ЧАСТЬ ДВАДЦАТАЯ. «Чудесный день»

«Надо понимать, что в этом метрополисе нет таких улиц, где чужестранец не мог бы спокойно гулять днем и ночью».

Якоб Рийс

Он ворвался в мою комнату ранним утром на следующий день с подносом, нагруженным яйцами, тостами, оладьями, сосисками, кексами с клюквой, яблочным коктейлем и апельсиновым соком. Мое изумление этим совершенно неожиданным и нехарактерным проявлением щедрости не осталось незамеченным. Доктор громко рассмеялся и широким замысловатым движением поставил поднос передо мной; он даже расправил салфетку и со всей чопорностью пристроил ее на мою перевязанную шею.

— Итак, магистр Генри, — воскликнул он, смутив меня непривычно веселым голосом. — Вы выглядите просто ужасно! — Он прошел к окну и раздвинул шторы. Комнату залил яркий солнечный свет. — Но день сегодня прекрасный — прекрасный день! Вот уж действительно такой день, который пробуждает в человеке дремлющего поэта. Мы слишком долго пребывали в унынии, ты и я, и нам надо исправить свой мрачный вид. Без надежды человек не лучше ломовой лошади, которая тащит тяжелую телегу со своими скорбями.

Он положил ладонь мне на лоб. Он измерил мне пульс. Он проверил мои глаза. Он усмехнулся, заметив, что я почти непонимающе смотрю на разложенные передо мной деликатесы.

— Нет, это не галлюцинация. Ешь! Я решил пропустить утреннее заседание и немного исследовать этот изумительный город. Ты знаешь, что я приезжаю сюда уже пятнадцать лет, но едва его видел? Я знаю только дорогу из гостиницы в Общество и обратно, все время в шорах, как тот ломовик из моей метафоры, никогда не решаюсь свернуть с проторенной дороги… слишком влюблен в рутину — а рутина это тоже своего рода смерть. Что? Почему ты на меня так смотришь? У тебя так сильно болит горло, что ты не можешь говорить?

— Нет, сэр.

— Как твой желудок? Ты сможешь есть?

Я взял вилку.

— Думаю, да, сэр.

— Замечательно! Думаю… сначала нам надо поехать на пароме на остров Либерти и взглянуть на статую мсье Бартольди. Он, знаешь ли, мой друг — не Бартольди. Строитель, Эйфель. Ну, не то чтобы друг, скорее, знакомый. Любопытная история об Эйфеле. Как ты знаешь, в будущем году в Париже проводится Международная выставка, и правительство хочет заказать подходящий монумент в ознаменование столетия революции. Итак! Эйфель пишет мне о своих планах…

Его прервал звонок телефона. Он выбежал из комнаты. Потягивая апельсиновый сок — «золотой нектар», как его назвала Лилли, — я услышал, как он сказал: «Да, да, конечно. Я сейчас спущусь».

Он появился в дверном проеме, и вид у него был совершенно другой. Пропали нетипичные для него искорки в глазах и пружинистость походки.

— Мне нужно идти, — сказал он.

— Почему? — спросил я. — Что случилось?

— Это… Оставайся здесь, Уилл Генри. Я не знаю, когда вернусь.

Я отставил поднос и откинул одеяло. Он бесстрастно смотрел, как я с трудом выбрался из кровати и, покачиваясь, встал, на непослушные ноги.

— Я себя хорошо чувствую, сэр. В самом деле хорошо. Пожалуйста, возьмите меня с собой.

На выходе из лифта нас встретил молодой полицейский из городского управления полиции. Не очень представительный, в свеженакрахмаленной форме, с копной рыжих волос и усыпанным веснушками круглым детским лицом, он выглядел слишком молодо для своего положения, как ряженый ребенок. Он энергично отдал честь доктору Уортропу и представился сержантом Эндрю Коннолли. Мы последовали за ним в ожидавший на углу экипаж.

Уортроп был прав. День был просто прекрасный, прохладный, но ясный, яркое утреннее солнце отбрасывало четкие тени, изящно очерчивая рельефы зданий. Пока мы дребезжали по мостовой, продвигаясь на юг мимо покрытых зыбью вод Ист-Ривер, я то и дело посматривал на доктора, думая, стоит ли рискнуть и еще раз спросить его, что случилось, хотя я был уверен, что случиться могло только одно: умер Джон Чанлер.

