ЧАСТЬ ДВЕНАДЦАТАЯ. «Вот что ты можешь сделать полезного»

Он говорил о ней, как говорят о любовнице. Вечно молодая, плодовитая невеста; бесплодная старая дева; искусительница; пророчица — она была всем сразу, его возлюбленной, ради которой он отказался от общения с простыми смертными, рядом с которой бледнела даже потрясающая Мюриэл Чанлер. Его возлюбленная позвала той ночью, но позвала не его.

Ее голос — голос первозданной природы, тайный голос, доносимый с сильным ветром, голос изобильной пустыни и радостного отчаяния, голос, который ийинивоки назвали аутико, — позвал той ночью, и на него откликнулся Джон Чанлер.

Я почувствовал его присутствие еще до того, как увидел. Волосы у меня на затылке встали дыбом. У меня возникло отчетливое неприятное ощущение, что за мной наблюдают. Я оглянулся через плечо. У меня перехватило дыхание. Я тронул доктора за руку, он перевел взгляд вслед за моим, и мы на секунду застыли в полном изумлении от увиденного.

У входа в палатку стоял Джон Чанлер. Его длинные тонкие голые ноги были широко расставлены, костлявые руки висели, на тощем лице внимание приковывали желтые глаза они как будто горели внутренним огнем и шокировали ощущением узнавания — узнавал не он, а я, поскольку я уже видел пару точно таких же глаз, плывущих в лесном мраке.

Его рот отвис, распухшие губы, порванные непрестанно клацающими зубами, блестели от крови. Ею пропитался весь перед его нижней рубахи. Капли крови, как слезинки, висели на его бороде.

Уортроп с пораженным криком вскочил на ноги. Забытая винтовка упала на землю. Он сделал маленький нерешительный шаг в направлении своего друга.

— Джон?

Чанлер не ответил. Он не двинулся с места. Казалось, он что-то разглядывал вверху деревьев. Его голова, непропорционально большая по сравнению с исхудавшим телом, немного склонилась набок, словно он к чему-то прислушивался — или что-то слушал. Его горло издало мерзкое бульканье, как грязный источник, поднимающийся из вонючих глубин.

Потом это несчастное создание, в котором на протяжении многих дней едва теплилась жизнь, которое моему хозяину пришлось нести на руках, как новорожденное дитя, которое две недели ничего не ело, вдруг уморительно замахало руками и ногами, с поразительной скоростью проскочило мимо нас, прыгнуло на три фута над костром и со звериным рыком рвануло в чащу. Доктор бросился за ним, яростно бросив через плечо: «Уилл Генри!» Я подхватил винтовку и побежал за ним в нескольких шагах позади.

Уортроп догнал и схватил свою обезумевшую добычу за шею, но Чанлер тут же вывернулся. Монстролог обхватил его за тонкую поясницу и прижал себе к груди. Чанлер отбивался, мотая головой, бестолку клацая выбитыми зубами и суча ногами в поисках опоры на скользких гниющих листьях. Он схватил Уортропа за предплечье и потянулся к нему ртом.

Доктор закричал и отступил. Чанлер снова напал, и Уортроп упал на колени. Мужчины боролись на земле, и монстролог прикрывался руками от яростных ударов своего друга, который теперь, как было видно, задался целью вырвать моему хозяину глаза. Его длинные скрюченные пальцы вцепились в лицо Уортропа. Я бросился к доктору и занес тяжелый приклад винтовки над головой Чанлера.

— Нет, Уилл Генри! — закричал Уортроп. Он сумел схватить Чанлера за запястья и, толкаясь ногами, одолел своего тощего противника. Уортроп повалил Чанлера на спину и навалился на извивающееся тело друга.

— Это я, Джон, — задыхаясь, выговорил монстролог. — Пеллинор. Это я. Пеллинор. Пеллинор!

— Нет! — простонал Чанлер в ответ. Его толстый язык мучительно пытался выговорить слова. — Должен идти… Должен… ответить.

Безумец смотрел на небо, где верхушки деревьев почесывали брюхо величественно плывущих облаков. Верховой ветер пел свою песнь.

