ЧАСТЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ. «Для чего мне жить?»

Я поужинал разогретым чечевичным супом и холодной бараниной, сидя на кухне с дворецким фон Хельрунга Бартоломью Греем, столь же респектабельным, сколь и добрым, который обдуманно отвлек меня от мрачных мыслей, забросав сотней вопросов о моем доме в Новой Англии и рассказами о том, как его семья сумела выйти из рабства на глубоком Юге и перебраться в Нью-Йорк, этот «блистательный город на холме». Его сын, как он гордо проинформировал меня, был сейчас за границей и учился на доктора. За десертом из свежей клубники с заварным кремом появилась Лилли и довольно официальным тоном заявила, что я буду спать в соседней с ней комнате и что она надеется, что я не храплю, поскольку стены очень тонкие, а она спит очень чутко. Казалось, она все еще была обижена, что ее не пустили к Джону Чанлеру, тогда как я насладился аудиенцией у этого больного человека. Я подумал о подарке ее дяди и о блеске в ее глазах, который вызывало трупное содержимое этой книги. Я подозревал, что она была бы рада поменяться со мной местами и навестить Чанлера.

Вскоре после часа ночи меня настигла судьба, которая решила, что меня надо потревожить как раз в тот момент, когда я начну засыпать. Дверь в мою комнату открылась, обнаружив танцующий огонек свечи, а за ним — Лилли в пеньюаре. Ее роскошные локоны, освобожденные от лент, каскадом ниспадали на спину.

Я натянул одеяло до самого подбородка. Я отдавал себе отчет в том, как я выгляжу, потому что на мне была одна из ночных рубашек фон Хельрунга, а он, пусть и со своим маленьким ростом, все равно был гораздо больше меня.

Мы с минуту смотрели друг на друга в мерцающем огоньке свечи, а потом она без всяких предисловий сказала:

— Он умрет.

— Может быть, нет, — ответил я.

— О, нет. Он умрет. Это чувствуется.

— Что чувствуется?

— Поэтому мистер Скала начеку. Дядя говорит, что мы должны быть наготове.

— Наготове для чего?

— Надо действовать быстро, очень быстро, и нельзя использовать что попало. Это должно быть серебро. Вот почему он носит этот нож. Он покрыт серебром.

— Что покрыто серебром?

— Нож! Миковский нож с выкидным лезвием и с перламутровой рукояткой[12]! Так что когда это случится… — Она сделала режущее движение над сердцем.

— Доктор этого не допустит.

— Это очень странно, Уилл, — то, как ты о нем говоришь. Доктор. Шепотом и со страхом — как будто ты говоришь о Боге.

— Я просто хотел сказать, что, если есть хоть какая-то возможность помочь, он не позволит ему умереть. — И я доверительно рассказал ей о самом поразительном во время сцены в комнате больного — о слезах в глазах монстролога. — Я никогда не видел, чтобы он плакал — никогда. Он бывал близок к этому, — мне вспомнились его слова «Я песчинка», — но только в связи с собой. Я думаю, он очень любит доктора Чанлера.

— Да? А я нет. Я думаю, что он его совсем не любит.

— Ну, а я думаю, что ты его совсем не знаешь. — Я начинал злиться.

— А я думаю, что ты совсем ничего не знаешь, — парировала она. Ее глаза восторженно загорелись. — Случайно упал в Дунай! Он сам прыгнул и чуть не утонул.

— Я это знаю, — сказал я. — А доктор Чанлер его спас.

— А ты знаешь, почему он прыгнул? И знаешь ли ты, что произошло после того, как он прыгнул?

— Он сильно болел, и вот тогда Мюриэл и Джон встретились у его постели, — сказал я с ноткой триумфа. Я ей покажу, кто ничего не знает!

— Это не все. Это почти ничего. Они были помолвлены и…

— Я и это знаю.

— Ладно. А почему тогда они не поженились?

— Доктор по своему характеру не приспособлен к семейной жизни, — сказал я, озвучив объяснение Уортропа.

— Тогда почему же он делал ей предложение?

— Я… Я не знаю.

— Вот видишь? Ты ничего не знаешь. — Она широко улыбнулась, и на щеках появились ямочки.

— О’кей, — вздохнул я. — Почему он сделал предложение?

