ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «Я ничем не могу тебе помочь»

— Привет, — сказала она с озадаченной улыбкой. — Боюсь, что я не туда попала. Я ищу дом Пеллинора Уортропа.

— Это и есть дом доктора Уортропа, — ответил я не вполне твердым голосом. Еще более поразительным, чем ее облик, было само ее присутствие у наших дверей. За все время, что я жил у доктора, к нему никогда не приходили дамы. Такого просто не бывало. Крыльцо дома 425 по Харрингтон Лейн было не для порядочных дам.

— Очень хорошо. А то я уж было подумала, что не туда попала.

Не дожидаясь моего приглашения, она вошла в вестибюль, сняла свой серый дорожный плащ и поправила шляпу. Из-под заколки выбилась прядь рыжих волос, и с нее на изящную шею капала вода. Лицо дамы лучилось под лампами, мокрое от дождя и безупречное — если только не считать дефектом симпатичную россыпь веснушек на носу и на щеках, — хотя я готов признать, что оно показалось мне совершенным не из-за освещения.

В высшей степени странно, что я, без труда в мельчайших подробностях описывающий различные проявления страшного ремесла доктора Уортропа и ужасных обитателей тьмы во всей их чудовищности, теперь терзаю свой словарный запас, подыскивая слова, столь же эфемерные, как блуждающие огни на болотах, чтобы воздать должное женщине, встреченной мною в тот летний день семьдесят лет назад. Я мог бы рассказать, как на ее великолепных локонах играл свет — но что из того? Я мог бы говорить о ее карих глазах с искрящимися вкраплениями зеленого — но и этого было бы мало. Есть вещи слишком ужасные, чтобы их вспоминать, и слишком прекрасные, чтобы их воскресить.

— Можно ему передать, что с ним хочет переговорить миссис Чанлер? — спросила дама. Она тепло улыбнулась.

Я пробормотал что-то совершенно невнятное, что, однако, никак не умалило ее улыбки.

— Он ведь здесь, не так ли?

— Нет, мэм, — сумел выговорить я. — То есть да, он здесь, но он не… Доктор нездоров.

— Может, если ты ему скажешь, что я здесь, он найдет в себе силы сделать исключение.

— Да, мэм, — сказал я и быстро добавил: — Он очень занят, так что…

— О да, он всегда занят, — сказала она с радостным смешком. — Не помню, чтобы когда-нибудь было иначе. Но куда подевались мои манеры? Мы ведь не познакомились. — Она протянула мне руку. Я пожал ее и только потом подумал, что, может быть, она протянула руку для поцелуя. Я был прискорбно невежествен в плане обхождения. Все-таки меня воспитывал Пеллинор Уортроп.

— Меня зовут Мюриэл, — сказала она.

— Я Уильям Джеймс Генри, — произнес я в ответ с неуклюжей формальностью.

— Генри! Так вот ты кто. Я должна была догадаться. Ты сын Джеймса Генри. — Она положила холодную ладонь мне на руку. — Я очень сочувствую твоей утрате, Уилл. А здесь ты оказался потому, что?..

— Доктор взял меня к себе.

— Правда? Как это на него не похоже. Ты уверен, что мы говорим об одном и том же докторе?

Позади меня открылась дверь кабинета, и я услышал голос монстролога:

— Уилл Генри, кто это был…

Я повернулся и увидел на его лице глубокое потрясение, хотя его быстро сменила маска ледяного равнодушия.

— Пеллинор, — мягко произнесла Мюриэл Чанлер.

Доктор обратился ко мне, хотя смотрел по-прежнему на нее:

— Уилл Генри, я думал, что мои распоряжения были недвусмысленными.

— Ты не должен винить Уильяма, — сказала она с игривой ноткой в голосе. — Он пожалел меня, когда я стояла на твоем крыльце, как мокрая кошка. Ты болен? — неожиданно спросила она. — У тебя такой вид, будто у тебя жар.

— Я чувствую себя как нельзя лучше, — ответил доктор. — Мне не на что жаловаться.

— Это больше — или меньше, — чем я могу сказать о себе. Я промокла до костей! Как ты думаешь, могу я рассчитывать на чашку горячего сидра или чая, прежде чем ты меня вышвырнешь за дверь? Я проделала большой путь, чтобы тебя увидеть.

— До Нью-Йорка не так далеко, — ответил Уортроп. — Если только ты не пришла пешком.

— Это надо понимать как «нет»? — спросила она.

— С моей стороны сказать «нет» было бы глупо, верно? Никто не может сказать «нет» Мюриэл Барнс.

— Чанлер, — поправила она его.

— Конечно. Спасибо. Думаю, я помню, кто ты. Уилл Генри, проводи миссис Чанлер, — он словно сплюнул это имя, — в гостиную и поставь чайник. Извините, миссис Чанлер, но сидра у нас нет — не сезон.