А Джон Чанлер в ответ заплакал. Его слезы были желтыми, с вкраплениями красного. Он свернулся жалким калачиком, встал на колени и скрюченными пальцами беспокойно скреб землю.

Доктор сел на пятки и поднял ко мне испачканное лицо.

— Ну, по крайней мере, часть физических сил он восстановил.

Поддерживаемый доктором, он ковылял, как тряпичная кукла, и лишь слабыми стонами протестовал, пока мой хозяин вел его в палатку. Уортроп опустил его, укрыл одеялом и очистил ему лицо смоченным в питьевой воде носовым платком. При тяжелейшем состоянии Чанлера это был лишь трогательный жест, который никак не облегчал страданий пациента, но он и не был предназначен для него. Это хотя бы в малой степени утешало самого монстролога: смыть грязь с лица друга, единственно человеческого, что в нем оставалось.

Я держал фонарь, пока он осторожно водил краешком платка вокруг гноящихся губ, а потом остановился, чтобы обследовать полуоткрытый рот. Он сунул окровавленный платок в мою свободную руку, а сам запустил пальцы в рот Чанлера. Я весь напрягся в ожидании, что челюсти захлопнутся так же, как это было, когда я сунул ему пальцы в рот. Уортроп вынул через слюнявые губы большой комок зеленой полупережеванной массы — волчьей лапы, которую Чанлер, должно быть, затолкал себе в рот, пока лежал на лесной подстилке. Маленькая палатка наполнилась ею суглинистым запахом и вонью слюней Чанлера. Монстролог пробормотал слова «мшистый рот», и я вспомнил письмо Пьера Ларуза «Мшистый рот не отпустит его».

— Костер, Уилл Генри, — устало сказал доктор. — Нельзя, чтобы он потух.

Я поставил фонарь и поспешил наружу, чувствуя облегчение от того, что выбрался из этого вызывающего клаустрофобию помещения. Голодные угли накинулись на свежие дрова; языки пламени взметнулись к небу, как молящие руки. Везде голод, подумал я. Везде неуемное желание. Через минуту рядом со мной сел доктор, обхватив руками поднятые колени.

— Он?..

Уортроп кивнул.

— Спит — или без сознания. Он обессилен. Я не думаю, что он снова встанет.

— Но почему он…

— Делириум, Уилл Генри, бред. Это очевидно.

Он рассеянно отодрал иголки волчьей лапы, которые пристали к его ладони, и бросил их в огонь, где они вспыхнули и тут же сгорели. Стали яркими, как звезды, и исчезли.

— После рассвета мы подождем еще час, — сказал он, — и потом двинемся. Если нам суждено здесь погибнуть, то я бы предпочел умереть, разыскивая дорогу назад, чем сидеть здесь, как парализованные страхом кролики.

— Да, сэр.

Над отрадным потрескиванием нашего костра грустно вздыхал и плакал ветер.

Доктор посмотрел вверх и сказал:

— Приближается буря.

Она началась перед самым рассветом. Ветер спустился вниз, гоня перед собой первый в сезоне сильный снегопад. К восьми часам, когда мы уходили из лагеря, землю на два дюйма покрывала свежая пороша. Снег шел весь день, и мы избегали полян, прячась под лесными кронами. На открытых местах снег кружился яростными белыми вихрями, в которых мы оказывались какими-то бесплотными привидениями. К двум часам дня снега нападало уже на фут, и снегопаду не видно было конца. Мы спотыкались о занесенные снегом корни и наталкивались друг на друга, плетясь без тропы по мглистым дебрям. Слишком закоченевшие, чтобы разговаривать, мы шли, опустив головы, против ледяного ветра и останавливались, только чтобы облегчиться и наполнить снегом фляги. Я теперь нес оба рюкзака и винтовку Хока. Сумка для провизии была давно выброшена за ненадобностью.

Смеркалось, и в сумеречное состояние приходил и мой ум. К четырем часам буря почти уничтожила весь свет, но доктор настойчиво шел вперед, повторяя:

— Еще немного, еще немного.