— Я не знаю. Но он его сделал, а на следующий день прыгнул с моста кронпринца Рудольфа. Он проглотил целый галлон дунайской воды, получил воспаление легких и загноение горла, харкал кровью и ведрами блевал черную желчь. Дядя говорит, что он чуть не умер. Они были сумасшедше, неистово влюблены. О них все говорили — и здесь, и в Европе. Он вполне красив, когда вымоется, а она краше самой Елены Прекрасной, так что все считали их идеальной парой. После того как доктор Чанлер выловил его из реки, она день и ночь сидела у его постели. Она звала его, и он звал ее, хотя они были рядом!

Она провела пальцами по копне своих волнистых волос и мечтательно уставилась куда-то вдаль.

— Дядя познакомил Пеллинора с Мюриэл и поэтому винил себя за случившееся. После того как твоему доктору не стало лучше после двух недель в Вене, дядя переправил его к бальнеологу в Топлице, и вот тогда дела пошли по-настоящему плохо.

Она сделала драматическую паузу. Я боролся с искушением схватить ее за плечи и вытрясти из нее остаток рассказа. Как же часто нас охватывают совершенно неожиданные желания — да еще из неожиданных потайных мест! Сколь многое об этом человеке было скрыто от меня — и скрыто, я признаю, до сих пор. Есть только мимолетные взгляды за тяжелый занавес!..

— Он перестал есть, — продолжала она. — Он перестал спать. Он перестал разговаривать. Дядя был в отчаянии и волновался. Это продолжалось целый месяц — Пеллинор молча угасал, — и тогда дядя ему сказал: «Ты должен решить. Ты будешь жить или умрешь?» А Пеллинор сказал: «Для чего мне жить?» А дядя ответил: «Это можешь решить только ты». И тогда… он решил.

— Что? — прошептал я. — Что он решил?

— Конечно, он решил жить! Ох, я начинаю думать, что ты все-таки тупоголовый, Уильям Генри. Конечно, он решил жить, иначе тебя бы здесь не было, не так ли? Это не был идеальный конец. Идеальный конец был бы, если бы он выбрал обратное, потому что самая лучшая любовь — это та, которая убивает. Любовь ничего не стоит, если она не трагическая — посмотри на Ромео и Джульетту или на Гамлета и Офелию. Это ясно всем, кто не слишком тупоголов, чтобы это понять.

Доктор вернулся утром вскоре после десяти часов. Его костюм был слегка помят, черный галстук, который надо было завязывать «только вот так», неряшливо свисал с воротника, и на нем красовалось темное зеленоватое пятно — это наверняка срыгнул его друг. Когда я спросил его о самочувствии доктора Чанлера, он коротко бросил: «Он жив» и больше ничего не сказал.

День начался с порывистым северным ветром, который принес с собой обилие мрачных воспоминаний. Фон Хельрунг и Лилли проводили нас до угла. Увидев на облучке экипажа Бартоломью Грея, Уортроп повернулся к своему старому учителю.

— Где Скала? — требовательно спросил он.

Фон Хельрунг что-то невнятно пробормотал в ответ, и лицо доктора потемнело от гнева.

— Если вы его отправили туда как ангела смерти в образе обезьяны, Meister Абрам, я сдам его полиции.

Я не слышал ответа фон Хельрунга — меня схватила за воротник Лилли.

— Ты сегодня будешь на конгрессе? — спросила она.

— Думаю, да, — сказал я.

— Хорошо! Дядя тоже обещал меня взять. Я найду тебя, Уилл.

Не успел я выразить сердечную благодарность за это чудесное известие, как доктор потянул меня в экипаж.

— Прямо в Общество, мистер Грей! — выкрикнул он, сильно ткнув пяткой трости в крышу. Доктор откинулся на сиденье и закрыл глаза. Он выглядел ненамного лучше, чем его умирающий в Бельвю подопечный. Вот так мы сплетены в танце судьбы, пока один не упадет, и мы должны отпустить его, если не хотим погибнуть вместе с ним.