Наш экипаж остановился у огромного, длиной в целый квартал сооружения на берегу реки — Бельвю, старейшей в стране общественной больницы. Мы последовали за сержантом Коннолли в боковую дверь, поднялись по скудно освещенной лестнице на четвертый этаж и пошли по длинному узкому коридору, выкрашенному в отвратительный стандартный бледно-зеленый цвет. В конце этого угнетающего прохода Коннолли один раз постучал в дверь.

Нас впустил другой полицейский, который вместе с Коннолли бдительно нес стражу у двери на всем протяжении последовавшей напряженной сцены.

В комнате стоял ледяной холод; в разбитом окне над кроватью свистел осенний ветер. В ногах кровати скучились детективы в штатском и наблюдали за двумя своими коллегами, которые склонились над чем-то лежащим на полу. Когда мы вошли, один из мужчин — импозантная фигура с впечатляющей грудью и столь же впечатляющими усами — повернулся к нам. Он был хмур, его толстые губы плотно сжимали незажженную сигару.

— Уортроп. Хорошо. Спасибо, что пришли, — сказал он с сильным ирландским акцентом. Благодарность прозвучала угрюмо — простая формальность, которая тут же была забыта.

— Старший инспектор Бернс, — сухо ответил доктор.

— А это что такое? — спросил Бернс, сердито глядя на меня. — Кто этот ребенок и почему он здесь?

— Это не ребенок, это мой помощник, — ответил монстролог.

Конечно, в глазах большинства людей я был ребенком, но доктор смотрел на вещи иначе, чем большинство людей.

Бернс недоверчиво хрюкнул и изучающе посмотрел на меня из-под кустистых бровей, подергивая при этом огромным правым усом. Потом пожал плечами.

— Он там, — сказал старший детектив городской полиции. — Осторожно, скользко.

Мужчины у кровати отступили в стороны, словно раздвинув человеческий занавес. На спине в луже густеющей крови лежал Августин Скала — или то, что от него осталось. Я бы не опознал его, если бы не размер фигуры и не поношенный бушлат, потому что у Августина Скалы не было лица и не было глаз. Пустые глазницы уставились в грязно-белые плитки потолка.

Порванная рубашка открывала волосатый торс, посередине которого зияла дыра размером с блюдце. Из ее неровных краев выступала часть сердца: оно было частично оторвано, и в нем не хватало несколько больших отгрызенных кусков.

Внимание Уортропа привлекло как раз сердце. Чтобы рассмотреть его, он не раздумывая опустился на колени прямо в липкую кровь.

— Сестра обнаружила его около семи утра, — сказал Бернс.

— Куда вы забрали Чанлера? — не оборачиваясь, спросил доктор.

— Я его никуда не забирал. Доктор Чанлер пропал.

— Пропал? — Уортроп резко на него посмотрел. — Что вы имеете в виду? Куда пропал?

— Я надеялся, что это вы поможете мне ответить на этот вопрос.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался фон Хельрунг — с горящим лицом и развевающимися вокруг квадратной головы волосами.

— Пеллинор! Слава богу, ты здесь. О, это ужасно. Ужасно!

Доктор встал, его брюки были испачканы в крови Скалы.

— Фон Хельрунг, где Джон?

— Доктор Чанлер исчез, — сказал Бернс, прежде чем фон Хельрунг успел ответить, и кивнул на разбитое окно. — Мы думаем, через это.

Уортроп подошел к окну и посмотрел на землю четырьмя этажами ниже.

— Невозможно, — пробормотал он.

— Дверь была заперта изнутри, — пробурчал Бернс. — Чанлер пропал. Никакого другого объяснения нет.

— Законы природы диктуют другое, инспектор, — парировал доктор. — Если только вы не допускаете, что у него выросли крылья и он улетел.

Бернс взглянул на фон Хельрунга и коротко приказал своим людям ждать снаружи, оставив нас четверых наедине с останками Августина Скалы.

— Доктор фон Хельрунг проинформировал меня об особенностях болезни доктора Чанлера.

Уортроп всплеснул руками и сказал:

— Инспектор, Джон Чанлер страдает от физических и умственных проявлений конкретного помешательства, известного как психоз вендиго. Эта болезнь неоднократно описана в литературе…

— Да, он упоминал об этой истории с вендиго.

