ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ. «Возвышаясь, я пал»

Костлявые пальцы схватили меня за руку. Луковицеподобная голова на несколько дюймов приподнялась с хвойной подстилки — широко открытые глаза плавали в мерзкой желтой жиже, алые губы, налитые свежей кровью, окаймляли раззявленный рот, из которого исходила тошнотворная вонь разложения, — и Джон Чанлер заговорил со мой на гортанной невнятице, непонятными мне словами. Он, словно тисками, схватил и тянул меня за руку. Думаю, я выкрикнул имя доктора; не помню. Я видел, как толстый покрытый пеной язык злобно надавил на передние зубы, и они выпали из своих гнезд и провалились в дьявольскую черноту его горла. Он подавился и начал глотать воздух. Я, не раздумывая, бросил револьвер на колени и запустил руку ему в рот, чтобы достать выбитые зубы. В тот же миг рот захлопнулся, и он меня укусил. Меня пронзила боль. Я уверен, что закричал, хотя точно не помню. Меня захлестнули боль и ужас от страшного пустого взгляда этих желтых глаз; когда ему на язык попала моя кровь, животная паника в глазах тут же сменилась холодной невозмутимой осмысленностью, одновременно звериной и человеческой.

Я уперся свободной рукой в его впалую грудь и изо всех сил дернул другую руку, срывая кожу от костяшек пальцев до самых ногтей. Ладонь выскочила изо рта, вся покрытая кровью и желтой слюной. Я слышал, как моя кровь булькает в его горле, а потом он ее проглотил, при этом бешено дернув своим огромным кадыком.

Он потянулся ко мне. Я отполз, сунув раненую ладонь под мышку и схватив другой рукой револьвер доктора, хотя даже при всей своей панике я не смог себя заставить целиться в него.

Он отвалился назад, его спина выгнулась, трупное лицо повернулось к равнодушным небесам. Костлявые руки бессильно вцепились в воздух.

— Уилл Генри? — услышал я позади себя.

Доктор метнулся мимо меня и склонился над Чанлером. Он обхватил его лицо ладонями, громко звал его по имени, но его глаза снова захлопнулись, и гноящиеся губы молчали. Я обернулся и в нескольких футах от себя увидел Хока его лицо пылало, в волосах запутались хвоя и мох.

— Ты в порядке? — спросил он меня.

Я кивнул.

— Что это было? — спросил я.

— Ничего, — сказал он. — Ничего.

В его голосе не чувствовалось облегчения.

Казалось, Хоку ничто не может принести облегчения. Чтобы отогнать темноту, он разводил бушующий огонь, подбрасывая в его алчную утробу ветку за веткой, пока пламя не начинало жечь ему лицо и опалять бороду. Костер разводили для тепла, но он все равно дрожал. Костер разводили против того безликого, что преследовало нас, но оно уже вцепилось в него.

Не мог Хок прибегнуть и к своему испытанному средству. Доктор использовал остатки его виски, чтобы промыть мои раны — это было необходимо сделать, тщетно убеждал его Уортроп. Хок разразился истерикой, достойной самого разгневанного двухлетнего ребенка, он топтал лесной перегной из опавшей листвы и осколков древних костей земли, бил по воздуху судорожно сжатыми кулаками, и с его растрескавшихся губ летела слюна.

— Вы не имели права! — кричал он в лицо доктору, потрясая пустой фляжкой. — Это мое! Мое! У человека есть право на то, что ему принадлежит!

— У меня не было выбора, сержант, — сказал Уортроп таким тоном, каким родители говорят с детьми. — Я вам куплю целый ящик, когда мы доберемся до цивилизации.

— Цивилизация? Цивилизация! — истерически захохотал Хок. — А что это такое?

Лес вернул его слова насмешливым эхом: «Цивилизация… А что это такое?»

— Вы можете мне ее показать, Уортроп? Укажите мне на нее, а то я что-то не могу ее разглядеть! Ничего не осталось, ничего, ничего, ничего.