* * *

Тот дождливый день я провел в основном на третьем этаже старого здания оперы в похожем на грот зале, в котором раньше, наверное, помещалась танцевальная студия. Уортроп принимал там участие в качестве ассоциированного члена в заседании редакции Encyclopedia Bestia — публикуемого Обществом исчерпывающего каталога кровожадных существ, больших и малых. Вел заседание долговязый монстролог из штата Миссури по фамилии Пельт, обладавший самыми впечатляющими густыми, длинными и закрученными усами, какие я когда-либо видел. По ходу заседания Пельт жевал соленые крекеры, и я восхищался его умением не ронять крошки на причудливые завитки усов. Это был тот самый доктор Пельт, который, как он позднее признался, был автором анонимного письма, сподвигшего нас на недавний экскурс в темные дебри монстрологии.

Почти не спав минувшей ночью, я дремал в своем кресле под гудение ученых мужей, обсуждавших, анализировавших и споривших о последних исследованиях, дополнявшееся приятной мелодией дождя, стучавшего в высокое арочное окно. Я пребывал в этом сладком полусонном состоянии, когда получил сильный толчок в плечо. Очнувшись, я увидел над собой Лилли Бейтс.

— Ты здесь! — прошипела она — Я тебя везде разыскиваю. Мог бы сказать мне, где ты будешь.

— Я не знал, где я буду, — честно сказал я.

Она плюхнулась в соседнее кресло и мрачно смотрела, как маленький флегматичный аргентинец с примечательным именем Сантьяго Луис Морено Акоста-Рохас ныл по поводу убогого письма большинства монстрологов: «Я понимаю, что они не литераторы, но как можно быть такими безграмотными?»

— Смертельная скука. — Лиллиан резко встала и протянула мне руку.

— Я не могу оставить доктора, — запротестовал я.

— Почему? Ему может понадобиться скамейка для ног? — иронически спросила она. Она подняла меня на ноги и потащила к двери. Я оглянулся на своего хозяина, но он, как всегда, был безразличен к моей участи.

— Теперь тихо, — прошептала она, ведя меня через коридор к двери с табличкой: «ПРОХОД КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН. ЭТО НЕ ВЫХОД».

За дверью открылась круто уходящая вниз лестница, тьма сразу поглощала жалкий свет рожков, размещенных на каждой площадке между пролетами.

— Думаю, нам не следует туда спускаться, — сказал я. — Табличка…

Не утруждаясь ответом, Лилли тянула меня за собой вниз по этой заброшенной шахте, не смущаясь узкими ступенями и отсутствием перил. Стены, влажные и с длинными гирляндами облупившейся черной краски, тесно сдавливали лестницу с обеих сторон. На нижней площадке, двумя этажами ниже уровня улицы, нас ждала еще одна дверь с еще одной табличкой: «ТОЛЬКО ДЛЯ ЧЛЕНОВ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН».

— Лилли… — начал я.

— Все нормально, Уилл, — уверила она меня. — Он каждый день засыпает примерно в это время. Надо только вести себя очень тихо.

Не успел я спросить, почему все нормально, несмотря на таблички, которые ясно указывали, что это не так, и узнать, кто каждый день засыпает примерно в это время, как она открыла дверь плечом и нетерпеливо махнула рукой, чтобы я следовал за ней, что я и сделал по причинам, до сих пор для меня неясным.

Дверь захлопнулась, погрузив нас в абсолютную тьму. Мы стояли в начале заброшенного коридора, ведущего в святая святых темной, вызывающей отвращение стороны натуральной истории.

Его официальное наименование было Монструмариум (буквально «дом чудовищ»), поскольку здесь хранились тысячи экземпляров, собранных по всем уголкам земного шара, от злобного родича Гигантопитекуса Демона Канченджанги с Гималаев до крохотной, но не менее ужасной Vastarus hominis (чье название означает «губить людей») из Бельгийского Конго. В 1875 году какой-то остряк по пьянке обозвал Монструмариум «Звериной свалкой», и название прижилось.

Так называемый Нижний Монструмариум, в который мы с Лилли сейчас крались, нащупывая пальцами подземные стены, чтобы сохранить равновесие, был пристроен к изначальному сооружению в 1867 году. Нижний Монструмариум — переплетение коридоров и низких клаустрофобных комнат, иногда размером с чулан — был хранилищем тысяч еще не каталогизированных экземпляров и макабрических диковин. В комнате за комнатой полки прогибались под тяжестью тысяч сосудов с консервирующим раствором, в котором плавали куски неопознанной биомассы — насколько мне известно, они там хранятся и по сей день. Лишь на малой части сосудов были бирки, да и на тех обозначались лишь имя вносителя (если оно было известно) и дата внесения; в остальном это были безымянные напоминания об обширности монстрологической вселенной, о кажущейся неистощимой палитре существ, созданных каким-то загадочным богом во вред нам.