— Все кончено, — сурово вмешался в разговор фон Хельрунг. — Теперь он совсем ушел к аутико.

Уортроп застонал.

— Инспектор, умоляю вас не слушать этого человека. Какой человек — не говоря уже о Джоне Чанлере в его-то состоянии — мог бы упасть с четвертого этажа и при этом не получить таких травм, которые не позволили бы ему сбежать?

— Я не врач. Я знаю только, что он пропал и что единственный выход был через окно.

— Он теперь летит на сильном ветре, — объявил фон Хельрунг.

— Заткнитесь! — крикнул Уортроп, тыча указательным пальцем в лицо старика — Может, вы убедили Бернса в этом безумии, но я не хочу в нем участвовать. — Он обернулся к Бернсу. — Я хочу поговорить с сестрой.

— Она ушла домой, и сегодня ее не будет, — ответил Бернс. — Как вы можете догадаться, она пережила сильное потрясение.

— Он должен был выйти…

— Тогда он должен был стать невидимым, — парировал старший инспектор. — На этаже всегда дежурит сестра, здесь постоянно ходят врачи и санитары. Его бы увидели.

— Есть некоторые свидетельства касательно… — начал фон Хельрунг.

— Ни… слова… больше, — зарычал Уортроп на своего старого учителя. Он снова обернулся к Бернсу. — Хорошо. Я согласен допустить, что он упал и не утратил способность передвигаться. Я полагаю, что ваши люди разыскивают его; в своем состоянии он не мог далеко уйти.

В этот момент в комнату вошел мужчина — примерно того же возраста, что фон Хельрунг, но выше ростом и атлетичнее, одетый в хороший фрак и цилиндр, с пронзительными глазами и выступающим вперед подбородком.

— Уортроп! — воскликнул он, подошел прямо к доктору и дал ему пощечину.

Доктор тронул уголок рта и обнаружил на нем кровь. Удар рассек ему нижнюю губу.

— Арчибальд, — сказал он. — Я тоже рад вас видеть.

— Это вы его сюда привезли! — крикнул отец Джона Чанлера. Единственный находившийся в комнате полицейский даже не пытался вмешаться; казалось, ему нравится это представление.

— Это больница, — ответил доктор. — Обычное место для больных и раненых.

— И для вас, когда я с вами разберусь! Как вы посмели, сэр! Вы не имели права!

— Не говорите мне о правах, — отрезал Уортроп. — Ваш сын имел право на жизнь.

Старший Чанлер сердито фыркнул и развернулся к инспектору Бернсу.

— Детектив, я хочу, чтобы его нашли быстро и чтобы при этом было как можно меньше шума. Чем быстрее дело будет разрешено, тем лучше. И ни при каких обстоятельствах ни вы, ни кто-либо в вашем управлении не должны разговаривать с прессой. Я не позволю, чтобы фамилию Чанлер полоскали в дешевых бульварных газетенках!

Бернс коротко кивнул в знак согласия, с отвращением сжимая губами незажженную дешевую сигару.

— Я пристрелю любого, кто только прошепчет фамилию, сэр.

Чанлер снова обрушился на доктора:

— Всю вину я возлагаю на вас, Уортроп. Я уже говорил со своими адвокатами о вашей вопиющей небрежности в том, что касается лечения моего сына, и могу уверить вас, что расплата неминуема. Вы заплатите!

Он развернулся и стремительно вышел из комнаты. Уортроп притворно вздохнул.

— Какая трогательная забота.

Он обернулся к фон Хельрунгу.

— Мюриэл уже знает?

— Я послал с известием Бартоломью, — ответил фон Хельрунг. — Он привезет ее ко мне домой. Там она будет в безопасности.

— В безопасности? — эхом повторил монстролог. — В безопасности от чего? — Он не ждал ответа — Детектив, я на время принимаю ваше смехотворное предположение, что Джон смог уйти после падения из окна, и предлагаю закинуть ваш невод в ближайших окрестностях. Он не мог далеко уйти.

— Сначала мы должны обсудить ряд дополнительных мер, — настойчиво заговорил фон Хельрунг. — Ради безопасности ваших людей.

— Абрам, сейчас не время… — начал Уортроп.

