широкую улыбку, настолько дружелюбную и заразительную, что лед в груди, возникший в ту минуту, когда я узнала, что еду с ним, наконец начал таять. Наши взгляды встретились, и я впервые улыбнулась абсолютно искренне — не по обязанности. Улыбка вышла не дежурной, не испуганной и ничуть не вымученной.

— Будем здоровы, Джейн, — сказал Йен, поднимая еще пустой бокал.

— Будем, Йен, — подтвердила я, с легким звоном коснувшись его бокала краешком своего.

За бельгийским пивом, мидиями и жаренной по-французски картошкой наши отношения представились мне в ином свете: нормальные, непринужденные и более ровные, чем прежде. Мы поговорили о поездке Йена в Йоркшир и о том, что вторая неделя выставки будет похожа на первую, разве что немного посвободнее. Йен вел себя по-дружески, и я почти забыла, что считаю его ловким мошенником и мистификатором. Я даже решилась спросить, правда ли, что он сделал своим дилером Дика Риза единственно из-за созвучия фамилий.

— Вы сочли бы это большой глупостью, не правда ли? — пожал плечами Йен.

Я сунула в рот последний ломтик жареной картошки, посчитав, что это не ответ.

В выходные мы продали еще одну скульптуру, что принесло много денег галерее и добавило веса проекту арттурне и репутации Йена. И вот что сказал мне Дик по трансатлантической связи: «А как «Номер шесты»? Передай трубку Йену». Никаких похвал, разумеется.

Наконец уик-энд закончился, и два дня сумасшедшего напряжения остались позади. Йен тепло со мной попрощался, добавив: «Огромное спасибо, Джейн. Прекрасная работа». Улыбнувшись и пожав мне руку, он пошел встречать машину, которая должна была отвезти его в Йоркшир. Некоторое время его клетчатые брюки ярким пятном мелькали в толпе посетителей.

На вторую неделю выставки ажиотаж заметно поутих.

Выставка получила свою порцию откликов в прессе, поэтому стайки репортеров, а с ними, к счастью, и мерзкие пиарщицы больше не увивались вокруг скульптур. Крупнейшие, известнейшие, суперфантастические клиенты побывали у нас в первые дни, вкусив от стартового ажиотажа и помпы, и после выходных не появлялись. Если не произойдет ничего из ряда вон выходящего, две скульптуры в этот раз останутся непроданными, и одна из них — «Без названия, номер шесть», лучшая из лучших, событие в мире искусства, предмет маниакальной одержимости Дика.

Энергия выставки затухала: между павильонами, заложив руки за спину, прохаживались артдилеры и сотрудники галереи, бросая взгляды направо и налево, поглядывая, сколько красных точек, означающих «продано», украшает список экспонатов каждой галереи.

Мои волнение и восторг тоже выдохлись, но я была не против поскучать для разнообразия. Сидя за металлическим столиком, я разглядывала посетителей, думая, что, кроме считанных артдилеров, пары-тройки сотрудников других галерей да еще Карины Кратц из соседнего павильона, я ни души не знаю в Лондоне. Удручающая анонимность, с другой стороны, давала ощущение удивительной свободы: никто не знал моего имени, понятия не имел о моих тайных страхах и неуверенности. Посторонние могли подумать, что со мной никогда не происходило ничего плохого, могли счесть, что я нахожусь на пути к вершине славы и скоро стану суперзвездой вроде Дика, Карины или даже Йена. Но тут зазвонил телефон, и мое уединение оказалось нарушенным.

— Джейн Лейн! Привет, это Джордж Ореганато, я вчера приехал в Лондон. Наш павильон будет работать всю вторую неделю выставки. Как тут дела? Где твой павильон? Я забегу?

— Три «б», — неохотно ответила я и положила трубку.

Скука намного приятнее Джорджа Ореганато.

Успешный продавец, настоящая находка для нью-йоркской галереи Фельдена и Кэмера, Джордж был единственным человеком на свете, влюбленным в меня без памяти. Он словно не замечал, что большую часть нашего многолетнего знакомства у меня был постоянный бойфренд, хотя встречал Джека на торжественных мероприятиях, а однажды даже на улице. Либо Ореганато не мог сложить два и два, либо ему было все равно: ни присутствие в моей жизни Джека, ни мои постоянные вежливые отказы не охлаждали его пыла. Джордж вновь и вновь настойчиво звал встретиться в неформальной обстановке, особенно в День святого Валентина или под Новый год, и даже приглашал на закрытую вечеринку по случаю начала Осенней художественной выставки.

