Глава 3

Фейн внимательно изучал Веру — рука со стаканом уперта в колени. Его осенило: жесты и мимика аналитика, которые, как ему казалось, выражали своеобразную любовь к порядку, на деле выдавали панический страх.

— Вы говорите, имя любовника ни одна из пациенток вам не назвала. А вы спрашивали?

— Нет. Сначала я не придавала этому большого значения. Обе женщины намеренно избегали имен, я не хотела давить. Анонимность стала негласным правилом наших бесед об их связях.

— У вас есть догадки, как именно любовник использует похищенные сведения, что замышляет?

— Пожалуй, он использует их, чтобы подтолкнуть любовниц в нужную сторону. Склонить к сексу — это само собой. Вполне вероятно, дело дальше секса не идет. И все же… что-то мне подсказывает: плотские удовольствия — всего лишь верхушка айсберга.

— Вы меняли защиту?

— Не решилась. Подбросив ложные сведения, я, возможно, и так зашла чересчур далеко. Когда ложная информация вызвала у Элизы и Лоры недоумение, любовник, вероятно, удивился, но вряд ли у него возникли серьезные подозрения. Если же вдруг обнаружится, что еще и защиту сменили… Тут сразу станет ясно, кто под него ведет подкоп.

— Хорошо. Вы правильно рассудили. Как давно у вас исчезли последние сомнения?

— Несколько дней… три дня назад.

Мартен посмотрел в окно. Капли дождя, подсвеченные снизу фонарями, падая, гасли, точно искры. Повернувшись к Вере, он наткнулся на ее прямой взгляд.

— В полицию вы не хотите идти, опасаясь, что дело получит огласку, — констатировал Фейн.

— То-то и оно. В моих заметках есть вещи, способные изуродовать человеку всю жизнь. Разве я могу допустить, чтобы записи попали в государственные организации и суды? Об этом не может быть и речи!

Вера тут же взяла себя в руки.

— Мистер Фейн, я сама не совсем понимаю, о чем прошу, но ведь должен быть какой-нибудь способ остановить негодяя, не сообщая пациенткам, что их досье похитили, устроить все так, чтобы никто не узнал о случившемся?

Вера излучала почти осязаемое напряжение.

— Как и вас, меня окружают тайны, — продолжала она. — Люди делятся со мной своими секретами каждый божий день. И каждый день год за годом десятки жизней складываются так, а не иначе благодаря моему умению хранить признания. Если я выдам то, что мне доверили по секрету, жизнь многих моих пациентов обернется иначе и, вполне вероятно, трагически.

Вера нацелила на Мартена свои черные глаза.

— Происки этого негодяя — еще один секрет, который я не намерена разглашать. Только на этот раз мне не обойтись без чужой помощи.

Вера Лист не спрашивала, правильно ли она поступает. Она испытывала страх, но, похоже, поняла, что другого выхода просто нет.

— У вас, я вижу, серьезные намерения, — ответил Фейн. — Однако прежде чем мы перейдем к делу, я должен вас предупредить.

Вера насторожилась.

— В первую очередь подобные операции никогда не проходят, как задумано. Несмотря на всяческие хитрые подходы и добросовестное планирование, обязательно возникнет какой-нибудь мерзкий казус. И если он выйдет боком, вам несдобровать. Учтите также, что этот путь может завести вас в дебри юридических претензий.

Вера приподняла подбородок.

— Хотя я не юрист, — продолжал Фейн, — сдается мне, что, позволяя этому субъекту рыться в ваших рабочих записях, вы сознательно нарушаете неприкосновенность сведений о пациентах. Когда взломщик, получив нелегальный доступ к вашим досье, совершит преступление, вас могут привлечь к ответу за пособничество. Если у вас есть подозрение, что этот человек планирует использовать ваши заметки в преступных целях, и вы не сообщили в правозащитные органы, вам могут предъявить обвинение в недонесении о преступном намерении.

— Вдруг это всего лишь подозрение?..

— Если вы полагаете, что вашим подопечным грозит опасность, но не предупреждаете их и не сообщаете, куда надо, вам могут предъявить обвинение в преступной халатности, а в худшем случае — пособничестве.

Вера вместо ответа закрыла глаза. Она надеялась услышать совсем не это.

Фейн заметил, что ритм, в котором поднималась и опускалась ее грудь, изменился, на лбу проявились легкие складки. Сколько женщин за годы существования старого отеля сидели вот так дождливым вечером у окна, пытаясь разобраться в хитросплетениях судьбы?

Вера открыла глаза.

— Вы несколько раз повторили «могут предъявить». Выходит, последствия нельзя предсказать заранее? Могут предъявить, а могут и не предъявить?

— Именно.

Вера взглянула на собеседника с новым интересом, уже спокойнее.

— Отчего-то мне кажется, что вы не любите говорить о своей личной жизни.

Мартен пропустил замечание мимо ушей.

— Значит, вам будет легче вообразить себя на месте человека, — продолжала Вера, словно молчание Фейна подтвердило ее догадку, — чей внутренний мир выставили на потеху публике, чье тайное «я» вдруг стало предметом всеобщих насмешек.

Женщина поднялась и подошла к окну. Прислонившись плечом к оконной раме, она скрестила руки на груди и замерла, глядя в дождливую ночь. Трикотажное платье, опускаясь до середины икры, элегантно облегало покатое бедро.