Мы вошли в маленькую переднюю, где Лилли взяла фонарь, который висел на железном пруте, замурованном в бетонную стену. Воздух был прохладным и пах плесенью. В свете фонаря мы видели пар от своего дыхания.

— Куда мы идем? — спросил я.

— Тихо, Уилл! — сказала она, чуть прибавив голоса. — Или ты разбудишь Адольфуса.

— Кто такой Адольфус? — Я тут же уверился, что подземелье охраняет какое-то огромное пожирающее людей существо.

— Шшш! Просто иди за мной — и тихо.

Адольфуса, как выяснилось, в тот день не было в Нижнем Монструмариуме. Дела редко заводили его сюда, потому что он не был монстрологом и не считал себя служителем зоопарка. Он был, скорее, куратором Монструмариума как такового.

Адольфус Айнсворт был старым человеком и ходил с посохом, чей набалдашник был сделан из черепа вымершего Ocelli carpendi — ночного хищника размером с обезьянку капуцина, с острыми, как бритва, шестидюймовыми клыками на верхней челюсти и пристрастием к человеческим глазам (если в наличии не было глаз других приматов), особенно детским, которые Ocelli вырывал из глазниц, когда дети спали. Адольфус назвал череп Эдипом и считал, что это очень умно, забывая, правда, то смущающее обстоятельство, что Эдип вырвал и свои собственные глаза.

В то лето 1888 года Адольфус Айнсворт уже дослуживал свой сороковой год в подземелье, и проведенные без солнца годы заметно сказались на его внешности. Его слабые слезящиеся глаза казались втрое больше за толстыми стеклами очков. Рукава его ветхой куртки были на дюйм короче нужного и истрепаны. Он таскался по узким коридорам в единственной паре старых шлепанцев без носка, и его ногти на пальцах ног блестели в тусклом свете, как начищенная бронза.

За время его карьеры как куратора Монструмариума родился афоризм «Ты чуешь, что идет Адольфус» — имелось в виду легко предсказуемое и ожидаемое развитие событий, вроде «так же точно, как ночь сменит день». Казалось, что изо всех его пор сочится аромат подземных этажей — гадкая смесь формальдегида, плесени и гниения. Некий близкий ему монстролог вежливо предположил, что запах могут впитывать его густые бакенбарды, и предложил попробовать их сбрить. Адольфус отказался, заявив, что, поскольку он лыс как бильярдный шар, то будет беречь все волосы, какие имеет, и что ему безразлично, насколько дурно он пахнет.

Адольфусу было далеко за семьдесят, но памятью он обладал поразительной. Когда исследователь в бесплодных поисках бродил по запутанным коридорам и пыльным комнатам, заставленным в кажущемся беспорядке немаркированными ящиками и клетками с тысячами образцов, и уже приходил в отчаяние, на его жалобы следовал простой вопрос: «А вы спрашивали у Адольфуса?» Положим, вы хотели увидеть фаланги редкого снежного человека с архипелага Свалбард[13]. Адольфус вел вас прямо в нужный маленький отсек, неотличимый от остальных, и стоял над вами, пока вы изучали экземпляр, чтобы вы не поставили его потом в неправильное место, нарушив всю систему.

Его кабинет был расположен этажом выше. Там он дремал за столом, заваленном бумагами, книгами и кусками затвердевшей материи, которая когда-то была, а может, и не была живой. Кабинет был таким же неухоженным, как и сам Адольфус — груды и груды материалов громоздились на всех имеющихся поверхностях, включая и большую часть пола. Лишь к креслу вела единственная узкая извилистая дорожка.

Он дремал в тот дождливый ноябрьский день, а этажом ниже при слабом свете от фонаря Лилли мы продвигались по узким коридорам Нижнего Монструмариума с их легким запахом формальдегида, слоем пыли и подрагивающей в некоторых углах паутиной.

Мы дошли до стыка двух коридоров, и тут Лилли засомневалась, поворачивая фонарь в разные стороны и покусывая нижнюю губу.

— Мы заблудились, — сказал я.

— Кажется, я тебе сказала вести себя тихо!

