ЧАСТЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. «Тот, кто тебя вытащил»

«Возможно, люди подходят ближе к истине в своих суевериях, чем в науке».

Генри Дэвид Торо

Сначала я подумал, что сплю. Комната, как бывает во сне, была одновременно знакомой и незнакомой: облупленный кувшин на умывальнике, расшатанный шкаф, выцветшие белые шторы на узком окне, комковатый матрац, на котором я лежал. Или я сплю, или умер, решил я, хотя никогда не думал, что небеса могут быть такими удручающе обшарпанными. Однако это была моя первая постель… за какое время? Казалось, прошло больше жизни.

— Ну, наконец-то ты проснулся. — Старый пол заскрипел, приблизилась высокая тень. Потом на его лицо упал слабый свет. Ни лесного мусора, ни щетины, ни старого плаща, ни грязных штанов. Волосы были свеже подстрижены. Я определил признаки пудры.

— Доктор Уортроп, — прохрипел я. — Где я?

— В нашем старом жилище в Рассел Хаузе. Я удивлен, что ты не признал его по грубоватому очарованию.

— Как долго я…

— Сейчас утро третьего дня, — сказал он.

— Доктор Чанлер?..

— Сегодня днем он отправляется в Нью-Йорк.

— Он жив?

— Я извиню тебя за этот вопрос, Уилл Генри, потому что ты был не в себе. Но да, так и есть.

Он улыбался. Он положил ладонь мне на лоб и быстро ее убрал.

— Тебя немного лихорадило. Но уже все прошло.

Я поднес руку к груди и почувствовал на ней марлевую повязку.

— У тебя там останутся кое-какие шрамы, чтобы производить впечатление на дам, когда ты станешь старше. Ничего более серьезного.

Я кивнул, все еще не способный все это осмыслить. Это было как во сне.

— Мы выбрались, — неуверенно сказал я, желая получить подтверждение.

Он кивнул.

— Да, Уилл Генри. Мы выбрались.

Мы на время оставили эту тему; он выложил мою одежду и нетерпеливо ждал, пока я с трудом одевался. Все мои члены болели, все мышцы дрожали от слабости, грудь при малейшем движении ужасно жгло. Когда я сел, комната закружилась у меня перед глазами, на мое изможденное тело накатила волна дурноты, и я вцепился в простыни, чтобы удержать равновесие. Рубашку я надел сам, но когда нагнулся, чтобы сунуть ноги в штаны, завалился вперед — доктор успел меня подхватить и не дал упасть лицом в пол.

— Ну же, Уилл Генри, — грубовато сказал он. — Давай. Обопрись на меня.

Он натянул мне штаны и туго застегнул ремень.

— Вот так. Думаю, мне не надо нести тебя по лестнице — гордость не позволит тебе стерпеть такое унижение. Давай, держи меня за руку.

Таким образом мы прошли в таверну в лобби гостиницы, где доктор заказал чайник чая и попросил нашего официанта (который был также барменом и поваром) «опорожнить кладовую». И уже скоро я набивал рот печеньем и жарким из оленины, оладьями в искристом кленовом сиропе, свежей колбасой и беконом, яйцами, жареной картошкой, кукурузной кашей и запеченной форелью. Уортроп советовал мне сбавить темп, но его предостережение осталось незамеченным в моей застольной вакханалии. Казалось, будто раньше я вообще не знал, что такое еда, и чем больше я сейчас ел, тем острее становился мой аппетит.

— Тебе станет плохо, — сказал монстролог.

— Да, сэр, — пробормотал я с набитым печеньем ртом.

Он закатил глаза, отпил чаю и посмотрел в окно на Мейн-стрит, постукивая пальцами по столу.

— Вы хорошо его рассмотрели, сэр? — спросил я.

— Хорошо рассмотрел что?

— То… То, что гналось за нами.

Он повернулся ко мне. На его лице ничего нельзя было прочесть.

— Не было ничего «того», что гналось за нами, Уилл Генри.

— Но глаза… Вы их видели.

— Я?

— Я видел.

— Видел глазами человека, страдающего от обезвоживания, недосыпания, голода, физических травм, усталости, холода и огромного страха — примерно такими же глазами, какие тогда были и у меня.