— Я не могу вам ее показать, — спокойно ответил монстролог. — Я не проводник.

— Что это значит? О чем это вы? На что вы намекаете, Уортроп?

— Я просто отметил факт, сержант.

— Что я заблудился в этом проклятом лесу.

— Я этого не говорил, Джонатан. И даже не намекал на это.

— Это не моя вина. И это не моя вина. — Он с диким видом показал на лежащее в палатке неподвижное тело Джона Чанлера. — Это сделали вы, и вот до чего нас это довело!

Доктор задумчиво кивал; я сотню раз видел у него такое выражение лица, эту напряженную сосредоточенность, с какой он изучал выдающиеся экземпляры из своей эксцентричной науки.

— Как далеко мы от Рэт Портриджа? — спокойно спросил он. — Сколько еще дней, Джонатан?

— Думаете, я на это попадусь? Должно быть, вы думаете, что я полный идиот, Уортроп. Я знаю, к чему вы клоните. Я знаю, что это такое. Я делаю все, что могу. Моей вины нет ни в чем.

Он пнул горящую головню, которая упала в подлесок и подожгла сухие листья и сучья. Я бросился, чтобы затоптать огонь. Позади саркастически засмеялся сержант Хок:

— Пусть горит, Уилл! Пусть все сгорит, и тогда мы увидим, где оно прячется! Тогда тебе будет не спрятаться, сукин сын!

— Сержант, — сказал Уортроп, — здесь ничего не прячется…

— Вы что, мертвы? Я это слышу весь день и чувствую его запах всю ночь. Я чувствую этот запах сейчас — смрад гниения и тлена! Он нас объял, он впитался в нашу одежду, мы в нем купались, пока он не въелся нам в кожу, он идет от нас, когда мы дышим.

Он показал скрюченным пальцем на палатку.

— Думаете, это для меня что-то новое? Я был в этих лесах сотню раз после того, как потерял здесь одного новичка, который решил поохотиться, богатого ублюдка, забывшего господний завет: не соваться туда, где тебе не место! Я знаю, знаю… — Он резко вытер рот ладонью, и его нижняя губа лопнула. Он повернул голову и сплюнул кровь в костер. — Пару лет назад я привел его сюда, а вернулся он без лица. Большой гризли вырвал ему своими лапами глаза и содрал ему все лицо. Все лицо, глупый слепой ублюдок. Я возвращался в Рэт Портидж с его проклятым лицом в кармане! Как тебе такой охотничий трофей, ты, богатый, тупой, слепой, безликий ублюдок!

Он снова засмеялся, снова сплюнул. К его усам пристали мерцающие капли крови и слюны. Он расправил широкие плечи и выпятил на доктора сильную грудь.

— Я вас доставлю, доктор Монстролог. Так или иначе, даже если придется указывать вам дорогу холодным мертвым пальцем, но я вас доставлю.

Позднее я забрался за доктором в палатку и пристроил локоть на колене, чтобы приподнять раненую ладонь, которая отчаянно пульсировала. Через открытый вход мы видели силуэт Хока, сидящего на корточках.

— Мы заблудились? — прошептал я. Здоровой рукой я медленно поглаживал свой ноющий живот. Голод превратился в шишковатый кулак, дергающийся где-то глубоко внутри меня.

Доктор ответил не сразу.

— Если мы его потеряем, то да, — сказал он. Говоря «потеряем», он имел в виду все значения этого слова.

В темноте он протянул руку. Я ощутил ее тепло на своей щеке. Я вздрогнул: я не привык, чтобы доктор ко мне прикасался.

— Температуры нет, — быстро сказал он, отнимая руку. — Хорошо.

Изможденный, я впал в дрему. Очнувшись, я увидел, что он свернулся около меня, Чанлер — около него, а ладонь Пеллинора Уортропа обхватывала мою руку. Он сделал это во сне: то ли я был буйком, державшим его на плаву, то ли он был грузом, не позволяющим мне улететь.