Когда стало уже почти совсем темно, мы вдруг натолкнулись на полузасыпанные следы — человеческие следы, — которые пересекли нам дорогу. Вся моя апатия тут же испарилась, уступив место необузданной радости. Свежие следы! Пустыня не поглотила все человечество, и вот доказательство, что мы не одиноки в этом огромном пространстве. Они шли нам поперек, справа налево, две пары следов, одни следы гораздо меньше других, которые вполне могли бы принадлежать ребенку. Это первым оценил доктор и был сражен.

— О, нет, Уилл Генри! Нет!

Он прислонился к дереву. На его усах висели сосульки, брови обледенели. Если не считать розовых щек и ярко-красного носа, его лицо было страшно испитым и бледным, а морщины на лбу мертвенно глубокими.

— Это наши следы, — пробормотал он. — Мы ходили кругами, Уилл Генри.

Он медленно опустился на землю, положив свою ношу на колени. Я стоял рядом с ним по самые щиколотки в снегу, и в его глазах была такая опустошенность, что я отвернулся. Лес вокруг нас был белым-пребелым, и снег продолжал идти хлопьями размером с четвертак — душераздирающе красивый вид. Мои глаза вдруг наполнились слезами — слезами не печали или отчаяния, а ненависти, ярости и отвращения, которые поднялись из самой глубины моей души. Доктор был не прав. Его истинная любовь не была равнодушной. Она находила удовольствие в жестокости своей натуры. Она наслаждалась нашим медленным, мучительным умиранием. У нее не было ни жалости, ни справедливости, ни даже цели. Она нас убивала просто потому, что могла убить.

— Все нормально, сэр, — выговорил я сквозь стучащие зубы. — Все нормально. Мы разобьем здесь лагерь. Я сейчас разведу костер, сэр.

Он не ответил. Я с таким же успехом мог бы утешать дерево. Я, однако, нашел себе утешение в самой этой задаче: в бездумном собирании хвороста для костра (дело оказалось более трудным, чем обычно, из-за трехфутовых сугробов), расчистке места подальше от деревьев, складывании дров. Против меня работал ветер — ветер и еще мокрые дрова, потому что, как только я зажигал спичку, она тут же с шипением гасла. Подошел Уортроп и мотнул головой в сторону Чанлера.

— Я сам сделаю. Присмотри за ним.

— Я справлюсь, сэр, — упрямо сказал я. — Я умею.

— Делай, что я говорю! — Он схватил коробок, и когда я его выпустил, он выскользнул из его пальцев. Спички веером полетели в снег, а монстролог разразился громкими проклятиями, хотя его голос был странно приглушен ветром. — Посмотри, что ты натворил! — закричал он. — Иди! Принеси банку с трутом из рюкзака сержанта. Пошевеливайся, Уилл Генри!

В вещах Хока я трута не нашел. Тогда я переворошил весь рюкзак доктора. Ничего. Мое сердце учащенно забилось. Куда девался трут? Когда я последний раз его видел? Не в тот ли вечер, когда пропал сержант? Забрал ли Хок трут с собой, и если да, то почему?

Я почувствовал, что сзади кто-то подошел. Сжавшись на снегу, я повернул голову. В нескольких футах от меня стоял доктор. В тусклом свете сумерек я его едва видел.

— Ну что, Уилл Генри?

— Я не могу найти банку, сэр.

— Она должна быть там.

— Я тоже так думал, сэр, но ее нет. Если хотите, можете сами посмотреть.

— Не буду. — Я не видел его лица. И не разобрался в его тоне. От этого все стало только хуже.

— Если бы у нас был нож, — начал я, — то мы могли бы обстрогать палку и…

— Если бы у нас был нож, то я перерезал бы тебе горло.

— Это не моя вина, сэр. Ветер…

— Я поручил это тебе. Я думал, что ты, даже при твоих ограниченных способностях, справишься с таким простым делом, как разведение костра.

— Вы уронили спички, — заметил я, стараясь говорить спокойно.

— А ты потерял банку с трутом! — заревел он.