— А как же палатка? Ведь что-то вырвало ее прямо из…

— Сдвиг ветра.

Он снисходительно улыбнулся, заметив мое недоумение.

— Метеорологический каприз. Редкое явление, но тем не менее встречается.

— Но я слышал его, сэр. Как оно гналось за нами… Оно было огромным.

— Ты ничего такого не слышал. Как я тебе и раньше говорил, страх убивает наш рассудок. Мне не следовало паниковать, но я, как и ты, был в состоянии серьезного эмоционального расстройства. Будь я в здравом уме, я бы понял, что лучше всего было бы оставаться на месте как можно дальше от деревьев.

— Далеко от деревьев?

— Это предпочтительно во время землетрясения.

— Землетрясения, — с сомнением повторил я. Он закивал. — Это было землетрясение?

— Ну а что же еще? — спросил он раздраженно. — В самом деле, Уилл Генри, альтернатива, которую ты выдвигаешь, абсурдна, и ты это знаешь.

Я положил вилку. Я вдруг понял, что больше не хочу есть. Вообще-то я наелся до отвала, меня всего распирало и немного подташнивало. Я посмотрел на свою тарелку. На меня пустым взглядом уставился мертвый глаз форели. Куски белого мяса пристали к тонким полупрозрачным костям. «Я раздену ее донага. Я увижу ее такой, как она есть». Я подумал о Пьере Ларузе. А потом о сержанте Хоке, о его руках, широко раскинутых, словно чтобы объять безбрежное небо, о его пустых глазницах, рассматривавших то, что мы, сохранившие свои глаза, не могли видеть.

— Если ты закончил с обжорством, — сказал доктор, взглянув на свои часы, — то нам надо поспешить, мы опаздываем на встречу.

— На встречу, сэр?

— Они не позволят нам уехать, пока не поговорят с тобой, а мне не терпится как можно скорее покинуть этот очаровательный маленький форпост на краю земли.

«Они» оказались двумя детективами из Северо-Западной конной полиции. Доктор сразу же сообщил о смерти Ларуза и сержанта Хока, и тело Хока быстро нашли там, где мы его оставили — меньше чем в десяти милях от северного берега Лесного озера. Был снаряжен отряд, чтобы найти самодельную могилу Ларуза с помощью карты, набросанной Уортропом. Он сказал дознавателям, что не знает точного места, но оно находится в стороне от главной тропы и примерно в дневном переходе от стойбища чукучанов на Песчаном озере.

Доктор привык иметь дело с разного рода правоохранителями; это была неотъемлемая часть его работы, поскольку монстрология в известном смысле исследовала криминальную составляющую природы. На все вопросы он отвечал четко, и неопределенность в ответах появилась, только когда его спросили о цели путешествия, предпринятого Джоном Чанлером.

— Исследования, — ответил он уклончиво.

— Исследования чего, доктор Уортроп? — спросили детективы.

— Некоторых туземных верований.

— Не могли бы вы высказаться точнее?

— Ну, он определенно не обсуждал это со мной, — сказал Уортроп с ноткой раздражения. — Если вы хотите узнать больше, то я бы рекомендовал вам спросить доктора Чанлера.

— Мы спрашивали. Он заявляет, что ничего не помнит.

— Я не сомневаюсь, что он говорит правду. На его долю выпали ужасные испытания.

— Ему все же повезло больше, чем его проводнику.

— Если вы предполагаете, что он имеет какое-то отношение к убийству Ларуза, то вы прискорбно ошибаетесь, сержант. Я не хочу указывать, как вам надо исполнять свои обязанности, но человек, которому следует задавать эти вопросы, — это Джек Фиддлер.

— О, мы поговорим с мистером Джеком Фиддлером. У нас есть донесения, что у Песчаного озера творятся странные вещи.

Потом настала моя очередь. Детективы вежливо попросили доктора выйти. Он решительно отказался. Они попросили еще раз, уже совсем не так вежливо, и он, видя, что упрямство может только отсрочить наш отъезд, неохотно согласился.