* * *

Когда я открыл глаза, его глаза смотрели на меня — глаза не доктора, а Чанлера, — и эти глаза были необычными: как отшлифованный желтый мрамор с красными прожилками сосудов, словно какая-то мощная сила давила на них, пока они не треснули. Я лежал так близко, что видел свое отражение в его незрячих зрачках. На секунду мне показалось, что за ночь он умер. Потом я услышал клекот его дыхания во впалой груди и сам вздохнул с облегчением. Как это было бы ужасно: так долго идти и столько всего вынести, чтобы он умер так близко от места назначения! Помня, что случилось, когда наши взгляды встретились в последний раз, я быстро отодвинулся, но его взгляд не последовал за мной, а остался прикован к месту, где я лежал. Мертвенный рот шевелился, не издавая никаких звуков. Возможно, для слов ему не хватало дыхания.

Я выкатился из палатки и тупо заморгал, потому что мой ум противился увиденному. Лагерь был пуст. Дым потухшего костра лениво тянулся в холодном утреннем воздухе. И это было единственное движение, которое я видел. Доктор и Хок пропали, пропали и их винтовки.

Я тихо позвал их. Мой голос прозвучал слабо и глухо, как крик раненого лесного животного, и поэтому я закричал громко: «Доктор Уортроп! Сержант Хок! Эй! Эй!» Казалось, мой крик замер всего в футе ото рта, оборванный злой рукой задумчивых деревьев, все гласные звуки были вдребезги разбиты гнетущим воздухом. Я закрыл рот и с колотящимся сердцем смущенно думал: «Простите меня, простите», потому что я что-то обидел; мой крик был оскорблением для враждебной лесной пустыни.

Я услышал, как прямо за мной кто-то заговорил. Я обернулся. В холодном воздухе плыл гортанный и булькающий от мокроты голос Чанлера, такой же эфемерный, как дым от тлеющих углей. Это не были слова какого-то из человеческих языков и не была бессмысленная тарабарщина; скорее лопотание ребенка в подражание речи, попытки сделать абстрактное конкретным, мысли, которые мы думаем до того, как у нас появляются слова, чтобы облечь в них мысли.

Я просунул голову в палатку. Мужчина не сдвинулся с места. Он лежал, свернувшись на боку, руки были прижаты к груди, на губах поблескивала слюна, толстый желтоватый язык мучился со словами, которые он знал, но не мог выговорить.

— Гудснут нешт! Гебгун прожпех чришункт. Канках!

Я плюхнулся на землю спиной к палатке и боролся с безотчетным ужасом, который грозил меня объять. Куда они ушли? И почему ушли, ничего мне не сказав? Наверняка доктор перед уходом хотя бы меня разбудил.

Но что если он не мог разбудить? Что если ночью его что-то схватило, схватило и утащило и его, и Хока. Что если… Я вспомнил истерический смех нашего страдающего проводника, краску на его небритых щеках, кровь, летящую с его губ… Что, если он сошел-таки с ума, что-то сделал с доктором и теперь избавлялся от его тела где-то в этом сером царстве, которое никогда не выдает своих тайн?

Я похлопал себя по карманам, не сумев вспомнить, вернул ли доктору его револьвер. Видимо, вернул.

«Что мне делать? Надо ли идти искать моих пропавших спутников?» Что если они вовсе не пропали, а пошли разбираться с тем, что один из них увидел или услышал, или ушли поохотиться и могут в любой момент вернуться? И что скажет доктор, когда и если я приковыляю в лагерь — какая мера гнева обрушится на мою глупую голову за то, что я болтался по лесу, бросив без присмотра единственную причину, по которой мы сюда пришли? Так я размышлял, пытаясь разложить шезлонг своих аналитических способностей, зажатый между доносящейся из палатки сводящей с ума бессмыслицей и вскипающей во мне паникой.

«Может, он ранен, — думал я. — Он где-то лежит и не может позвать на помощь. Я мог бы спасти его, но кто спасет меня?»