— Если сообщить в полицию, — сказала Вера, поворачиваясь к собеседнику, — взломщика поймают. Назначат открытый суд. Досье на пациенток затребуют по повестке. Элиза и Лора слишком богаты, слишком красивы и занимают слишком высокое положение, чтобы удержаться наверху, когда их потащат вниз. Пойдут утечки, откроются реальные имена. Их биографию начнут рассматривать под микроскопом, выискивая кусочки понепригляднее. Утечка из ручейка превратится в поток, масс-медиа устроят еще один балаган, каких мы уже повидали немало. Две жизни будут разорваны в клочья на сиюминутную потеху публике.

— Вы, похоже, не сомневаетесь в печальном исходе.

— Таков дух нашего времени. Наблюдать, как люди губят себя, как чужая жизнь катится в тартарары, — наше национальное хобби. Мы, словно наркоманы, подсели на чернуху.

«Очень трезвое наблюдение, — подумал Фейн. — Явно основано на суровом жизненном опыте. И ничего ведь не возразишь. Анонимность с приватностью оставались последним прибежищем здравого смысла в опутанном гиперссылками, болтливом, открытом для цифровых коммуникаций и охочем до скандалов мире. В наши дни сохранять анонимность так же сложно, как проявлять скромность, а их потеря необратима, как утрата невинности».

— Элиза и Лора, возможно, не единственные жертвы. В их случае взлом данных обнаружился лишь потому, что информация использовалась определенным образом. Меня как током ударило: а вдруг файлы других пациентов тоже взломали? Что, если сведения из других досье тоже используются, но как-то иначе?

— Вы в самом деле так думаете?

— Подобные субъекты не останавливаются на полпути.

По версии Веры Лист, будущее явно не предвещало ничего хорошего.

— Итак, по-вашему, главный мотив взломщика файлов — желание манипулировать пациентками. Вероятно, с целью секса. Но чутье подсказывает вам, что не в одном сексе дело. Почему вы так думаете?

— Меня настораживает, как Элиза и Лора говорят о любовнике. Он оставляет впечатление более сложной натуры, чем вуайерист или сексоголик. Я… мне кажется, с ними происходит нечто… не столь банальное. Секс лишь видимость.

— Почему вы так решили?

Вера смутилась.

— Извините, но… объяснить, не раскрывая подробностей их отношений, не получится. Такой разговор… потребует еще большей откровенности…

— Я должен знать, кто ваши пациентки.

Вера кивнула, понимая, что отступать дальше некуда.

— Элиза — это Элиза Керрин.

— Жена Джеффри Сафры Керрина?

— Да.

Теперь понятно, почему Вера так нервничает. Мартен мог навскидку назвать десяток причин, оправдывающих подобную осторожность.

— А вторая?

— Лора Ча. Ее муж, Ричард Ча, — предприниматель из Кремниевой долины. Занимается вроде бы инновационным софтом. Куча патентов, куча денег. Большие амбиции.

— И обе не в курсе вашего открытия?

— Конечно. И я постараюсь сделать все, чтобы они ничего не узнали. Вы первый, кому я доверилась.

Керрин был полноправным членом мировой элиты, насчитывавшей несколько тысяч человек, которые благодаря богатству, таланту или беспощадности сумели приобрести огромное влияние: их решения и поступки затрагивали жизни миллионов, если не миллиардов людей. Он заседал в правлениях полудюжины глобальных корпораций и владел полудюжиной других. С ним водили дружбу особы, привыкшие широко толковать свои привилегии. Эти люди имели оплаченные связи в Вашингтоне, а их личным самолетам был знаком гудрон посадочных полос Лондона, Дубая, Гонконга, Парижа и Мумбая.

Первой напрашивалась мысль о вымогательстве. Но, как и Веру, Мартена грызли сомнения: шантаж — слишком уж очевидная версия.

— Три момента сложились для вас благоприятно, — сказал он. — Без них проблема вряд ли была бы устранима вообще. Во-первых, вам достало ума не спугнуть субъекта. Ему некоторое время все сходило с рук, и, возможно, он чуть-чуть расслабился. Это хорошо.

Во-вторых, вы ничего не рассказали Элизе и Лоре. У нас будет больше возможностей для маневра, больше дополнительных вариантов.

В-третьих, вы умеете хранить тайны.

Я хотел бы помочь вам. Но вы должны отдавать себе отчет, что ваше намерение приведет в действие процесс, который будет идти за рамками системы. За выход из системы всегда приходится платить. Цена может запросто оказаться выше, чем представлялось сначала.

— Я не боюсь ни трудных решений, ни их последствий.

— Это еще не все. Вы отправляетесь в дорогу, не ведая, какой валютой придется расплачиваться. Чистой совестью? Самоуважением? Потерей веры в себя, в других?

— Жуткая у вас валюта, — настороженно ответила Вера. — Выходит, как ни крути, все кончится плохо?

— Просто я хочу, чтобы вы не питали иллюзий.

Вера некоторое время изучала собеседника взглядом, потом вернулась на место и села в кресло.

— Ни Джеффри Керрин, ни Ричард Ча меня совершенно не волнуют, однако у меня обязательства перед их женами. Если то, что они доверили мне, по моей вине выплывет наружу, получится, что я их предала. Тогда им несдобровать.

Вам, полагаю, и так все ясно, но чтобы не оставалось никаких сомнений, добавлю — мне в этом случае тоже несдобровать. Такого исхода я просто не допускаю. Уверена, что найдется другой путь. И если надо будет заплатить высокую цену — заплачу.

Оглавление

Обращение к пользователям