В течение следующего часа они расспросили меня обо всем путешествии с первого дня и до ужасного последнего, и я отвечал на вопросы со всей обстоятельностью, опуская только то, что, как сказал доктор, было порождено «обезвоживанием, недосыпанием, голодом, физическими травмами, усталостью, холодом и огромным страхом», то есть любые намеки на аутико.

— Ты знаешь, зачем Чанлер туда отправился? — спросили они меня.

— Думаю, это были исследования.

— Исследования, да, да. Это мы слышали. — Тут они неожиданно сменили тему. — Что он за доктор?

— Доктор Чанлер?

— Доктор Уортроп.

— Он… натурфилософ.

— Философ?

— Ученый.

— Что он изучает?

— П-природные явления, — с запинкой выговорил я.

— А доктор Чанлер, он такой же философ?

— Да.

— А кто ты? Тоже философ?

— Я помощник.

— Помощник философа?

— Я оказываю доктору услуги.

— Какого рода услуги?

— Услуги… незаменимого свойства. У доктора неприятности? — спросил я, надеясь сменить тему.

— Сержант Северо-Западной конной полиции мертв, парень. Так что у кого-то неприятности будут.

— Но я же вам говорил: он ушел от нас. Однажды ночью он исчез, а когда мы его нашли, он был мертв.

— Лесная лихорадка, забрался на дерево и умер от мороза. Местный парень, который вырос в этих лесах, охотился и рыбачил в них, излазил их отсюда и до Полярного круга. И вот он убегает, затаскивает себя на дерево во время первого в сезоне большого бурана… Ты ведь видишь, что все это не стыкуется, Уилл.

— Однако так все и случилось.

Я испытал почти головокружительное облегчение, когда они проводили нас наружу, не украсив наши запястья наручниками.

— Мы будем держать с вами связь, доктор Уортроп, — сказали они почти что с угрозой.

Пережив свой первый допрос как захваченный пехотинец на службе у науки, я сразу же подвергся другому: мой хозяин захотел узнать о каждом вопросе и услышать каждый ответ.

— «Помощник философа»! Что за черт! Что это такое, Уилл Генри?

— Лучшее, что я смог придумать, сэр.

Мы шли к берегу озера, удаляясь от гостиницы.

— Куда мы идем? — спросил я.

— К Чанлеру, — резко ответил доктор. — По каким-то необъяснимым причинам ему взбрело в голову, что он должен сказать тебе слова благодарности.

* * *

Он поправлялся в частной резиденции городского аптекаря и по совместительству единственного зубного врача. Жилище располагалось на втором этаже, прямо над коммерческой конторой в шатком на вид сооружении через дорогу от пристани.

Признаюсь, что я поднимался в комнату Джона Чанлера с большой тревогой. Возможно, почувствовав мои мучения, доктор перед самым входом остановил меня.

— Он ничего не помнит, Уилл Генри. Его физическое выздоровление идет просто замечательно, но умственное… В любом случае, не говори лишнего и помни, что он страдал больше любого из нас.

Джон Чанлер сидел у окна в кресле-качалке. Предвечернее солнце омывало его лицо тусклым светом — так иногда светятся покойники в гробах. Для начала я заметил, что он, как и доктор, выбрит и подстрижен. Его лицо округлилось, и из-за этого глаза казались меньше и смотрелись более пропорционально. Разумеется, он все еще был страшно худым. Голова, как казалось, не очень уверенно держалась на тонкой длинной шее.

— А, привет! — мягко окликнул он, приглашая мне подойти поближе жестом руки с наманикюренным ногтями. — Ты, должно быть, Пеллиноров Уилл Генри! Думаю, нас надлежащим образом не представили друг другу.

Его рука была холодна как лед, но пожатие было крепким.

— Я Джон, — сказал он. — Я очень рад познакомиться с тобой, Уилл, и я счастлив, что ты в добром здравий. Пеллинор говорил мне, что тебе нездоровится.

— Да, сэр, — ответил я.

— А теперь тебе гораздо лучше.

— Да, сэр.

— Рад это слышать! — Его глаза утратили Желтизну. Когда я последний раз смотрел в эти глаза, они горели золотым огнем.

— Ты выглядишь точно как он, — мягко сказал Чанлер. — Как твой отец. Поразительное сходство.