Любое действие лучше, чем паралич от страха, поэтому я сказал себе: «Пошевеливайся, Уилл Генри!» и заставил себя встать. Я быстро осмотрел землю на предмет следов или чего-нибудь еще, что могло бы пролить свет на случившееся. Я не обнаружил ни вмятин, ни содранностей — ничего, что свидетельствовало бы о драке. Я не знал, надо ли мне успокоиться или волноваться еще больше. Занятый этим, я услышал, как ко мне что-то приближается, выдавая себя хрустом лесной подстилки. Я развернулся и побежал назад на стоянку. Не могу сказать, с какой целью я это сделал, потому что и здесь, и там я был одинаково уязвим, не имея средств для самозащиты, за исключением вытащенной из кострища дымящейся ветки, которой я размахивал перед собой, возвращаясь к палатке.

— Берегись! — крикнул я. — У меня есть оружие!

— Уилл Генри, какого черта ты делаешь?

Он вышел на поляну. На локте у него висела винтовка, одежда была в мокрых пятнах, темные глаза с черными кругами глубоко запали на бледном обросшем лице. Я бросил свое «оружие» и побежал к нему, испытывая огромное облегчение. Моим первым побуждением было благодарно обнять его, но что-то в выражении его лица меня остановило. С острой интуицией, свойственной всем детям, я понял, что означало это выражение.

— Где сержант Хок? — спросил я.

— Это по-настоящему уместный вопрос, Уилл Генри, но что это за звуки?

— Это доктор Чанлер, сэр. Он…

Он оттолкнул меня и поспешил в палатку. Я слышал, как Уортроп звал своего друга по имени, но ответом было все то же бессвязное бормотание. Через несколько минут доктор вышел, сунул руку в карман плаща, сказал: «Держи» и вложил мне в руки револьвер.

— Где сержант Хок? — снова спросил я.

— Я крепко спал, — начал доктор, — когда близко к рассвету меня что-то разбудило. Я не знаю, что это было, но когда я вышел из палатки, сержанта не было. Я бродил по этому проклятому лесу больше часа и не нашел никаких следов этого придурка. Я не знаю, куда он ушел и почему он ушел, никому не сказав ни слова. — Он ковырнул носком сапога палку, которую я бросил. — Что ты собирался с этим делать, Уилл Генри?

— Ударить вас, сэр.

— Ударить меня?

— У меня не было оружия.

— Значит, если бы у тебя было оружие, ты бы в меня выстрелил?

— Да, сэр. Нет, сэр! Я бы никогда в вас не выстрелил, сэр. Во всяком случае, намеренно.

— Возможно, тебе следовало бы вернуть мне револьвер. Твой ответ — или ответы — не вполне меня успокоили, Уилл Генри.

Он посмотрел мимо меня на бездонные тени, окружавшие нашу маленькую поляну.

— Тревожное развитие событий, если иметь в виду очевидную неустойчивость умственного состояния сержанта, — бесстрастно размышлял он, словно мы удобно расположились в его кабинете и обсуждали последний роман Жюля Верна. — Никаких следов борьбы, никаких криков в ночи, которые бы нас разбудили, никакой записки или объяснения.

Он опустил глаза и посмотрел на меня.

— Давно ли проснулся Джон?

— Я не знаю. Когда я проснулся, он глазел… смотрел на меня, а разговор — или как это назвать — начался несколько минут назад.

— Я не думаю, что он смотрел на тебя, Уилл Генри, или на что-либо еще. Он все еще… не вполне с нами.

Он на минуту замолчал, погрузившись в глубокую задумчивость, а потом решительно кивнул головой.

— Мы отдадимся надежде. Нет смысла сниматься с лагеря и бродить по этим лесам в поисках дороги назад. В равной степени бесплодно и разыскивать его. Только слепая удача помогла бы его найти, а она нас пока не баловала — ни слепая, ни любая другая! И отдых пойдет Джону на пользу — и нам тоже, Уилл Генри. Мы будем ждать.