— Я ее не терял!

— Значит, она выпрыгнула из рюкзака и убежала в лес на своих маленьких ножках!

— Это вы решили сниматься с лагеря в такую погоду! — закричал я в ответ. — Не надо было трогаться с места! А теперь мы заблудились и умрем от холода!

Он в два прыжка подскочил ко мне и занес руку. Я напрягся в ожидании удара. Я не побежал, не съежился. Я просто замер и ждал, когда он ударит.

Его рука опустилась.

— Ты мне отвратителен, — сказал он. Он развернулся на каблуках и пошел к неприкаянной куче дров. Он так яростно пнул ее, что дрова разлетелись.

— Ты мне отвратителен! — повторил он. — Только умный человек имеет право на такие суждения. А кто ты такой, чтобы ставить под вопрос мои решения? Ты, тупоголовый льстивый сопляк. Я препарировал червей, у которых было больше мозгов, чем у тебя. Ты мне только в тягость, ты как камень на шее… Черт бы побрал твоих родителей за то, что они умерли и навязали мне такое никчемное существо, как ты. «Все нормально, сэр. Я сейчас разведу костер, сэр». Меня от тебя тошнит. В тебе все отвратительно, ты, мерзкий никчемный лицемерный тупица!

Теперь он казался всего лишь более светлой тенью среди более темных. Обезумевшее привидение.

— Единственный прок, который от тебя остался… единственно полезное, что ты можешь сделать, это умереть. Мы могли бы неделю прожить, питаясь твоим несчастным телом, правда, Джон? Тебе бы это понравилось, Чанлер, ведь так? Это вкуснее, чем мох. Ты ведь этого жаждешь, да? Аутико тебя позвал. Аутико тебя получил. Разве не так? Уилл Генри, будь умницей, дай ему полакомиться!

Он упал. Вот он стоял и ревел так же громко, как ветер, который трепал его длинные всклокоченные волосы. А в следующую секунду уже был на коленях в снегу. Вместе с ним упал и его голос.

— Теперь пошевеливайся, Уилл Генри. Пошевеливайся.

И я пошевеливался — с палаткой. Я вбил колышки, натянул веревки, навесил старую палатку на стойки. Потом я затащил в нее Чанлера, пока монстролог приходил в себя на том самом месте, где он упал. Это была медленная работа в темноте — в абсолютной темноте, — медленная работа с онемевшими руками и замерзшими ногами. Чанлер так притих, что я приложил ладонь ему под нос, чтобы проверить, дышит ли он. Я какое-то время оставался в палатке вместе с ним, безудержно дрожа, свернувшись около его вонючего одеяла, мелко вдыхая грязный запах умирающего человека. Должно быть, я задремал, потому что следующее, что я помню, это сидящего около меня Уортропа. Я не открывал глаза, притворяясь спящим. Я не боялся его. Я был слишком голоден, слишком замерз и был слишком опустошен, чтобы что-то чувствовать. Ужас уступил место тупому равнодушию. Я не чувствовал ничего — вообще ничего.

Он ласково взял мои ладони в свои. Его теплые губы коснулись костяшек моих пальцев. Он подул на мою омертвевшую плоть. Он энергично растирал мои голые ладони между своими. Начала восстанавливаться чувствительность, а вместе с ней и ощущение боли — это доказательство жизни. Он крестом сложил мои руки у меня на груди, придвинулся и обнял меня своими длинны ми руками. Я чувствовал на шее чудесное тепло его дыхания.

«Он тебя просто использует, — сказал я себе. — Он тебя просто использует, чтобы не замерзнуть».

Мои родители погибли при пожаре. Они сгорели заживо. А я теперь умру от холода. Они от огня, а я ото льда. Умру в руках человека, который несет ответственность и за то, и за другое. Человека, для которого я всего лишь обуза.

«Ты молод, — говорил он мне. — Ты еще услышишь, как оно позовет тебя».

Теперь я думаю, что он был неправ. Думаю, что оно уже позвало меня.

И теперь оно лежало рядом, обнимая меня.

Оглавление

Обращение к пользователям