— Вы знали моего отца? — спросил я.

— О, все знали Джеймса Генри. Он практически ни на шаг не отходил от Уортропа. Ужасная потеря, Уилл. Я тебе сочувствую.

В последовавшем неловком молчании мы смотрели друг на друга через пространство, которое казалось гораздо больше, чем те несколько футов, которые нас разделяли. В нем была какая-то странная пустота и странная плоская манера речи: он говорил как плохой актер, читающий по бумажке, или как человек, зазубривший слова на языке, которого он не знает.

— Уилл Генри, — сказал доктор, — Джон хотел тебя поблагодарить.

— Да! Пеллинор говорит, что ты оказал неоценимые услуги для моего спасения.

— Это был доктор Уортроп, — быстро сказал я. — Он спас вас от Джека Фиддлера и он нес вас, сэр, всю дорогу. Он вас нес многие и многие мили и…

— Уилл Генри, — сказал доктор. Он слегка покачал головой и одними губами беззвучно произнес слово «нет».

— Вот так! Ты действительно сын своего отца, Уильям Джеймс Генри! Всегда рад быть к его услугам, всегда считаешь за честь находиться в его августейшей компании, и так далее, и так далее. — Он повернулся к моему хозяину. — Какое волшебство ты практикуешь на своих подчиненных, Пеллинор? Почему они не видят в тебе того, кто ты есть на самом деле: старого брюзжащего ретрограда?

— Может, это как-то связано с тем обстоятельством, что моя компания действительно августейшая.

Чанлер рассмеялся, и при этом глубоко в груди у него что-то задребезжало. В результате на подбородок набежала слюна, которую он вытер тыльной стороной ладони.

— Вот в чем была моя главная ошибка, — сказал он. — Мне надо было взять в экспедицию тебя, Пеллинор.

— Я бы отказался.

— И даже в память о прошлом?

— Нет, Джон.

— Знаешь, это неважно, что я потерпел неудачу. Старик все равно не отступится.

— Я готов иметь дело с фон Хельрунгом.

— А знаешь, кто всему виной? Этот чертов ирландец Стокли.

— Стокли? Кто это?

— Или Стокман… Стиклер… Стоукер… Стокер? Не понимаю, в чем дело. Мозги мхом засорились, что ли. Его имя Абрахам, но по имени его не называют.

— Никогда не слышал такой фамилии, ни одного из вариантов. Он монстролог?

— Бог мой, нет. Он из театра. Из театра, Пеллинор! Познакомился со стариком через своего патрона, британского актера, как бишь его зовут — Гарольд Лернер?

Уортроп покачал головой.

— Понятия не имею, Джон.

— Он очень известный. Королева произвела его в рыцари, и все такое. В прошлом году был здесь на гастролях и… Генри! Это его имя. Сэр Генри…

— Ирвинг?

— Точно! Сэр Генри Ирвинг. Стикман его личный секретарь или что-то в этом роде[10]. Сэр Генри представил его фон Хельрунгу, и с тех пор они так близки, как две горошины в стручке.

— Как воры, — сказал доктор. — Выражение такое: близки как воры.

— Да, я знаю. — Лицо Чанлера потемнело. — Я оговорился, профессор. Но все равно большое спасибо, что вы меня поправили… — Он посмотрел на меня. — Он и тебя тоже так поправляет, я и без тебя знаю.

— И что, этот личный секретарь сэра Генри убедил фон Хельрунга в существовании вендиго? — с сомнением спросил Уортроп.

— Разве я это говорил? Ты меня не слушаешь. В голове тщеславного человека нет места для чужих мыслей — запомни это, малыш Билл! Нет, я не думаю, что Стокман отличает вендиго от, скажем, уэльсца. Но он просто одержим всем монстрологическим — даже собирается написать об этом книгу!

Доктор поднял бровь.

— Книгу?

— Он к тому же честолюбивый беллетрист. Помешан на оккультизме, туземных суевериях и всяких таких вещах.

— Которые не имеют к монстрологии никакого отношения.