Возвращаясь через несколько минут с подносом из кухни, я задержался у двери, потому что за ней слышался яростный спор. Доктор говорил надменно и жестко, наша гостья была спокойнее, но столь же напориста.

— Даже если я приму это за чистую монету, — говорил он, — даже если бы я поверил в эту чепуху… нет, даже если бы это имело место независимо от того, верю я или нет… есть добрый десяток людей, к которым ты могла бы обратиться за помощью.

— Может быть, — согласилась она. — Но есть только один Пеллинор Уортроп.

— Лесть? Ты меня изумляешь, Мюриэл.

— Такова степень моего отчаяния, Пеллинор. Поверь, если бы я думала, что кто-то другой сможет помочь, я бы не обратилась к тебе.

— Как всегда, дипломат.

— Как всегда, реалист — в отличие от тебя.

— Я ученый и, следовательно, абсолютный реалист.

— Я понимаю, тебе горько…

— Предположение, что мне горько, доказывает твое недопонимание. Это предполагает, что у меня сохранился некий остаток привязанности, что, уверяю тебя, не соответствует действительности.

— Можешь ли ты забыть о том, кто тебя просит, и подумать о том, кому нужна помощь? Ты его когда-то любил.

— Тебя не касается, кого я любил.

— Правильно. Меня касается, кого люблю я.

— Тогда почему бы тебе не найти его самой? Зачем ты проделала весь этот путь, чтобы утруждать меня?

Я так вытянулся вперед, стараясь получше расслышать разговор, что потерял равновесие и ткнулся в дверь как пьяный, чуть не уронив поднос — чай выплеснулся из носика чайника, а чашки запрыгали на блюдцах. Я увидел, что доктор стоит у камина. Мюриэл в напряженной позе сидела в кресле в нескольких шагах от него, сжимая в руке конверт.

Доктор что-то недовольно пробурчал на меня, потом подошел к ней и выхватил письмо. Я поставил поднос на стол рядом с ней.

— Ваш чай, миссис Чанлер, — сказал я.

— Спасибо, Уилл, — сказала она.

— Да, оставь нас, — сказал доктор, не отрываясь от письма.

— Можно ли предложить вам что-нибудь еще, мэм? — спросил я. — У нас есть свежие булочки…

— Не приноси булочки! — прорычал доктор из-за листа бумаги.

Он фыркнул и швырнул письмо на пол. Я схватил его и, забытый на минуту в пылу их tete-a-tete, прочел:

Дорогая миссус Джон,

простите мой английский, он нехорош. Вернулся этим утром в РП и сразу пошел отправить это. Ничего хорошего сказать нельзя, извините. Мистер Джон — его нет. Оно его звало и — дело сделано — унесло его. Я говорю Джеку Фиддлеру, и он и дальше его искать, но оно его забрало и даже старый Джек Фиддлер не может его теперь вернуть. Я говорил ему не ходить, но оно призывало его ночью и днем, и он ушел. Мистер Джон, он сейчас оседлал сильный ветер, и Мшистый рот не отпустит его. Мне жаль, миссус.

П. Ларуз

— Уилл Генри, — рявкнул доктор. — Что это ты делаешь? Отдай! — Он вырвал письмо из моей руки. — Кто такой Ларуз? — спросил он миссис Чанлер.

— Пьер Ларуз — проводник Джона.

— А этот Джек Фиддлер, которого он упоминает?

Она покачала головой.

— Никогда раньше не слышала этого имени.

— «Он сейчас оседлал сильный ветер, — прочитал доктор, — и Мшистый рот его не отпустит». Думаю, не отпустит! — Он невесело рассмеялся. — Полагаю, ты известила власти.

— Да, конечно. Поисковый отряд вернулся в Рэт Портидж два дня назад… — Она покачала головой, не в силах говорить.

— Тогда не вижу, чем я могу помочь, — сказал Уортроп. — Разве что выразить свое мнение, что это дело не касается монстрологии. Что бы ни унесло твоего мужа на «сильном ветре», это не был никакой «Мшистый рот», хотя я и нахожу этот образ странно интригующим. Я никогда не слышал такого прозвища применительно к Lepto lurconis. Должно быть, это изобретение добрейшего мсье Ларуза — и, думаю, не единственное. Не в первый раз смерть в дикой глуши относят на счет вендиго.

— Ты думаешь, он лжет?

— Я думаю, это ложь — а вот намеренная или нет, я не могу сказать. Lepto lurconis — это миф, Мюриэл, не более реальный, чем фея молочных зубов, и это самый странный момент во всей этой истории. Почему Джон искал нечто такое, чего не существует?

— Его… его вдохновили на это.

— А. — Монстролог закивал. — Это был фон Хельрунг, не так ли? Фон Хельрунг велел ему пойти…

— Предложил.