Это решение было имитацией действия, но альтернатива для нас обоих была немыслимой. Я ходил в непосредственной близости от поляны, собирая хворост и все, что этот жалкий лес мог предложить в качестве еды, а доктор сидел в палатке, склонившись над Чанлером и пытаясь выдавить из него что-нибудь более вразумительное, чем гебгун прожпех и канках!

Через час доктор Уортроп сдался и присоединился ко мне у возрожденного костра. Мы мало говорили, зорко смотрели и держали руки на оружии, вздрагивая от каждого хруста ветки или падающего сухого листа. А над нами по небу бежали низкие тучи, убавляя свет до истощенного серого — сильный ветер набрасывал это покрывало на угрюмую землю.

Воздух вокруг нас был неподвижен, он накрывал нас ядовитым саваном гниющей растительности с легким привкусом смерти, густого и терпкого запаха разложения. «Смрад гниения и тлена», как назвал его Хок. Он пронизывал весь наш лагерь. Я чувствовал, что он исходит от моей одежды. В своих городах мы отрешились от смерти, задвинули ее в пыльный угол, но в пустыне она всегда рядом. Это любовница, которая творит жизнь. Чувственные объятия хищника и жертвы, оргазменный предсмертный крик, последний спазматический выплеск крови, даже безмолвное оплодотворение земли упавшим деревом и разлагающимися листьями — все это ласки возлюбленных, непременное условие жизни.

На землю спустились сумерки, а пропавший сержант так и не появился. Уортроп ходил между костром и палаткой, нося Чанлеру воду и еду. Воду ему еще удавалось влить, а еду Чанлер отвергал и выплевывал ее с рвотными спазмами отвращения. Его глаза оставались открытыми, неподвижными и бессмысленными.

По мере того как уходил свет, моя тревога разрасталась. С каждым часом уменьшалась вероятность того, что у исчезновения сержанта есть какое-то невинное объяснение. Если бы он ушел разведать дорогу или добыть столь необходимого животного протеина, то он уже должен был бы вернуться. О других объяснениях было неприятно думать — особенно двенадцатилетнему мальчику, который до этого путешествия никогда не уходил дальше, чем на двадцать миль от крыльца своего дома. На минуту забыв, кто составляет ему компанию, этот мальчик обратился к единственному доступному ему источнику утешения. К сожалению для него, этим источником оказался доктор Пеллинор Уортроп.

— Как вы думаете, что с ним случилось? — спросил я.

— Что я могу ответить, Уилл Генри? — в свою очередь спросил он, вкладывая в рот кусок коры гикори. Жевание помогало унять ноющую боль в наших животах. — Мы могли бы строить догадки до самого восхода солнца, и все было бы впустую. Утром… — Он не закончил свою мысль. Он поводил ладонью по гладкому ложу лежащей у него на коленях винтовки, пытаясь приглушить поднимающуюся внутри боль. — Я подозреваю, что он что-то услышал в лесу — или подумал, что услышал, — и как дурак пошел на звук. Возможно, он решил «послать нас к чертям» и теперь нежится у своего домашнего очага в Рэт Портидже. Но в этом я сомневаюсь.

— Почему?

— Он оставил свой рюкзак. И свою флягу. Он собирался вернуться.

Или он ушел не по своей воле. Эту возможность доктор не озвучил. Он задумчиво жевал деревяшку, в его глазах играли блики костра.

— Мы заблудились, — прозаично сказал он. — Это единственное объяснение. Ты видел, как он вчера отреагировал на это предположение. Поэтому с первым же светом он отправился искать тропу. В лесу его застала темнота, и он ждет, когда рассветет, чтобы вернуться к нам.

— А если не вернется?

Доктор нахмурился.

— Почему нет?

— Он боится. — Я вспомнил безумный взгляд его глаз, слюну, летящую с его растрескавшихся распухших губ. Я не стал говорить о другой причине — что он не вернется, потому что не сможет. Я подумал о Пьере Ларузе, насаженном на дерево.