— То же самое я говорил старику! Но он что-то забуксовал; знаешь, в последние пару лет он начал допускать ошибки. А этот Строукер не оставляет его в покое. Он сейчас вернулся в Англию и засыпает фон Хельрунга письмами с, как он говорит, «показаниями свидетелей», выдержками из личных дневников и так далее. Фон Хельрунг кое-что мне показал. Я ему сказал: «Вы не должны доверять этому человеку. Он из театра. Он писатель. Он все выдумывает». Ну а старик не слушает. Он поддается ирландцу, пишет этот чертов доклад для конгресса и просит меня поехать сюда — потому что, если доказать существование одного, это придаст доверия идее существования другого.

— Другого, — отозвался доктор.

— Носферату. Вампира. Любимый проект этого чертова ирландца.

— И Meister Абрам посылает тебя, чтобы ты привез его североамериканский эквивалент, — сказал Уортроп. — Полное безрассудство, Джон. Почему ты согласился?

Чанлер отвернулся. Какое-то время он молчал. А когда ответил, то так тихо, что я едва расслышал.

— Это не твое дело.

— Ты мог бы отказаться, не обидев его.

Луковицеподобная голова вскинулась к нему, вены на длинной шее надулись, и глаза Джона Чанлера загорелись гневом.

— Не говори мне об обиде, Пеллинор Уортроп. Ты и понятия не имеешь, что это такое. Разве тебя когда-нибудь заботили его чувства — или чьи-либо чувства вообще? Ты когда-нибудь пролил хоть одну слезу о другом человеке? Назови мне хотя бы один случай за всю твою никчемную жизнь, когда тебе не было наплевать на кого-нибудь, кроме самого себя.

— Не было нужды, — спокойно возразил мой хозяин. Казалось, его не смутил этот взрыв ярости. — И меньше всех в этом нуждался ты, Джон.

— А, ты об этом. Какой же ты лицемер, Уортроп. Конечно, лицемер, для любого другого объяснения ты слишком умен. Ты прыгнул тогда в реку из непомерного тщеславия и эгоизма. «Какое несчастье, этот бедный трагический Пеллинор!» Жаль! Жаль, что ты тогда не утонул.

Доктор не клюнул на приманку.

— Ты прошел через страшные испытания, — мягко сказал он. — Я понимаю, что ты сейчас не в себе, но я молюсь, чтобы со временем ты понял, Джон: ты гневаешься не по адресу. Я не тот, кто послал тебя сюда. Я тот, кто тебя вытащил.

Я вспомнил, как он сам падал на промерзшую землю, но бережно держал Чанлера на руках, его дикий взгляд, когда Хок пытался помочь ему нести эту ношу, револьвер, наставленный Хоку прямо в лицо, и сорванный крик доктора, такой жалкий в той беспощадной пустыне: «Никто, кроме меня, к нему не притронется!»

— Один и тот же, — загадочно прошептал его друг. — Один и тот же.

Не успел Уортроп спросить, что имелось в виду, как в дверь постучали. Доктор замер, на секунду закрыл глаза и выдохнул:

— Мы слишком задержались.

В комнату вошла Мюриэл Чанлер и, первым увидев Уортропа, обратилась к нему:

— Где Джон?

Потом она увидела его, скрючившегося в маленьком кресле, вдвое постаревшего с их последней встречи, бледного и высохшего, поверженного пустыней и чрезмерной ценой, уплаченной за желание. Она невольно охнула, ее глаза наполнились слезами.

Чанлер попытался встать и не смог. Попытался еще раз. Он стоял нетвердо. Он казался выше, чем мне помнилось.

— Вот я, — прохрипел он.

Она бросилась к нему, потом замедлилась и остановилась. Она нежно прикоснулась к его щеке. Сцена была душераздирающая и в высшей степени интимная. Я отвернулся к автору этой пьесы, который вынес невыносимое, чтобы поставить эту сцену: женщина, которую он любил, в объятиях другого мужчины.

— Джон? — спросила она, словно до конца не могла в это поверить.

— Да, — солгал он. — Это я.

 

[10]Абрахам (Брэм) Стокер — ирландский театральный критик и писатель, автор множества книг в самых разных жанрах, в том числе знаменитого романа ужасов «Дракула» (1897). Джон Генри Ирвинг — английский актер-трагик.

Оглавление

Обращение к пользователям