— Его нельзя убить обычными пулями, — сказал фон Хельрунг, не обращая на него внимания. — Они должны быть серебряными, и стрелять надо только в сердце. Вы можете набить его голову двадцатью пулями и все же не свалить. Оно спряталось до наступления ночи. Ищите на возвышенных и в безлюдных местах, но не ограничивайте поиски ближайшими окрестностями. Оно может быть уже за много миль отсюда. Не жалейте людей, задействуйте всех годных полицейских. Я бы также предложил подключить национальную гвардию штата.

Бернс хрюкнул.

— Я не могу мобилизовать весь штат Нью-Йорк, доктор фон Хельрунг. Вы слышали мистера Чанлера. Я должен привлекать как можно меньше внимания.

— Ах, бог мой! — вскричал доктор. — Да вы можете найти его за пять минут с одним полицейским и ищейкой!

— Я оставляю это на ваше усмотрение, инспектор, — сказал фон Хельрунг, как будто не слыша Уортропа, — но вам следует заняться делом со всей возможной поспешностью. Следующие несколько часов критически важны. Оно должно быть найдено до наступления ночи.

От этой директивы у Бернса широко открылись глаза.

— Почему? Что случится ночью?

— Оно начнет охотиться. И не прекратит охоту. Оно не сможет остановиться, потому что теперь его гонит голод. Оно будет убивать и есть, пока кто-нибудь не убьет его.

Доктор запальчиво затряс головой и обратился к Бернсу.

— Но перед тем как вы приступите к делу, детектив, предлагаю вам поговорить с лечащим врачом и просветиться насчет физического состояния Джона…

— Оно не такое уж беспомощное, если он смог справиться со Скалой, — торжествующе заметил фон Хельрунг. — А как насчет скорости? Когда ночная сестра навестила Джона в конце своей смены, Скала был жив и здоров. А через семь минут вошла ее сменщица и увидела это.

— Это ничего не доказывает, фон Хельрунг.

— Нет? Смертельно ранить человека вдвое больше себя, вырвать ему сердце, глаза и лицо — и все это за семь минут! Я бы этого не смог. А вы?

— Я бы точно смог.

— Очень интересно, — вмешался Бернс, скривив рот с зажатой сигарой в угрожающей улыбке. — Вы, монстрологи, похоже, очень талантливы?

Фон Хельрунг настаивал, чтобы доктор поехал с ним к нему домой.

— Там Мюриэл. Вы ей сейчас нужны, Пеллинор, — сказал он, но Уортроп отказывался ехать, пока не обследовал проход, через который, по уверениям Бернса, сбежал Чанлер. Он не нашел ничего, что могло бы подтвердить его возражения против абсурдного предположения, что здесь и был осуществлен побег. Как будто у Чанлера каким-то образом выросли крылья, и он просто улетел. Уортроп заметил в футе от окна водосточную трубу.

— Может, он по ней вскарабкался на крышу, — задумчиво сказал он.

— По вашей же логике, это невозможно, — заметил фон Хельрунг. — Если он так слаб, как вы говорите, Пеллинор.

Монстролог вздохнул.

— Вы его обследовали, фон Хельрунг. Как и я, вы знаете, до какой степени он слаб. Не могу понять, почему вы отдаете предпочтение странному объяснению перед рациональным. Что с вами случилось? Не было ли у вас травмы головы? Не находитесь ли вы под действием наркотика? Почему вы упорствуете, Meister Абрам, в своем странном и совершенно сбивающем с толку поведении? Просто неловко слушать, как вы лепечете представителю властей о серебряных пулях и о людях, летающих по ветру, как ласточки.

— Времена меняются, и мы должны меняться вместе с ними, Пеллинор, иначе нам грозит вымирание.

— Наука связана с прогрессом, фон Хельрунг. А то, о чем вы говорите, принадлежит нашему суеверному прошлому. Это шаг назад.

— Скажем так: на небесах и на земле есть много такого, что вам с вашей философией даже не снилось.

Монстролог фыркнул. Он поскреб подошвой ботинка о тротуар, и с нее отскочили осколки разбитого окна.

— Моя философия не простирается так далеко, Meister Абрам. Небеса я оставляю теологам.

— Если так, то мне жаль вас, mein lieber Freund. Если теологи правы — и если я сейчас прав, — то вас ждет раскаяние.

Уортроп бросил на него быстрый взгляд, но печально улыбнулся.

— Я уже с ним живу, — сказал он.

Оглавление

Обращение к пользователям