— И, будучи послушной собачонкой, Джон пошел.

Она напряглась.

— Я зря трачу время, да? — спросила она.

— Я спрашиваю по делу, Мюриэл. Как давно он пропал?

— Почти три месяца назад.

— Тогда да, ты зря тратишь здесь время. Я ничего не могу сделать — ни для тебя, ни для Джона. Твой муж мертв.

Хотя в ее глазах блестели слезы, она не расплакалась. И хотя всеми фибрами души она ощущала отчаяние, она стойко встретила его суровое утверждение. Может быть, мужчины и более сильный пол, но женщины сделаны из гораздо более крепкого материала!

— Я отказываюсь в это верить.

— Ты обманулась с верой.

— Нет, Пеллинор, не с верой. А с надеждой, что единственный человек, к которому, как я думала, я могу обратиться… к которому Джон мог бы обратиться…

Уортроп кивнул. Он отвел взгляд от ее прекрасного огорченного лица и заговорил в хорошо знакомой мне глухой лекторской манере:

— Однажды в Андах, в лагере на склоне горы Чимборазо, я лицом к лицу столкнулся с взрослым самцом астоми — существа с поразительной способностью кричать на таких децибелах, что рвались барабанные перепонки. Я видел, как после столкновения с ним у людей в буквальном смысле из ушей вытекали мозги. Он случайно забрел в наш лагерь глубокой ночью, и мы с ним были одинаково удивлены встрече. Нас разделяли какие-то полметра, и мы просто смотрели друг на друга. У меня был револьвер, у него — рот, и мы в любой момент могли ими воспользоваться. Так мы простояли несколько напряженных минут, пока я наконец не сказал: «Ну, дружище, я согласен не открывать огонь, если ты согласишься придержать свой язык!»

Смысл этой импровизированной притчи не ускользнул от дамы. Она медленно кивнула, поставила чашку и встала с кресла. Хотя она не двинулась ни к одному из нас, монстролог и я отпрянули. Есть красота, которая ласкает как луч весеннего солнца на щеке, а есть красота, которая ужасает как вопль Озимандиаса,[3] порождая отчаяние.

— Я дура, — сказала она. — Ты никогда не изменишься.

— Если ты надеялась на это, то да, ты совсем глупая.

— Не только я. Мне жаль тебя, Пеллинор Уортроп. Ты это знаешь? Мне жаль тебя. Самый умный человек, которого я когда-либо встречала, но также самый тщеславный и мстительный. Ты всегда был немного влюблен в смерть. Удивительно. Я думала, ты ухватишься за возможность еще раз встретиться с ней лицом к лицу. Ведь это единственное, ради чего ты избрал свою омерзительную профессию.

Она повернулась и быстро вышла из комнаты, прижав ладонь к губам, словно останавливая другие готовые слететь с них слова.

Я взглянул на доктора, но он отвернулся; его лицо было наполовину в тени, наполовину на свету. Я поспешил за Мюриэл Чанлер и помог ей надеть накидку. Когда я открыл входную дверь, от порыва ветра по полу вестибюля заскакали капли дождя. На углу, сквозь серую пелену дождя, я увидел блестящую от воды черную двуколку, скрючившегося на своем насесте возницу, переливающуюся на свету головную упряжь большой ломовой лошади.

— Было приятно познакомиться с тобой, Уилл, — сказала миссис Чанлер перед тем, как выйти. Она коротко коснулась ладонью моего плеча, — Я буду молиться за тебя.

В гостиной доктор не шевелился; не пошевелился он и когда я вернулся. Я минуту простоял в ужасной тишине, не зная, что сказать.

— Да? — тихо сказал он.

— Миссис Чанлер уехала, сэр.

Он не ответил. Он не двигался. Я взял поднос, ушел на кухню, вымыл фарфор и поставил в сушку. Когда я вернулся, доктор все еще ни на дюйм не сдвинулся с места. Я и прежде наблюдал это десятки раз: молчаливость Уортропа возрастала в прямой пропорции к глубине его переживаний. Чем сильнее были его чувства, тем меньше он раскрывался. Его лицо было безмятежным — и пустым — как маска смерти.

— Да? Что теперь, Уилл Генри?

— Не хотите ли пообедать, сэр?

Он ничего не ответил. Он оставался на своем месте, а я — на своем.

— Что ты сейчас делаешь? — спросил он.

— Ничего, сэр.

— Извини меня, но ведь ты мог бы делать это практически в любом месте?

— Да, сэр. Я… Я буду это делать, сэр.

— Что? Что ты будешь делать?

— Ничего… Я буду ничего не делать в каком-то другом месте.

 

[3]Персонаж одноименного стихотворения Перси Биши Шелли.

Оглавление

Обращение к пользователям