Но даже не свяжись я с Джеком, у Джорджа Ореганато все равно не было бы шанса.

Обладатель огромных зубов — я этого терпеть не могу, — он на редкость ретиво, по-моему, относился к работе. Всякий раз при встрече он восклицал: «Привет! А вот и я, Джордж Ореганато!» — с интонацией: «Старина, сколько лет, сколько зим, какими судьбами!». Он через слово прибавлял: «Впрочем, как и всегда». В тридцать лет Джордж носил галстук-бабочку и носки в ромбик, а продуманность его костюма и тщательный подбор оттенков и деталей заставляли вспомнить даже не Кена, а скорее душку Барби. Я часто представляла Джорджа в маленькой коробке с прозрачной пластиковой стенкой — носки в ромбик выглядывают из-под брюк, в одной руке картина, другая вытянута вперед для радушного рукопожатия, а спрятанный внутри органчик повторяет: «Привет! А вот и я, Джордж Ореганато!».

— Джейн! Как дела? Ужасно рад тебя видеть. Впрочем, как и всегда, — сказал Джордж, входя в павильон. Нагнувшись, он расцеловал меня в обе щеки.

— Привет, Джордж, давно не виделись.

— Лондон тебе определенно на пользу. Выглядишь потрясающе, впрочем, как и всегда, — подмигнул он и продолжил: — Как здесь дела? Как продажи? Ты где остановилась? Здесь и вправду сам Йен Рис-Фицсиммонс?

— Спасибо. Продажи неплохие. Я остановилась в Вест-Энде. Йен сейчас уехал на неделю, вернется в понедельник — у нас впереди выставка в галерее Слоуна на Дюк-стрит, — привычно ответила я, натренировавшись на посетителях; правда, до сих пор никто не спрашивал, где я остановилась.

— Понял. Отличная идея — арттурне по выставкам, этот парень — настоящий гений. Наши дела идут хорошо. Покупают все больше известные работы, новые берут хуже. Ты заходила в наш павильон? Обязательно побывай. — Битых пять минут Джордж продолжал в том же духе, выделяя каждый вопрос выразительной интонацией и сопровождая слова подмигиваниями, кивками, ухмылками и дружескими толчками в бок.

Я чувствовала, что сейчас последует очередное приглашение, и безуспешно пыталась изобрести предлог, чтобы не отвечать Джорджу «спасибо, с удовольствием».

— А что в Лондоне вечером? Есть что-нибудь особенное, не знаешь? Хочешь, поужинаем вместе?

— Прости, Джордж, но у меня другие планы, — сокрушенно сказала я, словно мне действительно было жаль, сразу мысленно отметив — не следовало говорить «прости»: грустная интонация словно подталкивала кавалера проявить настойчивость. Он так и поступил:

— Досадно, но я пробуду здесь целых десять дней, может, в другой раз?

— Да, конечно, с удовольствием.

Нет, никогда, ни за что!

— Когда?

Черт!

— Ну, надо заглянуть в расписание, посмотреть, когда приедет Йен, а уже потом что-то планировать.

— Ты же сказала, он вернется в понедельник.

— Да? А, точно, в понедельник, но может появиться и раньше, — пробормотала я в замешательстве.

— Ладно, Джейн, уверен, мы что-нибудь придумаем, — бодро сказал Джордж и, не проявив ни малейшего разочарования, подмигнул, одарил меня еще одной широченной улыбкой, без спроса тиснул мой локоть и ушел.

Не успела я опомниться, как пролетела и эта неделя. Первая выставка в рамках проекта подошла к концу. Осторожно разбирая шедевры необузданного гения на части и упаковывая их в строгом соответствии с чертежами на миллиметровке — Йен детально описал, как именно нужно разбирать и упаковывать каждую скульптуру, — я вспоминала, какими прекрасными оказались последние две недели, как в новой обстановке я постепенно становилась прежней.

Оглавление