— Тем больше у него причин вернуться, — парировал доктор. Потом, словно прочитав мои мысли, он сказал: — В этих обстоятельствах я бы не выбрал одиночество, а ведь я его выбираю почти при любых обстоятельствах! — Его челюсти неутомимо жевали кору, глаза блестели. — Тайны, — пробормотал он.

— Тайны, сэр?

— По этой причине я стал монстрологом, Уилл Генри. — Он понизил голос до теплого шепота, задушевного, как у любовника. — Она окутывает себя загадочностью. Она прячет свое подлинное лицо. Я срываю с нее маску. Я раздеваю ее донага. Я вижу ее такой, как она есть.

Он поднял лицо к закрытым вуалью небесам. Он вгляделся в верхушки деревьев, гнущиеся под верховым ветром

— «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда…»[9] Она изменчива и ревнива и совершенно равнодушна — и поэтому совершенно неотразима. Какая смертная женщина могла бы с ней сравниться? Какая земная дева обладает ее вечной молодостью и может внушить такой восторг — и отчаяние? В ней есть что-то глубоко ужасающее, Уилл Генри, и бесконечно обольстительное. В своем вожделении овладеть ею я превратился в ее раба. Возвышаясь, я пал… Я пал, очень низко.

Хотя я сидел всего в трех футах от костра, меня охватила дрожь. Что, если доктора, как и сержанта Хока, поразила «лесная лихорадка»? Если так — если я потеряю и его, — то что станет со мной?

Он посмотрел на меня, покачал головой и мягко засмеялся.

— Я тебя предупреждал. Я хотел стать поэтом.

— Это были стихи?

— Нет, конечно, нет.

— Это не похоже ни на какие из тех стихов, которые я читал.

— Ты умный мальчик, Уилл Генри. Это может быть комплиментом и оскорблением.

Он достал изо рта изгрызанный кусок дерева и швырнул в костер.

— Ужасно! Как будто жуешь ножку стула. Но это все, что у нас есть. Мы должны научиться удовлетворяться тем, что у нас есть, как бы безвкусно и горько оно ни было.

Мы с минуту молчали. Костер потрескивал. Ветер свистел в склоненных головах сосен и елей. Позади нас в мягкой гармонии с ним постанывал Джон Чанлер.

— Он чувствовал то же, что и вы, доктор? — спросил я. — В отношении… нее?

— У Джона душа скорее боксера, а не поэта. На мой взгляд, он так и не стал взрослым. Монстрология для него — это спорт, как охота на лис или игра в крикет.

— Он думал, что это развлечение? — Мысль о том, что кто-то может счесть занятия доктора приятными, была просто абсурдной.

— О, да, он думал, что это огромное развлечение.

— В какой части?

— Обычно в той части, которая приводила его на грань краха. — Он мерзко засмеялся. — На этот раз он подобрался к этой грани слишком близко.

— Мистер Ларуз ее перешел, — сказал я. Я не мог вытравить из памяти его труп с содранной кожей.

— Интересное продолжение метафоры, Уилл Генри. Возможно, это дело больше связано с монстрологией, чем мы предполагали.

Я был потрясен.

— Вы имеете в виду, что вы изменили свою точку зрения? Вы думаете, что это могло быть…

— Реальным? О, нет. Не в том смысле, какой ты имеешь в виду. Возможно, есть какой-то организм местного происхождения — и вполне естественный, — который дал повод для сотворения мифа. Двуногий хищник с какими-то признаками вендиго — каннибал, гуманоид, способный обдирать деревья и быстро преодолевать большие расстояния. Джон был не первым монстрологом, который пришел сюда в поисках того, что породило легенду. Я даже нашел некоторые ссылки на это в бумагах своего отца — может быть, поэтому мать сержанта знала его имя.

— Значит… Значит, может быть что-то…

— О, Уилл Генри, ты провел со мной достаточно времени, чтобы понять: что-то есть всегда.

 

[9]Евангелие от Иоанна 3:8.

Оглавление

Обращение к пользователям