Она пошла налево, и я, не имея большого выбора, последовал за ней. В конце концов, фонарь был только у нее, а без него я бы плутал по этим адовым закоулкам, а потом упал бы в изнеможении и медленно умер от голода. Вскоре мы пришли к двери с табличкой — зловещей, как я подумал: «НЕКЛАССИФИЦИРОВАННЫЕ 101».

— Вот оно. Вот оно, Уилл! Ты готов?

— Готов к чему?

— Я просила на день рождения это, а в результате получила дурацкую старую книгу.

Она толчком открыла дверь, и в узкий коридор вырвался очень знакомый запах. Он много раз бил мне в нос за время моей службы у монстролога — безошибочное свидетельство того, что у меня есть обоняние: запах животных выделений и гниющего мяса.

Вдоль трех стен маленькой комнаты друг на друге стояли стальные клетки. Большинство из них были пусты — если не считать кусочков влажной соломы и пустых тарелок из-под воды, — но в некоторых были обитатели, которые при нашем вторжении быстро прятались в тень или вжимались мордами в решетки и рычали с животной яростью. Я не мог определить тип этих организмов, поскольку на клетках не было табличек, а я не держал в голове полного монстрологического канона. Я видел, как пламя отражалось в яростных глазах, видел где-то мех, а где-то чешую, когти, вцепившиеся в стальную проволоку, змеиные языки, как бы проверяющие на прочность засовы.

Не обращая внимания на гвалт, Лилли прошла прямо к столу у дальней стены, на котором стоял прямоугольный контейнер из толстого стекла. Она поставила фонарь рядом с ним и жестом подозвала меня.

Внутри террариума я увидел трехдюймовый слой чистого песка, блюдце, наполненное вязкой жидкостью, похожей на кровь, и несколько больших камней — пустынный ландшафт в миниатюре. Однако я не увидел ничего живого, даже после того, как она сняла тяжелую крышку и велела мне посмотреть поближе.

— Оно еще дитя, — сказала она, из-за шума придвинув губы к самому моему уху. — Дядя говорит, что они вырастают до пяти футов. Вот он, вот этот бугор. Он это любит — закапываться в песок — если только это он. Дядя говорит, что они очень редкие и стоят огромных денег, особенно живые. Они плохо живут в неволе. Вон! Видел, как он пошевелился? Он нас слышит. — Спрятавшееся существо сделало волнообразное движение под своим одеялом из охряных песчинок.

— Что это? — выдохнул я.

— Глупый, ты ведь учишься на монстролога. Я тебе дала достаточно зацепок. Оно живет в пустыне, вырастает до пяти футов, очень редкое и очень дорогое. Я дам тебе еще один ключ: оно живет в пустыне Гоби.

Я покачал головой. Она изумленно открыла рот на мое невежество и сказала:

— Я сразу поняла, что это такое, а подсказок у меня было меньше, Уилл Генри. Ты не так уж многому научился при докторе Уортропе, а? Или он очень плохой учитель, или ты очень плохой ученик. Я начинаю думать, что знаю больше тебя. Дядя говорит, что женщин не принимают в Общество, но меня примут. Я стану первой женщиной-монстрологом. Что ты об этом думаешь?.. Смотри! По-моему, он высовывает морду.

Действительно, из волнообразного песка что-то появилось — морщинистое кольцо размером с монету с черной серединой, заполненной маленькими треугольными зубами. Несомненно, это был рот существа, но это все, что я смог определить: не было ни глаз, ни носа, никаких других примет, только этот маленький рот, открывающийся и закрывающийся, как у рыбы.

— Монголы так их боятся, что говорят, даже их имя наводит беду, — сказала Лилли. — Поскольку ты не знаешь, я тебе скажу. Это олгой-хорхой.

Она смотрела мне в лицо, ожидая, что оно вспыхнет в озарении. Ну, конечно! Олгой-хорхой. Толком не подумав, все еще переживая из-за ее презрительной оценки качества моей подготовки, в одном из таких порывов, о которых мы потом жалеем, я стукнул себя по лбу, как тысячу раз делал доктор, и воскликнул:

— Ну конечно! Олгой-хорхой! Я о нем не подумал. Они действительно очень редкие, и мне не пришло в голову, что у вас может быть живой экземпляр! Это в самом деле нечто!

Ее глаза подозрительно сузились.

— Так ты слышал о нем?

— Да. Разве я не сказал? — Правда, я отводил от нее глаза.

— Хочешь его подержать?

— Подержать?

— Да. Чтобы мы могли определить пол.

— Определить пол?

— Почему ты повторяешь все, что я говорю? Чтобы дать ему имя, мы должны знать, мальчик это или девочка. Ты ведь знаешь, как определить пол у хорхоя, да?

— Конечно, знаю. — Я небрежно махнул рукой — опять же, как это сплошь и рядом делал доктор, — и фыркнул. — Раз плюнуть.

— Отлично! — крикнула она — Я решила Милдред, если девочка, и Говард, если мальчик. Подними его, Уилл, и давай посмотрим.

Теперь спасения не было. Какой предлог можно было бы придумать? Я мог бы сослаться на жестокую аллергию, но Лилли меня тут же раскусила бы. Я мог бы притвориться, что умею определять пол хорхоя по форме рта, и, соответственно, сказать, что нет нужды к нему прикасаться, но и это не сработало бы и только подтвердило бы ее изначальное подозрение, что я не могу отличить хорхоя от дырки в земле.

Итак, стиснутый железными тисками своего обмана и буффонады, я осторожно запустил руку под червя, стараясь держать пальцы подальше от его сокращающегося рта. Он оказался тяжелее, чем я думал, и толще, обхватом примерно в мою кисть, так что его трудно было держать одной рукой. Задача осложнялась тем сразу ставшим очевидным фактом, что хорхою не нравилось, когда его держали. Он корчился в моей трясущейся руке, крутя тем своим концом, на котором был рот. (Я не могу сказать «головой», потому что передняя и задняя часть были одной толщины, и, кроме рта, никаких отличий между ними не было. Его тело было красновато-коричневым и по виду и на ощупь напоминало мне коровьи кишки.

— Возьми двумя руками, Уилл, — прошептала она. Я был так поглощен удерживанием существа, что не заметил, как она отошла в сторону от меня и моего подопечного.

Ее предложение показалось мне разумным. Существо было больше шести дюймов длиной. Я держал его ближе к хвосту, и маленький сморщенный рот свободно болтался в воздухе. Я осторожно поднес левую руку, чтобы взяться за него. Как эта тварь без глаз и ноздрей почувствовала приближение руки, я не знаю, но она почувствовала.

Он бросился в мгновение ока — не как червь, а скорее, как гремучая змея. (Только позднее я узнал, что он действительно входит в семейство рептилий.) Он свернулся кольцом и потом резко, как бич, бросился прямо мне в лицо, вдвое расширив крохотный рот и открыв ряды мелких зубов, убегавших в черный тоннель пищевода. Я инстинктивно откинул голову, что спасло лицо, но подставило ему шею. Последнее, что я увидел перед тем, как он вцепился в меня, это зубы в раззявленной яме его рта.

Сначала я не почувствовал укуса. Вместо этого я ощутил страшное давление, когда он, используя свои эластичные губы, впился в меня как пиявка. Потом его тело хлопнуло меня по груди, потому что он высвободился из моей руки. Он свернулся почти полным кольцом вокруг моей шеи и тут же начал давить, перекрывая мне дыхание, и одновременно я почувствовал острое жжение под его присосавшимся ртом. Хорхой, как я позднее узнал, не ест плоть своих жертв и, в строгом смысле, не пьет их кровь. Он, как паук, использует ядовитую слюну, чтобы разжижать плоть своей жертвы, а зубы — это лишь рудиментарные следы его эволюции. Удушение используется как сеть паукообразных — для обездвиживания. Ясно, что, будучи без сознания, защищаться довольно трудно.

Охваченный паникой, я вцепился в чудовище. Лилли в ужасе закричала. Ее забавная затея вышла из-под контроля, и развязка ее парализовала. Я натолкнулся на стол, потерял равновесие… упал. В поле зрения расцветали темные цветы.

Она закричала, этот крик донесся до меня словно издалека, и через завесу пышно разрастающегося сада черных цветов я видел, как она схватила фонарь и выбежала, оставив меня наедине с темнотой и с безумными обитателями «НЕКЛАССИФИЦИРОВАННЫХ 101» Нижнего Монструмариума.

 

[12]«Mikov» — известная марка чешских ножей.

[13]Норвежское название Шпицбергена.

Оглавление

Обращение к пользователям